«Уильям Хиклинг Прескотт»

В прекрасном городе, еще недавно пребывавшем в безопасности и покое, теперь царили сплошной хаус и суматоха. Стоны умирающих, исступленные мольбы побежденных о пощаде смешивались с громкими боевыми кличами испанцев, топтавших своих врагов, и пронзительным свистом тласкаланцев, которые давали волю долго сдерживаемой злобе давнего соперничества. Беспорядок усиливался непрекращающимся треском мушкетов и грохотом падающих балок, поднимавших столб пламени, который затмевал ровный свет утра, создавая в целом жуткое смешение зрелищ и звуков, превратившее Священный город в настоящий паноптикум».

Это живописное описание, которое заслуживает сравнения с описанием разгрома при Каннах у Ливия, показывает Прескотта в его лучшем проявлении. В нем он избавился от всяких следов формализма и неторопливого спокойствия. Он воодушевлен. Короткие, нервные предложения, стремительность повествования, быстрый натиск событий взбадривают читателя и наполняют его истинным боевым духом. Совсем иной характер носит рассказ о вступлении испанской армии в Мехико в качестве гостей Монтесумы и о великолепном городе, который предстал перед их взорами: широкие улицы с твердым цементным покрытием, пересекающие их каналы, внутреннее озеро, затененное тысячами каноэ, огромные рынки, долгая перспектива белоснежных особняков, внутренние портики которых были украшены порфиром и яшмой, а фонтаны с кристально чистой водой били ключом и сверкали в лучах солнца. Памятна также сцена унижения Монтесумы, когда он, прибыв как друг в расположение испанцев, оказывается закованным в цепи, как раб; и другая сцена, не менее тягостная, где павший монарх появляется на стенах и умоляет свой народ прекратить насилие, в ответ на что слышит лишь насмешки, оскорбления и град камней.

Но самым впечатляющим и незабываемым остается рассказ о «ночи печали» (noche triste) — о том, как испанская армия и их индейские союзники молча и глухой ночью ускользали из города, в который совсем недавно они вошли с таким парадным видом.

«Ночь была облачной, а моросивший без перерыва дождь усиливал темноту. Большая площадь перед дворцом опустела — впрочем, такой она была со времени падения Монтесумы. Уверенно и как можно тише испанцы двигались по большой улице Тлакопан, которая еще недавно оглашалась шумом битвы. Вокруг царила полная тишина, и лишь изредка попадавшиеся одинокие трупы или темные груды тел напоминали о прошлом, недвусмысленно указывая, где борьба была наиболее яростной. Проходя мимо переулков и проходов, выходивших на главную улицу, или вглядываясь в каналы, чья гладкая поверхность мерцала подобием черного блеска сквозь ночную темноту, они легко воображали, что различают теневые силуэты врагов, затаившихся в засаде и готовых броситься на них. Но это была лишь иллюзия, и город спал, не потревоженный даже долгим эхом конского топота и хриплым грохотом артиллерии и обозов. Наконец посветлевшее пространство за темной линией зданий показало авангарду армии, что они выходят на открытую дамбу. Они вполне могли поздравить себя с тем, что таким образом избежали опасностей штурма в самом городе и что короткое время доставит их в сравнительную безопасность на противоположный берег. Но мексиканцы спали не все.

Когда испанцы приблизились к месту, где улица выходила на дамбу, и готовились перекинуть переносной мост через незащищенный проем, представший их взорам, несколько индейских часовых, выставленных здесь, как и у других подступов к городу, подняли тревогу и бежали, призывая соплеменников своими криками. Жрецы, несли ночную стражу на вершинах теокалли, мгновенно услыхали весть и затрубили в раковины, в то время как огромный барабан в опустевшем храме бога войны издал те торжественные звуки, которые раздавались лишь в годину бедствий и отзывались эхом в каждом уголке столицы. Испанцы поняли, что нельзя терять времени... Прежде чем они успели пройти через узкий проход, посмерлся нарастающий гул, похожий на шум могучего леса, раскачиваемого ветрами. Он становился все громче и громче, а на темных водах озера послышался плеск множества весел. Затем полетели первые камни и стрелы, падавшие наугад среди спешащих войск. С каждой минутой они падали все быстрее и яростней, превращаясь в ужасную бурю, а самые небеса разрывались от воплей и боевых кличей мириадов бойцов, которые, казалось, в один миг заполнили сушу и озеро!»

Какой читатель этого отрывка сможет забыть зловещую, меланхоличную ноту того великого военного барабана? Это одно из самых навязчивых воспоминаний во всей литературе — подобно окровавленным рукам виновной королевы в «Макбете», следу ног на песке в «Робинзоне Крузо» или холодному, безрадостному смеху безумной женщины в «Джейн Эйр».

Еще один удивительно живой эпизод — тот, в котором описывается последняя великая мука при отступлении из Мехико. Разбитые остатки армии Кортеса медленно плетутся к побережью, обессиленные голодом и усталостью, лишенные оружия, которое они выбросили во время бегства, и преследуемые смуглолицыми врагами, которые кружат вокруг них, выкрикивая с угрозой: «Торопитесь! Скоро вы окажетесь там, где вам не спастись!»

«Когда армия поднималась по горным кручам, замыкающим Отомпанскую долину, дозорные доложили, что по ту сторону лагерем расположились крупные силы, которые, судя по всему, поджидают их приближения. Это сообщение вскоре подтвердилось собственными глазами, когда, перевалив через гребень сьерры, они увидели раскинувшееся внизу огромное войско, заполнившее всю долину и из-за белых хлопчатобумажных доспехов воинов казавшееся покрытым снегом... Куда хватало глаз, виднелись щиты и развевающиеся знамена, причудливые шлемы, леса сияющих копей, яркие перьевые доспехи вождя и грубые хлопчатобумажные панцири его воинов, — все сливалось в диком беспорядке и колыхалось взад и вперед, словно волны бурного океана. Это было зрелище, способное внушить трепет даже самому отважному сердцу среди христиан, и этот страх усиливался надеждой на скорое достижение дружественной земли, которая положит конец их утомительному паломничеству. Даже Кортес, сопоставляя грандиозную силу перед ним с собственными уменьшившимися отрядами, истощенными болезнями, голодом и усталостью, не мог избавиться от мысли, что пробил его последний час» [33].

Но «Завоевание Мексики» достигает столь редкой степени совершенства не только в живописном повествовании и описании событий. Здесь, как нигде больше, Пресконту удалось обрисовать характеры. Все главные действующие лица его великой исторической драмы не только живут и дышат, но они так же отчетливо различимы, какими должны были быть в жизни. Кортес и его лейтенанты — это личности, с которыми мы действительно знакомимся на страницах Прескотта, точно так же как на страницах Ксенофонта мы узнаем Клеарха и тех авантюрных полководцев, которые подобно Кортесу проникли в сердце великой империи и столкнулись с варварами в бою. Сравнение Ксенофонта и Прескотта вполне естественно, и оно было сделано вскоре после выхода в свет «Фердинанда и Изабеллы» английским ценителем мистером Томасом Гренвиллом. Навестив этого джентльмена однажды, мистер Эверетт застал его в библиотеке за чтением «Анабасиса» Ксенофонта в оригинале на греческом языке. Мистер Эверетт сделал какое-то мимолетное замечание о достоинствах этой книги, на что мистер Гренвилл, поднимая том «Фердинанда и Изабеллы», произнес: «Вот книга куда превосходящая» [34].

Ксенофонт создавал портреты персонажей по-своему, лаконично и сухой кистью; тем не менее Клеарх, Проксен и Меннон различаются между собой не более тонко, чем Кортес, Сандоваль и Альварадо. Кортес весьма реален — дерзкая, воинственная фигура, идеальный человек действия, галантный в манерах и мощного телосложения, неутомимый, уверенный в себе и обладающий магическим влиянием на всех, кто оказывается рядом с ним; он также наделен поистине испанской хитростью и не лишен оттенка испанской жестокости. Сандоваль — истинный рыцарь: верный, преданный своему вождю, мудрый и абсолютно надежный. Альварадо — безрассудный ландскнехт: дерзкий до отчаяния, вспыльчивый, непостоянный и страстный, но со всеми своими недостатками он вызывает симпатию, точно так же как заставлял ацтеков восхищаться его бесстрашием и прямотой. Противопоставленный этим трем блестящим фигурам меланхоличный образ Монтесумы предстает окруженным с самого начала мраком надвигающейся судьбы. Он напоминает какого-то героя греческой трагедии, обреченного на гибель и остро сознающего это, но тщетно борющегося против велений неумолимого рока. Мы вспоминаем его таким, каким он описан в момент, когда голова испанского солдата была отрублена и послана ему.

«Она была необычайно крупной и покрытой волосами; и когда Монтесума вглядывался в свирепые черты, ставшие еще более жутко из-за смерти, ему казалось, что он видит в них мрачные черты суженых разрушителей его дома. Он содрогнулся и отвернулся, приказав вынести ее из города и не приносить в жертву у алтаря ни одного из его богов» [35].

Контраст между этим мечтательным, суеверным, нерешительным, почти женоподобным правителем и его преемником Гуатемоцином прописан блестяще. Яростный патриотизм Гуатемоцина, его ненависть к испанцам, свирепость в бою и упорное нежелание сдаваться показаны с непревзойденным искусством, но так, что вызывают симпатию к нему, не отталкивая при этом от тех, кто его победил. Оттенок сентиментальности искусно вплетен во все повествование о Завоевании благодаря тому, как Прескотт подошел к отношениям Кортеса и индейской девушки Марины. Здесь мы находим интересное свидетельство врожденной чистоты ума и мысли Прескотта, поскольку он несомненно идеализировал эту девушку и затушевал — или во всяком случае обошел очень легко — ту правду, которую Берналь Диас, напротив, излагает с прямолинейной грубостью сквернословящего старого солдата [36]. Ни один читатель страниц Прескотта не догадался бы, что Марина была любовницей других мужчин до Кортеса. Мы также не находим у него ни намека на то, что Кортес в конце концов устал от нее и сбыл с рук одному из своих капитанов, которого напоил, чтобы тот согласился пройти через формальности брака с ней. В повествовании Прескотта она прелестна, изящна, великодушна и верна; единственный намек на ее прежнюю жизнь содержится в утверждении, что «у нее были свои ошибки» [37]. Для читателей она в некотором роде героиня Завоевания — нежная, любящая спутница Конкистадора, разделяющая его опасности или предотвращающая их и нередко смягчающая своим влиянием суровость его характера. Другой пример деликатности ума Прескотта обнаруживается в том, как он быстро проскальзывает мимо темы положения женщин у ацтеков, хотя его испанские источники были донельзя откровенны на этот счет. Были, следовательно, вещи, от которых Прескотт инстинктивно отстранялся и в которых позволял своей чуткой скромности смягчать и облагораживать правду.

Упоминание об этом обстоятельстве заставляет обратиться к часто дискутируемому вопросу о том, в какой мере «Завоевание Мексики» можно считать правдивой историей. История ли это вообще или же, как утверждают некоторые, исторический роман? Следует ли классифицировать ее наряду с трудами Ранке и Паркмана, блеск стиля которых полностью совместим со щепетильной верностью историческим фактам, или мы должны рассматривать ее на грани романов, построенных на историческом материале, — таких книг, как «Айвенго», «Гарольд» и «Саламбо»? В годы, непосредственно следующие за публикацией, великий труд Прескотта воспринимался как несомненно точный. Внушительный свод сносок, глубокое знакомство с испанскими хрониками и безоговорочное одобрение современных историков внушили публике безоговорочную веру. Затем тут и там стал поднимать голову скептик, ставящий под сомнение не добросовестность Прескотта, а ценность самих источников, на которых строилась история Прескотта. На самом деле задолго до времен Прескотта отчеты и рассказы конкистадоров частично подвергались сомнению. Еще в XVIII веке иезуитский миссионер Лафито в трактате, опубликованном в 1723 году [38], с большой проницательностью обсудил некоторые вопросы американской этнологии в духе научного критицизма; а позже в том же столетии Джеймс Адаир собрал ценный материал в этой же области знания [39]. Еще раньше испанский иезуит Хосе де Акоста опубликовал трактат, в котором заметны следы критического метода [40]. Опять же, Робертсон в своей «Истории Америки» (к слову, книге, которую Прескотт изучал весьма тщательно) демонстрирует независимость позиции и проницательность, которые выражаются в определенном несогласии со многим из того, что было записано испанскими летописцами. Подобная критика, с которой выступали эти и другие обособленные авторы, была направлена против той части принятой традиции, которая касается ацтекской цивилизации. Прескотт, следуя свидетельствам Ла Касаса, Эрреры, Берналя Диаса, Овьедо, самого Кортеса и автора, известного как конкистадор анонимо (conquistador anonimo), просто взвешивал утверждения одного против другого, стремясь примирить расхождения в их показаниях и склоняясь к одному из них в зависимости от кажущегося перевеса вероятности. Однако он не увидел в этих расхождениях ключа, который мог бы привести его, как это позже произошло с другими, к более четкому пониманию реальных фактов. Поэтому он нарисовал для нас Мехико Монтесумы в великолепных тонах, видя в нем великую империю, обладающую цивилизацией, столь же блестящей, сколь и у Западной Европы, и демонстрирующую политическую и социальную систему, сравнимую с той, что была известна европейцам. Великолепие и богатство этой воображаемой империи действительно служили необходимым фоном для его рассказа о Завоевании. Это была сценическая декорация, которая возвышала подвиги конкистадоров до высокого и почти эпического уровня.

Первая серьезная попытка напрямую поставить под сомнение точность этого описания была предпринята американским писателем мистером Робертом А. Вильсоном. Вильсон был энтузиастом-любителем, проявлявшим особый интерес к этнологии американских индейцев. Он путешествовал по Мексике. Он кое-что знал об индейцах наших западных территорий и читал испанских летописцев. Результатом его наблюдений стало полное неверие в традиционную картину ацтекской цивилизации. Поэтому он задался целью разрушить ее и предложить взамен нечто иное, основанное на собранных им фактах и сформулированных им теориях. Опубликовав предварительный трактат, привлекший некоторое внимание, он написал объмистый том под названием «Новая история завоевания Мексики» [41]. Во введении к этой книге он заявляет, что его визит в Мексику пошатнул его веру «в те испанские исторические романы, на которых мистер Прескотт построил свое великолепное сказание о завоевании Мексики». Он добавляет, что депеши Кортеса являются единственным ценным письменным источником, и что они состоят из двух разных частей: во-первых, «точного изложения приключений, во всем согласованного с топографией региона, где они происходили»; и во-вторых, «массы постороннего материала, по-видимому, заимствованного из басен мавританской эпохи ради эффекта в Испании». «Он отличился и заслужил репутацию... искусного вождя в индейской войне не в великих сражениях, а в череде быстрых стычек». Вильсон пытается показать, во-первых, что ацтеки были лишь ветвью американской индейской расы; что их нравы и обычаи в целом соответствовали нравам более северных племен; что происхождение всей расы было финикийским; и что испанский рассказ о ранней Мексике почти полностью вымышлен. Говоря о различных историках Завоевания, он упоминает Прескотта следующими словами:

«Остается более деликатная обязанность — свободно высказаться об американце, чей успех на литературном поле возвел его в высший ранг. Его таланты не только обессмертили его самого — они добавили новое очарование теме его историй. Он проявил веру, потратив целое состояние в начале своего предприятия на покупку книг и рукописей, касающихся "Испанской Америки". Это были те материалы, из которых он выстроил две свои истории двух коренных империй — Мексики и Перу. Во время написания этих трудов он не мог иметь ни малейшего представления об обстоятельствах появления его испанских источников или о внешнем давлении, придавшем им столь специфическую форму и характер. Он вряд ли мог понять ту особенность организации испанского общества, при которой одно мнение может единообразно выражаться публично, в то время как интеллектуальные классы тайком придерживаются диаметрально противоположных взглядов. Он действовал во всем с абсолютной добросовестностью; и если при последующей проверке его источники оказались баснословными плодами испано-арабской фантазии, он в этом не виноват. Они были эталонами, когда он ими пользовался, — достаточным оправданием его поступков. "Этот прекрасный мир, в котором мы живем, — говорил восточноиндийский философ, — покоится на спине могучего слона; слон стоит на спине чудовищной черепахи; черепаха покоится на змее, а змея — ни на чем". Именно так стоят литературные памятники, созданные мистером Прескоттом. Это замки на облаке, отражающем восточный рассвет на западном горизонте».

Эта книга появилась в год смерти Прескотта, и он сам не оставил на нее никаких публичных отзывов. Однако была написана очень резкая рецензия кем-то, кто не подписал своего имени, но несомненно был очень близок к Пресконту [42]. Автор этой рецензии без труда показал, что Вильсон был крайне небрежным исследователем; что он во многих отношениях не знал тех самых авторитетов, которых пытался опровергнуть; и что как писатель он был действительно весьма сырым. Некоторые части этой статьи можно процитировать главным образом потому, что в них суммируются те положения мистера Вильсона, которые представляли реальную важность. Первый абзац также представляет собой некоторый личный интерес.

«Прямо и сознательно, как мы покажем ниже, он воспользовался трудами мистера Прескотта до такой степени, которая требовала самой полной "благодарности". Никакой благодарности не выражено. Но мы просим мистера Вильсона ответить, не было ли иных причин говорить об этом выдающемся писателе если не с пиететом, то по крайней мере с уважением. Он сам сообщает нам, что между ними существовали "самые дружеские отношения". Если мы не ошибаемся, мистер Вильсон начал переписку с того, что скромно попросил одолжить собрание трудов мистера Прескотта по мексиканской истории, дабы написать опровержение труда последнего по истории Завоевания. Излишне говорить, что полученные им ответы были вежливыми и любезными. Ему сообщили, что хотя постоянное использование коллекции самим владельцем для исправления собственной работы не позволяет выполнить эту просьбу полностью, любые конкретные книги по его выбору будут ему высланы, и если он пожелает посетить Бостон, ему будут предоставлены все возможности для продолжения изысканий. Это приглашение мистер Вильсон счел нужным отклонить. Заготовленные для отправки ему книги он так и не забрал. Тем временем он обнаружил, что "американская точка зрения" не требует изучения "исторических источников". Мы сожалеем, что это также сделало излишним знакомство с обычаями цивилизированного общества. Тон, в котором он отзывается о своем выдающемся предшественнике, порой забавен своей самоуверенностью, а порой отвратителен наглостью и грубостью. Он признает добросовестность мистера Прескотта в использовании материалов. Использовать их правильно ему помешали лишь невежество и отсутствие должной квалификации. "Его незнакомство с индейским характером вызывает крайнее сожаление". Сам мистер Вильсон, как он уверяет, обладает неоценимым преимуществом быть сыном приемного члена племени ирокезов. Более того, "его предки на протяжении нескольких поколений жили возле индейского агентства в Черри-Вэлли, на патенте Вильсона, хотя родился он в деревне Куперстаун". Мы замечаем пристрастие автора к инвертированному стилю композиции, приобретенное, вероятно, в ходе долгого изучения аборигенного красноречия. Даже без подобных доказательств и без его собственных утверждений было бы несложно, по нашему мнению, догадаться о его знакомстве с речевыми оборотами, принятыми среди варварских народов...

Мистер Вильсон... обнаружил на основе собственных наблюдений — единственного источника знаний, если его можно так назвать, на который он готов полагаться, — что оджибве и ирокезы являются дикарями, и справедливо рассуждает, что их предки должны были быть дикарями. Из этих предпосылок, без какого-либо хода рассуждений, он сразу делает вывод, что ни в одной части Америки коренные жители никогда не могли жить иначе как в состоянии дикости. Отсюда он заявляет, что во всех высказываниях о них всё «должно быть отвергнуто, если оно не согласуется с устоявшимися чертами характера индейцев». Древняя мексиканская империя, по его версии, представляла собой не что иное, как один из тех союзов племен, с которыми прекрасно знаком читатель ранней истории Новой Англии. Знаменитый город Мехико был «индейской деревней высшего класса» — такой, надо надеяться, какую автор увидел во время визита к массасаугам, где к своему огромному удивлению обнаружил людей «одетых и в здравом уме». Ацтеки, рассуждает он, не могли строить храмы, ибо ирокезы не строят храмов. Ацтеки не могли быть идолопоклонниками или приносить человеческие жертвы, ибо ирокезы не являются идолопоклонниками и не приносят человеческих жертв. Ацтеки не могли быть подвержены каннибализму, ибо ирокезы никогда не едят человеческое мясо, если только к этому их не принудит голод. Именно это мистер Вильсон имеет в виду под «американской точкой зрения»; те же, кто принимает его взгляды, могут считать весь вопрос решенным без всяких дебатов»...

«Если по призыву мистера Вильсона мы отвергнем как маловероятную череду событий, подкрепленных куда более вескими доказательствами, чем те, что могут быть приведены в пользу завоеваний Александра, крестовых походов или нормандского завоевания Англии, то чему же, позвольте спросить, он призывает нас верить? Его скептицизм, как это часто бывает, служит мерой его доверчивости. Он утверждает, что Кортес — величайший испанец XVI века, человек, мало знакомый с книгами, но одаренный гигантским гением и всеми качествами, необходимыми для успеха в воинских предприятиях и приключениях, — был настолько переполнен рыцарскими романами и предвзятыми воспоминаниями о войнах Испании с мусульманами, что видел в Новом Свете лишь дубликаты тех войн; что его раскаленное воображение превращало вигвамы во дворцы, индейские деревни — в города наподобие Гранады, болота — в озера, а племя дикарей — в империю цивилизованных людей; что среди трудностей и опасностей, которые, даже по версии мистера Вильсона, должны были напрячь все его силы до предела, он занимался главным образом сочинением лжи с целью обмана своего императорского господина и всех жителей христианского мира; что, хотя у него было множество могущественных врагов среди соотечественников, врагов, находившихся в положении, позволяющем узнать правду, его заявления прошли незамеченными и неопровергнутыми с их стороны; что многочисленные искатели приключений и исследователи, шедшие по его следам, вместо того чтобы разоблачать фальшь его рассказов и описаний, находили выгоду в украшении повествования».

Разумеется, книга Вильсона была в высшей степени ненаучной — с ее финикийскими теориями, оценкой испанских источников информации и всевозможным невежеством во многих вопросах. Тем не менее ее автор случайно наткнулся на крупицу истины, которую не могла поколебать никакая насмешка и которая оказалась плодотворной для исследователя совершенно иного толка. Им оказался мистер Льюис Генри Морган — знаковое имя в истории американских этнологических исследований. Будучи молодым человеком, Морган заинтересовался американскими индейцами, и этот интерес перерос в совершенно необычайный энтузиазм. В конце концов это привело его к тому, что он провел долгое время среди ирокезов, изучая их племенную организацию и социальные явления. Полученные знания он воплотил в книге под названием «Лига ирокезов» [43], поистине эпохальном труде, хотя сам автор в то время совершенно не подозревал о его далеко идущем значении. В этой книге с большой точностью и тщательностью описывались формы правления, социальная организация, нравы и обычаи ирокезов. Семь лет спустя Морган случайно столкнулся с лагерем индейцев оджибве и к своему удивлению обнаружил, что их племенные обычаи практически идентичны обычаям ирокезов. Пока это совпадение было свежо в памяти, Морган прочитал иконоборческую книгу Вильсона о Мексике. Высказанная Вильсоном мысль о том, что ацтекская цивилизация по сути была той же, что и у северных племен краснокожих индейцев, во многом способствовала кристаллизации гипотезы, которая ныне окончательно утвердилась как факт.

Тем, кто не желает читать длинную череду монографий и несколько объемных томов ради постижения того, что современные этнологи считают истиной о Древней Мексике, суть принятой доктрины может показаться несколько занятной в статье мистера Моргана, написанной с критикой труда Г. Х. Банкрофта «Коренные расы Тихоокеанских штатов». Статья мистера Моргана называется «Обед Монтесумы» [44]. В ней кратко утверждается, что ацтеки были лишь ветвью той же Краснокожей Расы, которая расселилась по всему Американскому континенту; что их формы правления, их обычаи и занятия не отличались по своему типу от порядков ирокезов, оджибве или любых других североамериканских индейских племен. Эти институты и обычаи не имели аналогов среди цивилизованных народов и не могли в те времена быть объяснены на языке, понятном современным им европейцам. Следовательно, когда испанцы под предводительством Кортеса обнаружили в Мексике определенную и полностью развитую форму цивилизации, вместо того чтобы изучать ее в предположении, что она может отличаться от их собственной, они описали ее, как удачно выразился мистер А. Ф. Банделье, «в терминах сравнения, выбранных из типов, доступных ограниченному кружу знаний того времени» [45]. Так они увидели в Монтесуме «императора», окруженного «королями», «принцами», «знатью» и «генералами». Его резиденция казалась им императорским дворцом. Его образ жизни демонстрировал великолепный и строгий этикет европейского монарха с камергерами, придворными шутами, пажами, секретарями и дворцовой стражей. Рассказывая обо всем этом, первые испанские наблюдатели были абсолютно честны, хотя в своем энтузиазме и добавили немало штрихов литературного колорита. Их хроники сопоставимы с записками английских исследователей, которые в Новой Англии думали, что нашли «королей» среди пекуотов и наррагансеттов, а в Виргинии воспринимали Похавата как «императора», а Покахонтас — как «принцессу». То, что испанцы, подобно англичанам, писали в невежественной добросовестности, а не из желания обмануть, подтверждается тем фактом, что они действительно фиксировали обстоятельства, которые даже тогда при критическом изучении указали бы на ложность их общего убеждения. Так, подчеркивает мистер Банделье, испанцы рассказывают об ацтеках, что те обладали огромными богатствами, возводили великие дворцы и приобрели как научные знания, так и художественное мастерство, тогда как в механических приспособлениях оставались на уровне дикарей, используя камень и кремень для орудий и оружия, изготавливая гончарные изделия без гончарного круга и выткав сложные узоры исключительно с помощью ручного ткацкого станка. Столь же противоречивы утверждения о том, что ацтеки были мягкими, кроткими, добродетельными и добрыми, и в то же время приносили в жертву пленных с самыми дикими обрядами, вели войны ради новых жертв для жертвоприношений, рассматривали брак как сделку и считали целомудрие обузой [46]. Еще большие противоречия обнаруживаются в испанских описаниях ацтекского правления. Например, Монтесума живописуется как абсолютный правитель, чье одно имя вызывало трепет и благоговение на всем пространстве его обширных владений; и в то же время фиксируется, что еще при жизни он был смещен Гуатемоцином; даже Акоста отмечает существование совета, без согласия которого нельзя было предпринять ничего важного. На самом деле под действием растворителя критики мистера Моргана великолепная ацтекская империя Кортеса и Прескотта сжимается до весьма скромных пропорций. Монтесума превращается из наследственного монарха в выборного вождя. Его владения превращаются в территорию размером примерно с штат Род-Айленд. Его столица предстает крепостью, выстроенной посреди болот и окруженной домами с плоскими крышами из саманного кирпича (adobe); его же «дворец» оказывается огромным общинным домом, сложенным из камня и извести и населенным его сородичами по роду, объединенными в одно хозяйство. Великолепный пир, который испанцы описывают столь сладострастно — восседающий на троне царь, которому прислуживают прекрасные женщины и стряпчие, преклоняющие колени и не смеющие поднять глаза, золотые и серебряные блюда, красные и черные чолуланские сосуды, наполненные пенистым шоколадом, «древние лорды», ожидающие на расстоянии, оркестр из флейт, тростниковых дудок, рогов и литавр и три тысячи стражников снаружи, — все это превращается Морганом в нечто вроде варварского буфета-закусочной с присевшим на корточки на полу Монтесумой, окруженным родственниками в набедренных повязках, который вкушает пищу, приготовленную на общей кухне, разделенную из общего котла и съеденную из глиняной миски.

Однако не нужно поддаваться столь полному разочарованию, какое мистер Морган стремится навязать нам в этой статье. Еще более свежие исследования, такие как труды Бринтона, Макги и Банделье, вернули часть престижа, который Кортес и его последователи приписывали древним мексиканцам. Хотя ацтеки были весьма далеки от монархической формы правления, их общество было устроено совсем иначе, чем любое европейское сообщество, и их следует изучать просто как одно из ответвлений расы краснокожих индейцев, они были едва ли столь примитивными, какими хотел бы представить их мистер Морган. Они отличались от своих более северных сородичей, конечно, не по сути, а в очень значительной степени по степени развития. Хотя нам приходится заменять дворец общинным домом, короля — военным вождем, а феодальную систему — племенной организацией, перед нами все равно остается великий и интересный народ, полностью организованный, богатый, воинственный и весьма искусный в собственных ремеслах. В архитектуре, ткачестве, работе по золоту и серебру, а также в гончарном деле они достигли художественных чудес. Их инстинкт декоративности привел к результатам, оправдывавшим восхищение их завоевателей. Их столица, пусть она и не была тем огромным городом, который видели испанцы, кишащим огромным населением, представляла собой тем не менее впечатляющее собрание особняков, больших и малых, чья снежная белизекность на фоне зелени и проблесков воды вполне могла поразить воображение европейских странников. Если в общинных домах и не было «золотых куполов» восточной фантазии Дизраэли, то они не были и теми «грязевыми хижинами», о которых рассказывает Вильсон. Если Монтесума не был точным подобием западного Карла Пятого, то его не следует считать и более ранним Сидящим Быком.

Итак, в той мере, в какой нам приходится корректировать те главы Прескотта, которые описывают Мехико Кортеса, эта коррекция заключается главным образом в простой смене терминологии. Следуя испанским хроникам, он точно воспроизвел именно то, что испанцы видели или думали, что видели, в старом Теночтитлане. Он смотрел на все их глазами; и те ошибки, которые он допустил, были теми же ошибками, которые совершали они, находясь в великом пуэбло (pueblo), бывшем для них ареной стольких страданий и столь великого окончательного триумфа. Когда Прескотт писал, на свете не было человека, который мог бы ему возразить. Его рассказ представляет собой наиболее точную информацию, доступную в то время. Как удачно выразился мистер Торп: «Ни один историк не несет ответственности за неиспользование не открытых доказательств. Прескотт писал из архивов Европы... с европейской стороны. Если кто-то хочет узнать, как Старый Свет впервые понял Новый, он будет читать Прескотта». Даже Морган, заходящий в своей разрушительной критике дальше любого другого авторитетного писателя, признает, что Пресконту и его источникам «можно доверять во всем, что касается действий испанцев, поступков и личных характеристик индейцев; во всем, что касается их оружия, орудий и утвари, тканей, пищи и одежды, а также вещей подобного рода». Лишь в том, что касается их правительства, социальных отношений и образа жизни, повествование нуждается в частичной переделке. Справедливости ради стоит отметить, что сам Прескотт в своих предварительных главах об ацтеках далек от догматизма. Его утверждения делаются с явной оговоркой, и он признает как сложность темы, так и свои сомнения относительно окончательности того, о чем он рассказывает. Даже в своих описательных пассажах он опасается, как бы бурное воображение испанских летописцев не заставило их чересчур ярко осветить увиденное. Так, завершив изложение сведений о домохозяйстве Монтесумы и ацтекском «дворе», почерпнутых со страниц Берналя Диаса, Торибио и Овьедо, он смягчает их пышность следующим предложением [47]:

«Такова картина домашнего уклада и образа жизни Монтесумы, обрисованная Конкистадорами и их ближайшими последователями, обладавришими лучшими источниками информации; возможно, излишне приукрашенная из-за склонности к преувеличениям, естественной для тех, кто впервые стал свидетелем зрелища столь поразительного для воображения, столь нового и неожиданного».

А в сноске на той же странице он прямо предостерегает студента-историка от фантастических глав испанцев, писавших поколением позже, сравнивая их рассказы с сюжетами из «Тысячи и одной ночи».

Отбросив же отдельную тему ацтекской этнологии и племенной организации, остается посмотреть, насколько остальная часть истории Завоевания Прескотта выдержала испытание современной критикой. Здесь человек оказывается на более твердой почве, и можно с полной уверенностью утверждать, что точность Прескотта не может быть оспорена во всем, что существенно для исторической правды. Его тщательное использование источников и прекрасное суждение при сверке одних свидетельств с другими остаются вне сомнений. Нарекания вызвал лишь один аспект. Стремление использовать любую возможную помощь побуждало его добывать — часто с большим трудом и за большие деньги — документы или копии документов, дотоле недоступные исследователю. В этом он действовал в духе истинно научного ученого. Но порой сама редкость этих новых источников заставляла его придавать им чрезмерную ценность. Кое-где он следовал им в ущерб более доступным источникам, даже когда последние заслуживали абсолютного доверия. В этом мы находим нечто от страсти коллекционера, и время от времени в мелочах это приводило его к ошибкам [48]. Так, в определенных отсавках, касающихся плавания Кортеса из Гаваны, Прескотт неверно изложил курс, выбранный лоцманом, как и в случае с экспедицией из Сантьяго-де-Куба [49]; он ошибается, потому что следовал рукописной копии Хуана Диаса, упустив из виду очевидно правильные и последовательные отчеты Берналя Диаса и других классических летописцев. В его повествовании есть схожие, хотя и столь же маловажные просчеты, проистекающие из той же причины. Однако ни один из них не затрагивает основную точность его текста. Его шедевр и поныне остается в своей основе непоколебимым, верным и блестящим панорамным полотном удивительного исторического эпизода. Те, кто склонны сомневаться в его достоверности, делают это не потому, что могут привести веские основания для сомнений, а, возможно, из-за романтического колорита, которым Прескотт пропитал все повествование, из-за того, что оно увлекательно, как роман, и потому, что он обладал искусством превращать плоды кропотливых изысканий в непреходящий памятник чистой литературы.

ГЛАВА IX «ЗАВОЕВАНИЕ ПЕРУ» — «ФИЛИПП II»

«Завоевание Перу» в массе своей писалось быстрее, чем любая другая историческая книга Прескотта. Большая часть материала, необходимого для нее, была получена во время его более ранних штудий, и с этим материалом он был хорошо знаком к моменту начала работы. Книга эта, как он сам ее характеризовал, действительно была pendant (парой) к «Завоеванию Мексики». Если бы последняя работа не была написана, вполне вероятно, что «Завоевание Перу» сейчас признавалось бы самым популярным трудом Прескотта. К несчастью, она неизменно подвергается сравнению с другой, более масштабной книгой, и потому относительно проигрывает. Во-первых, при таком сравнении она выглядит скорее несовершенной репликой «Мексики», нежели самостоятельной историей. Сама тема по своей природе такова же, а потому ей недостает очарования новизны. Подвиги Писарро не просто напоминают современному читателю авантюрные свершения Кортеса, но, по сути, они были ими вдохновлены. Так, марш Писарро с побережья через Анды удивительно напоминает поход Кортеса через Кордильеры. Захват инки Атауальпы несомненно был подсказален ему захватом Монтесумы. Резня перуанцев в Кахамарке читается как реминисценция избиения ацтеков Альварадо в Мексике. Боевые действия, если их можно так назвать, обладают теми же чертами, что и сражения Кортеса. Если между двумя повествованиями и есть какая-то разница, то она не в пользу более поздней книги. Если Писарро и похож на Кортеса, то это сходство лишь поверхностно. Душа его — душа Кортеса habitans in sicco. В нем нет ни откровенности конкистадора Мексики, ни его рыцарственности, ни его широкого товарищества. Писарро скорее производит впечатление мелочного, алчного и жестокого человека, из-за чего мы пренебрегаем его несомненным мужеством, упорством и выносливостью. Более того, перуанцы слишком слабы как противники, чтобы хроника их сопротивления казалась захватывающей. Им не хватает свирепости ацтекского характера, и когда их истребляют белые люди, эта история вызывает скорее жалость, чем трепет. Даже искусство Прескотта не способно заставить нас почувствовать хоть что-то романтическое в поколении и бойне стада овец. Бесчинства, чинимые над изнеженным народом испанскими господами, представляют собой длинную и унылую летопись грабежей и изнасилований, неизбежно монотонную.

Другой фундаментальный изъян выбранной Пресконтом темы был им прекрасно осознан. «Ее главный недостаток, — писал он в 1845 году, — отсутствие единства. Связная ткань приключений... но без того особого интереса, который присущ "Илиаде" и "Завоеванию Мексики"». В другой памятке (составленной в 1846 году) он называет свою тему «второсортной — свара бандитов из-за добычи». Эта критика абсолютно справедлива и хорошо объясняет уязвимость истории Перу при сопоставлении с предшествующей книгой. До захвата инки недостатка в единстве не наблюдается; но после него повествовательный поток распыляется в разных направлениях, подобно реке, которая становится все шире и мельче, пока наконец во множестве мелких ручейков не исчезает в сухой и песчаной почве. Погрешность эта не авторская. Она присуща самому предмету. Нигде Прескотт не писал с большим мастерством. Дело лишь в том, что никакое проявление литературного мастерства не способно придать достоинство и величие тому, что само по себе негероично, а порой и вовсе грязно. Единственный эпизод, выделяющийся на фоне прочих, — это сцена знаменитого инцидента в Панаме, когда Писарро во главе своего маленького отряда бунтовщиков, изнуренных голодом и полуголых, все же смело отбрасывает всякие мысли о возвращении.

«Обнажив шпагу, он провел ею черту на песке с востока на запад. Затем, повернувшись к югу, он произнес: "Друзья и товарищи! На той стороне — труд, голод, нагота, проливной дождь, дезертирство и смерть; на этой — сытость и наслаждения. Там лежит Перу со своими богатствами, здесь — Панама и ее нищета. Пусть каждый выберет то, что больше подобает храброму кастильцу. Что до меня, то я иду на юг". С этими словами он шагнул за черту».

Перед нами героическое событие, изложенное с той простотой, которая синонимична действенности. Это единственная страница в «Перу», где повествователь заставляет нас содрогнуться от ощущения того, что в своем роде граничит с моральным возвышением.

Что касается исторической ценности книги, она находится примерно в той же категории, что и «Завоевание Мексики». Все, что связано с реальной историей Завоевания, изложено с тем же точным вниманием к первоисточникам, которое Прескотт проявлял всегда, и в этой части повествования первоисточники заслуживают доверия. Вводные главы о перуанских древностях еще менее удовлетворительны, чем соответствующие части другой книги. Пресконту было очень трудно их писать. Он сознавал, что тема эта весьма сложна. Он сделал все, что мог и все, что вообще кто-либо мог сделать в то время, когда он писал. Даже теперь, после детальных исследований и изысканий Бандельера, Маркема, Бэсслера, Кунова и других, социальные и политические отношения перуанцев понятны мало. Многое стало известно об их искусстве и оставленных ими памятниках, но история их институтов по-прежнему остается неясной. Однако современный исследователь обнаруживает немало указаний на то, что они тоже, подобно ацтекам, принадлежали к Красной расе и что их управление основывалось на клановой системе; так что даже сам инка, подобно мексиканскому вождю, был лишь выборным исполнителем при совете родов. Здесь, как и в Мексике, испанцы беспечно описывали обнаруженные ими институты в европейских терминах и не предпринимали серьезных попыток разобраться в них. Даже изложение перуанской религии, которое дает Прескотт в соответствии с утверждениями ранних католических миссионеров, нуждается в существенной корректировке. [50]

Испанские хронисты, за которыми следовал Прескотт, описывают перуанцев как народ, объединенный в великую монархию — «империю», во главе которой стоял инка, наследственный и абсолютный правитель, чья особа была священна в силу ее божественной природы и который являлся единственным источником закона. Таким образом, эта система носила теократический характер, причем верховный жрец назначался инкой. Существовала знать, но важнейшие государственные должности занимали члены императорского семейства. Власть инки простиралась на обширную территорию, и он был ее верховным владыкой, бравшим в жены девушек из числа Дев Солнца, полутора тысяч прекрасных девственниц, обитавших во Дворце Солнца в Куско. По чудесной системе дорог, пересекавших империю, гонцы инки сновали туда и обратно с приказаниями своего господина, к которым все прислушивались. Перуанская религия носила ярко выраженный монотеистический характер, поскольку признавала единство и превосходство верховного божества.

Недавние исследования не оставили практически ничего от этой интересной выдумки, которую повторяли сотни писателей во всем возможном великолепии деталей. Никакой «империи» Перу не существовало. Индейцы побережья управляли сами собой, хотя временами платили дань индейцам Куско. Тем не менее единой национальной общности не было. В долине Куско обитало племя, известное как инка, насчитывавшее, возможно, около семидесяти тысяч душ в общей сложности; оно делилось на двенадцать местных кланов, каждый из которых имел собственное самоуправление и жил в своей деревне или квартале, ибо именно объединение этих двенадцати деревень составляло то поселение, которое в совокупности именовалось Куско. Совет двенадцати кланов избирал военного вождя, которого некоторые другие племена называли «инкой», однако собственный народ так его не называл. Он не был наследственным вождем; его могли сместить; он не обладал особой святостью. Девы Солнца были чем-то весьма отличным от девственниц. Дорожная сеть перуанцев в действительности не представляла собой никакой системы. Знать не была знастью. Религия не была монотеистической, а воплощала поклонение не только солнцу, луне и звездам, но также скалам, горам, каменным идолам и различным фетишам. Главными искусствами перуанцев были обработка металлов, гончарное дело, ткачество и строительство; но во всех них причудливость, практичность и долговечность преобладали над красотой. [51]

Оставляя, однако, в стороне все вопросы перуанской археологии, мы можем принять суждение, вынесенное о «Завоевании Перу» одним из выдающихся современных исследователей, сэром Клементсом Маркемом, который в молодые годы хорошо знал Прескотта и для которого чтение этой книги стало источником вдохновения в выбранной им области. Много позже смерти Прескотта и выступая с позиций более глубокого понимания предмета, которого он достиг, он заявил о Перу следующее: «Оно заслуженно занимает первое место как рассудительная история Завоевания».

«История царствования Филиппа II» остается незавершенным трудом. Ее тема, разумеется, наводит на сопоставление с двумя блестящими историческими трудами Мотли — «Основанием Нидерландской республики» и «Историей Соединенных Нидерландов». Интерес этого сравнения заключается в том, как каждый из историков оценивал мрачного Филиппа. Противоположные темпераменты двух авторов хорошо отражены в письме, которое Мотли прислал Пресконту после выхода в свет первого тома «Филиппа II». Он писал:

«Я могу поручиться за его чрезвычайную точность как в изложении, так и в портретной живописи. Вы смотрите на людей или события не с моей точки зрения, но тем лучше я могу засвидетельствовать беспристрастность и ясность вашего описания и изложения. От природы вы обладаете судебным складом ума, который является costume de rigueur для всех историков... У меня нет от этого и следа — когда я пишу, я всегда во власти страсти, и потому меня будут обвинять, быть может, вполне справедливо, в тех качествах, за которые Байрон похвалил Митфорда: "гнев и пристрастие"».

Действительно, оба автора подходили к своему предмету совершенно по-разному. В Мотли, сколь бы строго научным он ни был, всегда ощущаются нотка эмоций, любовь к свободе, ненависть к угнетению. Как-то раз он писал своему отцу, что ему доставляет удовольствие «в пух и прах распекать герцога Альбу и Филиппа II к вящему своему удовольствию». Прескотт, с другой стороны, был более отрешен, отчасти потому, что от природы отличался терпимостью и спокойствием, а возможно и потому, что его долгие штудии испанской истории бессознательно привили ему испанскую точку зрения. В конце концов он даже сам принял эту теорию и писал о ней в шутливой манере. Так, он заявлял леди Лайелл:

«Если я попаду на небеса... я найду там много знакомых, иные из которых весьма респектабельные, из старины глубокой... Как вы думаете, окажет ли мне добрый прием добрая Изабелла? Даже Кровавая Мэри, думаю, улыбнется мне; ибо я люблю старый испанский род, дом Трастамара. Но есть один, кто уж наверняка затаит на меня обиду, и это как раз тот самый человек, о котором я написал два хороших тома. При всей моей доброжелательности я не могу отмыть его даже до темно-серого цвета. Он черен, черен насквозь... Разве не милосердно выделить Филиппу местечко на небесах?»

Снова он называет Филиппа тем, «кого можно считать по отношению к другим католикам тем же, кем пузеит является по отношению к другим протестантам». А в другом месте он признается в «тайной склонности к Филиппу». Это было очень в его духе — такое нежелание выносить осуждение; и это напоминает заметку, сделанную им во время работы над «Перу»: «никогда не ругайся на манер Саути». Поэтому в своем письме к Мотли, приславшему ему экземпляр «Нидерландской республики» — письме, которое составляет интересное дополнение к записке Мотли ему самому, он писал:

«Вы обошлись с Филиппом довольно сурово. По сути дела, вы урезали его до столь незаметной точки, что от него едва ли осталось достаточно материала, чтобы завязать газетную заметку, не говоря уже о пяти или шести томах солидного исторического труда, каковой намерен создать я. Но затем вы компенсируете это своим собственным героем, Вильгельмом Оранским, и я утешаю себя мыслью, что вы все-таки смотрите на вещи сквозь голландские очки».

«Филипп II» Прескотта не вызывал таких вопросов о точности, какими сопровождались публикации сочинений по истории Мексики и Перу. Как и в случае с «Фердинандом и Изабеллой», источники были безупречными, первоклассными и содержали более интимные откровения о событиях и мотивах. Не было никаких археологических проблем, требующих решения, никаких неясных расовых загадок, способных озадачить исследователя. Царствование Филиппа нужно было просто истолковать в свете тех откровений, которые оставили после себя сам Филипп и его современники — зачастую в бумагах, предназначавшихся не более чем для двух пар глаз. Насколько полно эти откровения, можно узнать из поразительного отрывка, написанного Мотли, который рассуждает в нем об изобильных кладовых знаний, находящихся в распоряжении современного исследователя истории.

«Тому, кто обладает терпением и трудолюбием, таким образом открываются многие тайны, которые никакая политическая проницательность или критическая сметливость не смогли бы разгадать. Он заглядывает через плечо Филиппа Второго за его письменным столом, пока король с ключом к шифру в руке терпеливо разбирает самые сокровенные иероглифы Пармы, или Гиза, или Мендосы... Он входит в кабинет погруженного в глубокие думы Берли и извлекает из потаеннейшего ящика стола памятные записки, в которых зафиксированы невыразимые колебания этого министра; он вытягивает из складок халата скрытного, бесшумно скользящего Уолсингема последний секрет, который тот выудил из ячеек императорского бюро или папского кармана... Он незримо присутствует на тайнейших советах Нассау, Барневелдта и Бёйса или ломает голову вместе с Фарнезе над грядущими победами и грандиозными планами всемирного завоевания; он читает свежайшую сплетню, мельчайшую характеристику короля или министра, записанную его венецианскими осведомителями на потребу Сорока». [52]

Весь этот материал и многое другое находилось в руках Прескотта, и он воспользовался им сполна. Более того, его повествование было изложено легким и безыскусным стилем, менее пламенным, чем в «Мексике», но даже еще более подходящим для описания событий, столь чреватых благом и злом для грядущих поколений. На страницах «Филиппа II» мы не встретим ни несколько академичного ученого, писавшего о Фердинанде и Изабелле, ни романтика, чье воображение воспламенялось донесениями Кортеса. Скорее мы обнаруживаем того, кто наконец достиг высших ступеней исторического письма и кто с абсолютным балансом развивает благородную тему благородным образом. Единственная критика, с которой когда-либо сталкивалась эта книга, исходила от тех, кто, подобно Торо, считает литературную отточенность изъяном в историческом сочинении. Автор «Уолдена» и впрямь словно выделил Прескотта для особого осуждения в этом отношении, и его довольно резкие фразы содержат единственные диссонирующие ноты, прозвучавшие со стороны кого-либо из современников историка. Торо, пиша о колониальных историках Массачусетса, таких как Джослин, с этаким извращенным пониманием отмечал: «Они дают вам кусочек природы в любом случае, и этот кусочек — они сами, почмокивая губами, словно бич кучера; никаких тебе этих выхолощенных современных историй, вроде прескоттских, проклятых самим стилем».

Если стиль действительно является проклятием для историка, то Прескотт оставался под его знаком до самого конца. Как образец яркого письма его описание битвы при Лепанто вызвало всеобщее восхищение, и Ирвинг считал его лучшим местом во всей книге. Часть этого описания можно процитировать в подтверждение того, что Прескотт в свои поздние годы не утратил ни живости, ни пристрастия к батальным сценам.

Сначала мы видим турецкий флот, идущий в бой против союзных армад:

«Галеры выстроились, как это было принято у турков, в форме правильного полумесяца, покрывая большее пространство, чем соединенные флоты, числом которых они несколько превосходили. По мере приближения они действительно являли собой великолепное зрелище с их позолоченными и пестро расписанными носами и бесчисленными вымпелами и вымпельными лентами, весело трепетавшими на ветру; в то время как лучи утреннего солнца отражались в отполированных дамасских ятаганах и роскошных султанах из драгоценных камней, сверкавших в тюрбанах османских военачальников... Расстояние между двумя флотами теперь стремительно сокращалось. В этот торжественный момент по всему армаде союзников воцарилась гробовая тишина. Люди словно затаили дыхание, охваченные ожиданием какой-то великой катастрофы. День стоял великолепный. Легкий ветерок, по-прежнему встречный для турок, рябил воду, слегка взволнованную противоположными ветрами. Было около полудня; и когда солнце, поднимаясь по безоблачному небу, достигло зенита, оно казалось застывшим, словно желая посмотреть сверху на прекрасную сцену, где множество галер, движущихся по воде, выглядело скорее праздничным зрелищем, нежели приготовлением к смертельной схватке».

Затем мы видим оба флота в самом разгаре битвы:

«Паша немедленно открыл по своему врагу страшный пушечный и ружейный огонь. На него ответили с равным пылом и куда большей эффективностью; однако было замечено, что турки стреляют поверх голов своих противников. Мусульманская галера была лишена тех защитных приспособлений, которые предохраняли борты испанских судов, и солдаты, теснившиеся на высоком носу, представляли собой легкую мишень для ядер неприятеля. Но хотя при каждом залпе падало множество людей, их места быстро занимали те, кто находился в резерве. Благодаря этому они могли вести непрекращающийся огонь, истощавший силы испанцев; и поскольку как христиане, так и мусульмане сражались с несгибаемым мужеством, казалось сомнительным, на чью сторону склонится победа...»

«Так бушевал бой вдоль всего входа в залив Лепанто. Клубы пара, тяжело катившиеся над водной гладью, надежно скрывали от глаз все, что происходило на сколько-нибудь значительном расстоянии, разве что посвежевший ветерок на мгновение рассеивал дым или вспышки тяжелых орудий бросали мимолетный отблеск на мрачный полог битвы. Если бы взор зрителя мог проникнуть сквозь окутавшую сражающихся дымовую завесу и охватить всю сцену целиком, он бы заметил, что они распались на мелкие отряды, которые вели бой отдельно друг от друга, независимо от остальных и фактически не ведая о том, что творится на других участках. В схватке почти не было тех крупных соединений и искусных маневров, которых следовало ожидать от великого морского сражения. Скорее это было скопление мелких стычек, напоминавших те, что происходят на суше. Сцепившись друг с другом, галеры представляли собой ровную арену, на которой солдаты и каторжники-гребцы сражались врукопашную, и судьба столкновения обычно решалась абордажем. Как и в большинстве рукопашных схваток, здесь наблюдались огромные человеческие потери. Палубы были завалены трупами, христиане и мусульмане лежали вповалку в объятиях смерти. Зафиксированы случаи, когда каждый человек на борту был убит или ранен. Это было жуткое зрелище: кровь ручьями стекала по бортам кораблей, окрашивая воды залива на мили вокруг.

«Казалось, будто ураган пронесся над морем и усыпал его обломками величественных армад, которые мгновение назад так горделиво реяли на его волнах. Мало что напоминало теперь об их недавнем великолепном строе: корпуса с разбитыми бортами, мачты и реи сорваны или расщеплены ядрами, паруса изрезаны в клочья и дико трепещут на ветру, в то время как тысячи раненых и тонущих людей цепляются за плавающие обломки и жалобно зовут на помощь».

Если бы Прескотт дожил до преклонных лет, его история Филиппа II получилась бы более пространной, чем любые другие его книги — вероятно, в шесть томов вместо трех, которые являются всем, что он успел завершить. Весьма вероятно также, что эта книга составила бы его наиболее прочное основание для претензий на высокий ранг историка. Он приступил к ее написанию с умом, полным накоплений двадцатилетнего терпеливого и добросовестного труда. Он не утратил ни капли своего обаяния как писатель, но при этом кропотливо приобрел те специальные знания и подготовку, которые необходимы тому, кто желает быть мастером исторических изысканий. «Филипп II» демонстрирует на каждой странице то мастерство, с которым информация из самых разных источников может быть скомпонована и выстроена в порядок человеком, который не просто располагает документами, но в совершенстве усвоил все ценное, что эти документы содержат. В качестве наилучшего доказательства основательности Прескотта можно привести дань уважения, отданную ему Мотли, который усердно собирал урожай на той же ниве. Он говорил: «Я поражен вашим всеведением. Кажется, от вас ничто не ускользает. Множество мелких черт характера, крупиц информации или штрихов пейзажной живописи, которые я прятал в самом потайном кармане, полагая, что выловил их из неизведанных глубин, я обнаруживаю уже находящимися в вашем распоряжении». [53]

И мы вполне можем присоединиться к выражению сожаления Мотли о том, что столь фундаментальный труд исторического искусства остался незавершенным. Письма из Рима к мистеру Уильяму Эмори вскоре после кончины Прескотта гласили:

«Я испытываю невыразимое разочарование... оттого, что благородный и венчающий его жизнь памятник, для которого он заложил столь массивные основания и чье возведение велось столь грандиозным и виртуозным образом, должен остаться незавершенным, подобно неоконченному портику какого-то величественного и прекрасного храма, на который внезапно опустилась ночь времен». [54]

ГЛАВА X РАНГ ПРЕСКОТТА КАК ИСТОРИКА

ПРИ оценке места Прескотта среди американских авторов исторических трудов мы невольно сопоставляем его с некоторыми современниками. Испанские сюжеты, которые он сделал своими собственными, напрашиваются на прямое сравнение с Ирвингом. Его штудии мрачного Филиппа заставляют безотлагательно вспомнить о Мотли. Широко обобщенная тема его первых трех книг — распространение европейского владычества на Новый Свет — ставит его в прямую связь с Фрэнсисом Паркманом.