«Уильям Хиклинг Прескотт»

Прескотт отправился в путь 26 сентября того же года (1815) на одном из небольших парусных судов, курсировавших между Бостоном и островами Западной Африки. Путешествие заняло двадцать два дня, в течение которых у Прескотта вновь обострились и ревматические боли, и воспаление глаза. Его неудобства усугублялись убогостью условий: мрачной каютой, куда с паки непрерывно просачивалась вода, и где изнеженному юноше приходилось питаться отвратительным варевом из ржаного пудинга, приправленного крупной солью. Его роями обступали тараканы и прочие паразиты; и должно быть, с глубоким удовольствием он променял эту плавучую тюрьму на очаровательную виллу на Азорских островах, где его дед устроил себе дом посреди рощ и садов, благоухавших субтропической растительностью. Мистер Хиклинг за годы долгого проживания на Сан-Мигеле женился вторым браком на португалке, и его семья встретила Прескотта с безграничной сердечностью. Перемена с суровых берегов Новой Англии на лавры, мирты и розы Азорских островов восхитила Прескотта и настолько тронула его чувство прекрасного, что он писал домой длинные и восторженные письма. Однако его ничем не омраченное наслаждение этим эдемом гесперид продлилось чуть больше двух коротких недель. Он высадился 18 октября, а к 1 ноября уже вернулся к своему прежнему заточению во тьме, живя на скудном пайке и страдая от нарывов, применявшихся в качестве отвлекающего средства при ревматическом воспалении. Впрочем, как обычно, его бодрость духа не ослабевала. Он проводил время в пении, беседах с друзьями и прогулках на протяжении сотен миль вокруг своей затемненной комнаты. Он оставался в этом уединении с ноября по февраль, когда его здоровье вновь улучшилось; а два месяца спустя, 8 апреля 1816 года, он отбыл с Сан-Мигеля в Лондон. Морское путешествие и сопутствующие ему неудобства возымели обычное действие, и в течение двадцати двух дней из двадцати четырех, на которые затянулся его утомительный путь, он был прикован к каюте.

По прибытии в Лондон его случай был тщательно диагностирован тремя выдающимися английскими специалистами: доктором Фарре, сэром Уильямом Адамсом и мистером (впоследствии сэром) Эстли Купером. Их вердикт не был обнадеживающим: они решили, что никакое местное лечение глаз не принесет особой пользы и что состояние правого глаза всегда будет в огромной степени зависеть от общего состояния его организма. Тем не менее они выписали ему рецепты, и он выполнял их предписания с добросовестной скрупулезностью. После трехмесячного пребывания в Лондоне он пересек пролив и обосновался в Париже. Из-за своего недуга он смог сделать и увидеть в Англии очень немногое, поскольку ему запрещалось покидать комнату после наступления темноты, и он, разумеется, не мог посещать театр или встречаться со многими интересными людьми, представить коих ему предлагал мистер Джон Куинси Адамс, бывший тогда посланником США в Англии. Кое-что он повидал в лондонских художественных собраниях, причем наибольшее впечатление на него произвели мраморы Элгина и картоны Рафаэля. Было что-то трогательное в том, как тоскливо он останавливался у книжных лавок и с вожделением перебирал редкие издания классиков, читать которые ему было запрещено. "Когда я заглядываю в греческую или латинскую книгу, — писал он отцу, — я испытываю примерно те же чувства, что и человек, смотрящий на лицо умершего друга, и слезы нередко навертываются на мои глаза". В Париже он оставался два месяца, а следующую зиму провел в Италии, совершив довольно продолжительное путешествие и посетив самые знаменитые итальянские города в компании соученика. Оттуда он вернулся в Париж, где вновь перенес тяжелый приступ болезни; и наконец, в мае 1817 года, он снова прибыл в Лондон, откуда вскоре отплыл в Соединенные Штаты. Перед отъездом из Англии во время этого второго визита он осмотрел Оксфорд и Кембридж; они чрезвычайно его заинтересовали, но он был рад покинуть их, чтобы снова оказаться дома.

ГЛАВА III ВЫБОР КАРЬЕРЫ

Возвращение Прескотта домой поставило его лицом к лицу с озадачивающим вопросом о своем будущем. За два года отсутствия этот вопрос, должно быть, часто навязывался его мыслям, особенно в те томительные недели, когда темнота больничной палаты и отсутствие какого-либо умственного развлечения замыкали его в себе, оставляя наедине со своими мыслями. Даже для его оптимистичного темперамента будущее вполне могло казаться мрачным. Наполовину ослепший и вечно страшащийся возвращения мучительной болезни, что мог он поделать в мире, чье кипение, движение и безграничные возможности так сильно его привлекали? Неужели придется провести годы отшельником, отрезанным от какого-либо реального участия в активных делах жизни? Как бы мало он ни был склонен зацикливаться на собственных тревогах, он не мог хранить полное молчание о предмете, столь жизненно важном для его счастья. В письме к отцу, написанном из Сан-Мигеля незадолго до отъезда в Лондон, он вкратце затронул тему, которая, должно быть, очень часто занимала его мысли.

"Самые неприятные из моих размышлений, вызванных этим недавним воспалением, связаны с вероятной необходимостью оставить профессию, отвечающую моим вкусам и сулившую столь благоприятные возможности, и выбрать ту, к которой я плохо подготовлен и имею мало склонности. Некоторое утешение заключается в том, что эта последняя альтернатива — если позволят глаза — предоставит мне больше досуга для занятий любимыми науками. Но по этому поводу я проконсультируюсь с врачом и напишу вам его мнение".

Судя по всему, в то время он всё еще лелеял надежду встать на путь какой-либо профессиональной деятельности, пусть даже практика адвоката была для него закрыта. Но после оглашения неутешительного вердикта лондонских специалистов он проникся еще большими пессимистическими настроениями. Он писал:

"Что касается будущего, то слишком очевидно: мне никогда не суждено заниматься профессией. Бог ведает, как плохо я к этому подготовлен и как мало склонен быть купцом. По правде говоря, я в полном недоумении, размышляя о том, как преуспеть хотя бы в этом без глаз".

В столь неопределенном душевном состоянии он вернулся домой в конце лета 1817 года. Теплота оказанного ему приема вновь пробудила его жизнерадостность, хотя вскоре он снова обнаружил себя поверженным возвращением уже знакомого недуга. Отец снял для него восхитительный загородный дом; но окружавшие его тенистые деревья создавали сырость, вредную для человека, страдающего ревматизмом, и потому Прескотт вскоре вернулся в Бостон. Здесь он провел зиму в уединении, но не в праздности. Его любовь к книгам и хорошей литературе стала тем сильнее, чем невозможнее была физическая активность; и ему удавалось прочитывать немало книг благодаря доброте сестры и бывшего школьного товарища Уильяма Гардинера, каждый из которых уделял часть дня чтению вслух для Прескотта: Гардинер — классиков, а мисс Прескотт — стандартных английских авторов по истории, поэзии и беллетристике в целом. Эти чтения часто занимали много часов подряд, порой затягиваясь далеко за полночь; они избавили уединение Прескотта от значительной доли тягостности, наполнив его разум интересными темами для размышлений. По сути, это было продолжение системы опосредованного чтения, начатой им двумя годами ранее на Сан-Мигеле, где ему удавалось с помощью чужих глаз наслаждаться романами Скотта, которые тогда только начинали появляться, и возобновлять знакомство с Шекспиром, Гомером, а также греческими и римскими историками.

От чтения литературы сделать шаг к попыткам ее создания было несложно. Взяв с сестры слово хранить тайну, Прескотт написал и продиктовал ей эссе, которое было отправлено анонимно в «Норт Американ Ревью», в ту пору двухлетнего литературного новичка, но уже пробивавшего себе дорогу к авторитетному положению. Эта маленькая проба пера разделила участь многих подобных творений, ибо рукопись вернулась две недели спустя. Единственным комментарием Прескотта было: "Ну вот! Каким же я был дураком, что отправил её!" И всё же писательский инстинкт был силен в нем, и вскоре он вновь с непреодолимой силой призвал его испытать свой дар. Между тем, обнаружив, что тихая и уединенная жизнь мало помогает его глазам, он решил, что вполне может смелее выйти в свет и общаться с друзьями, по общению с которыми так скучал. После недолгих осторожных экспериментов, которые, судя по всему, не принесли вреда, он возобновлил прежнюю жизнь, от которой на три года добровольно изгнал себя. Психологический эффект оказался превосходным, и теперь ему не грозила никакая опасность впасть в болезненную замкнутость из-за узости своего круга. Весь 1818 год он свободно разъезжал повсюду, предаваясь светским удовольствиям с величайшим рвением. Однако его литературная склонность проявилась в создании небольшого общества или клуба, члены которого время от времени собирались неформально для чтения докладов и дружеской, но откровенной критики творений друг друга. Это общество никогда не насчитывало более двадцати четырех человек, но все они были людьми образованными, понимающими и в то же время разборчивыми; в перечне их имен встречаются такие, как Франклин Декстер, Теофилус Парсонс, Джон Уэр и Джаред Спаркс, которые, подобно самому Пресконту, вошли в историю американской словесности. Для собственного развлечения они впоследствии выпустили небольшой журнал под названием «Клубная комната» (The Club-Room), всего вышло четыре номера [5], и Прескотт, исполнявший обязанности редактора, сделал для него три вклада: один — в виде своего рода юмористической передовой статьи, представлявшей сугубо местный интерес, другой — в виде сентиментального рассказа «Долина Аллерид» (The Vale of Allerid), а третий — в виде страшного рассказа «Кале" (Calais). Они были похожи на тысячи подобных пустяков, ежегодно создаваемых любителями, и не обнаруживали никаких литературных достоинств, поднимавших бы их над уровнем банальности. Единственное значение недолгого существования «Клубной комнаты» заключается в том, что она, возможно, сыграла свою роль в манении Прескотта на путь, приведший к серьезному литературному творчеству.

Важнейшим следствием возвращения к светской жизни стало его женитьба в 1820 году на мисс Сьюзан Амори, дочери мистера Томаса К. Амори, видного бостонского купца [6]. Невеста была очаровательной девушкой, которой ее молодой муж был страстно предан и которая наполнила его жизнь лучезарным счастьем, восхищавшим всех, кто знал и любил его. Его от природы живой нрав после помолвки перешел в крайнее воодушевление. Он забыл о своем недуге. Он забросил чтение. Он был, по сути, слишком счастлив для всего, кроме счастья, и это блаженство вдохновило его даже на каламбур, который стоит записать. Прескотт был неисправимым любителем каламбуров, и шутки его почти всегда были дурными; но когда друзья-холостяки упрекали его в том, что он бросил их, он смеялся и отвечал им строкой Вергилия:

"Omnia vincit amor et nos cedamus Amori" —

этот каламбур Теккерей много лет спустя случайно повторил в романе «Пенденнис» и как раз по поводу совсем другой мисс Амори. Представляет интерес вспомнить описание, данное мистиром Тикнором Пресконту таким, каким он предстал во время женитьбы (4 мая 1820 года) и каким, по сути, оставался вплоть до часа своей смерти.

"Мой друг был одним из красивейших мужчин, каких я когда-либо видел; или, если в каком-то отношении это покажется сильным выражением, я буду вполне оправдан..., сказав, что он был одним из самых привлекательных. Он был высок, сложен пропорционально, мужественен в манерах, но мягок, с русыми волосами, почти не изменившимися и не поредевшими с годами, с чистой кожей и румянцем на щеках, которые сохраняли для него до самого конца видимость сравнительной юности, но превыше всего — с улыбкой, обладающей самым безусловно заразительным очарованием из всех, что мне доводилось видеть.... Даже в последние месяцы своей жизни, когда он в некоторых других отношениях немало изменился, он выглядел по меньшей мере на десять лет моложе своего реального возраста. А что касается благодатной лучезарной улыбки, казавшейся тем слаще, чем старше он становился, то ее не стерло полностью даже прикосновение смерти".

Прожив в браке около года, Прескотт вновь вернулся к старому вопросу о жизненном призвании и серьезно над ним задумался. Не имея определенной цели, но повинуясь полубессознательной интуиции, он решил накопить богатый багаж чтения, дабы в той или иной мере подготовиться к карьере литератора. До сих пор в бессистемной манере юношеских лет он знался со многими авторами, но по-настоящему глубоко и основательно не знал ничего. В классических языках он был, пожалуй, наиболее подкован; но его познания в английской литературе носили поверхностный характер, поскольку читал он лишь урывками, скорее ради сиюминутного удовольствия, чем для интеллектуальной дисциплины. У него имелся небольшой запас французского, достаточный для путешественника, но не более того. Об итальянском, испанском и немецком языках он не имел ни малейшего представления и даже поверхностно не был знаком с литературами на этих трех языках. Обдумывая в созерцательном настроении сумму своих приобретений и пробелов, он пришел к выводу, что предпримет то, что называл в заметках "курсом штудий", включающим "принципы грамматики и правильного письма" и историю североамериканского континента. Он также решил уделять по одному часу в день латинским классикам. Примерно полгода спустя его планы расширились, и он принял второе решение, которое зафиксировал следующими словами:

"Мне сейчас почти двадцать шесть лет. К тому времени, когда мне исполнится тридцать, с воли Божьей, я намерен с тем багажом, который у меня уже есть, стать весьма начитанным английским знатоком; ознакомиться с классическими и полезными авторами, прозаиками и поэтами, на латыни, французском и итальянском языках, и особенно в области истории — я не имею в виду критическое или глубокое знакомство. В течение двух последующих лет я рассчитываю выучить немецкий язык и прочитать классических немецких авторов; а также переводы греческих авторов, если мои глаза продолжат подводить".

К этой заметке он добавил комментарий, что подобный курс обучения будет достаточен "для общего развития" — замечание, доказывающее, что, приступая к намеченной им самим задаче, он всё еще не имел определенного плана. В течение нескольких лет он с большим усердием предавался составленному им курсу. Он вернулся к страницам «Риторики» Блэра и «Грамматики» Линдли Мюррея и последовательно читал, делая пометки, старых мастеров английского прозаического стиля: от Роджера Аскома, Сидни, Бэкона и Рэли до авторов XVIII века и даже более поздних. На латыни он перечитал Тацита, Ливия и Цицерона. Его чтение, судя по всему, было направлено меньше на предметное содержание, сколько на понимание и оценку стиля как проявления сущностных черт автора. По сути, это было изучение психологии в той же мере, что и изучение литературы. Перейдя к французскому языку, он нашел местную литературу относительно чуждой и противопоставил ее не в пользу последней английской литературе. Некоторое удовольствие доставила ему проза Монтеня и Боссюэ, а также Корнеля и Мольера; но в целом французская поэзия всегда казалась ему слишком зажатой в рамки формального классицизма, чтобы приносить наслаждение. Параллельно с чтением на французском он познакомился с ранней английской балладной поэзией и старинными романами, а в 1823 году принялся за итальянский язык, который увлек его чрезвычайно: он читал в огромных объемах и делал пространнейшие выписки по каждому заинтересовавшему его автору, помимо написания длинных критических разборов и полемических писем своему другу Тикнору, полных восхвалений Петрарки и Данте, страстно защищая реальное существование Лауры и подлинность страсти Данте к Беатриче. К Данте Прескотт проникся поистине восторженным восхищением, нашедшим отражение во многих письмах другу.

Непосредственным результатом его штудий по итальянскому языку стала подготовка нескольких статей, опубликованных в «Норт Американ Ревью», — первая из них была посвящена итальянской повествовательной поэзии (октябрь 1824 года). Это положило начало целой серии публикаций, поскольку почти каждый год после этого на страницах того издания появлялись статьи из-под его пера. Одна статья об итальянской поэзии и романтизме была изначально предложена английскому изданию «Куортерли Ревью» через Джареда Спаркса и принята редактором; но Прескотт, утомившись от задержек с публикацией, истребовал рукопись обратно и передал ее в «Норт Американ». Автор не слишком высоко оценивал эти эссе, и мы можем в целом признать его собственную оценку справедливой. Они написаны в мягкой и приятной манере, но в них напрочь отсутствуют оригинальность, проницательность и сила, в то время как вкрапления учености кажутся современному читателю старомодными, если не педантичными. Тем не менее эта литературная работа, сколь бы малым ни было ее внутреннее достоинство, послужила для Прескотта литературным ученичеством и дала ему полезную школу в технике композиции.

В 1824 году в ходе поисков жизненного призвания Прескотта произошло нечто весьма значительное. В соответствии с уже упомянутым решением он приступил к изучению немецкого языка; но нашел его не только трудным, но и неинтересным для себя. Спустя несколько месяцев он упал духом; и хотя продолжал читать, делал это, как сам отмечал, без всякой системы, с минимальным усердием и пылом. Как раз в то время мистер Джордж Тикнор, читавший в Гарварде курс лекций по испанской литературе, зачитал Пресконту некоторые из этих лекций просто для того, чтобы развлечь его и отвлечь мысли. Непосредственным результатом стало решение Прескотта отказаться от изучения немецкого языка в пользу курса испанского. 1 декабря 1824 года он нанял преподавателя этого языка и начал курс обучения, который оказался удивительно плодотворным и завершился лишь с его кончиной. Он, по-видимому, приступил к чтению по-испански с самого момента знакомства с грамматикой, и есть странный смысл в замечании, записанном им всего несколько дней спустя: "Я вырываю клочок утра у интересного трактата М. Жоссе о испанском языке и у «Завоевания Мексики», которую, несмотря на время, затраченное на нее, я еще далеко не покорил". Отупляющее воздействие немецкого языка на его умы продолжало сказываться некоторое время, поскольку на Рождество он всё еще занимался с некоторой вялостью и написал историку Банкрофту письмо, содержащее одно замечание, весьма любопытное в свете его последующей карьеры:

"Этой зимой я сражаюсь с испанцами, но у меня нет к этому такого рвения, как к итальянцам. Сомневаюсь, что в этом языке найдется много ценного, что сможет отпереть ключ познания".

Месяц спустя, однако, он был преисполнен радости человека, наконец-то нащупавшего то, к чему долго впотьмах пробирался. Он выразил это чувство очень ярко в письме, процитированном мистиром Тикнором:

"Разве с вами не бывало такого, что при изучении языка, после долгих блужданий в темноте, вы вдруг будто поворачиваете за угол, где свет озаряет вас разом? Этот навык, кажется, пришел ко мне за последнюю неделю точно так же, как к тем приходит искусство плавания, кто безуспешно барахтался в воде месяцами".

Испанская литература обладала для него особым очарованием, и он смело ринулся к сочинению на испанском с самого начала. Богатая библиотека Тикнора снабдила его обилием книг, и его собственные заметки о кастильских авторах, которыми он зачитывался, писались теперь не по-английски, а по-испански — естественным испанским языком новичка, но с чувством идиома, сильно удивившим Тикнора. Даже в последующие годы Прескотт никогда не владел безупречным испанским стилем; однако он писал ясно и бегло, так что его испанский язык был весьма индивидуален и в этом отношении напоминал латынь Полициана или Мильтона.

До этого времени Прескотт развивал свой ум и наполнял его знаниями, не имея четкого представления о том, что делать со своими интеллектуальными накоплениями. Поначалу, когда он выработал план систематических занятий, его целью было лишь скромное «общее развитие», как он это выражал. Однако по мере продвижения у него появилось интуитивное ощущение того, что помимо воли он движется к определенной цели. В чем именно она заключалась, он не знал, но тем не менее не сомневался, что со временем она перед ним откроется. Оглядываясь назад на все оставленные им заметки, теперь легко заметить, что его путь всегда вел к историческим исследованиям. Его мальчишеские вкусы, о которых уже говорилось, заявляли об интересе к жизни людей действия. Более зрелые склонности указывали в том же направлении. Ранее уже отмечалось, что в 1821 году, составляя первый официальный план занятий, он включил в число предметов «краткую историю Северной Америки». Читая французов, он особенно останавливался на хронистах и историкаx, начиная с Фруассара. Из испанских авторов его сильно привлекла «История Испании» Марианы, остающаяся классикой кастильской словесности; и этот труд привел его к чтению проницательного и философского «Исследования об истории» Мабли. Сам он много позже пояснял, что еще раньше увлекся историческим письмом после чтения «Автобиографии» Гиббона, с которой столкнулся в 1820 году. Уже тогда, по его словам, он ставил перед собой цель стать историком «в лучшем смысле этого слова». Примерно в 1822 году он сделал в личных записях следующую пометку:

"История всегда была моим любимым предметом, и я давно рассчитывал обратиться к ней как к области, где однажды приложу перо. Не будет дерзостью при дефиците хорошо написанной американской истории питать надежду пролить свет на этот вопрос. Такова моя надежда".

Тем не менее, хотя его склонность к историческому творчеству была очевидна, он еще не ощутил тяги к какому-то конкретному направлению в этой сфере. В октябре 1825 года мы находим у него следующее признание в растерянности: "Я столько колебался и раздумывал о том, что мне делать, что на деле не сделал ничего". А пять дней спустя он записал: "Последние две недели я провел в поисках подходящего предмета для исторического сочинения". В его случае спешить было не нужно. Он понимал, что историческое изыскание требует зрелости ума. "Я считаю, — говорил он, — тридцать пять лет — вполне подходящий возраст, чтобы браться за перо". И еще: "Мне всё равно, сколько времени на это уйдет, лишь бы я был усерден всё это время".

Из одного только что приведенного отрывка ясно, что первой его мыслью было выбрать сугубо американскую тему. Однако он отложил ее без особого рассмотрения, хотя и ознакомился с имеющимся материалом и отмечал его богатство. Любовь к итальянской литературе и самой Италии сильно влекла его к итальянской теме, и какое-то время он подумывал о подготовке основательного исследования того великого движения, которое превратило республику древнего Рима в империю. Позднее, не выпуская из вида Италию, он размышлял над созданием труда по итальянской литературе — труда (по его собственному выражению), "который, не вдаваясь в хронологический и подробный анализ авторов, представил бы крупными мазками важнейшие периоды, перевороты и характеры в истории итальянской словесности". Дальнейшие раздумья, однако, заставили его отвергнуть эту идею, отчасти потому, что она потребовала бы обширного и критического знания всех периодов итальянской литературы, а отчасти потому, что тема не была новой и в некотором роде недавно затрагивалась Сисмонди. Прескотт делает другое, весьма характерное замечание, показывающее, что он тогда, как и всегда, оставался в равной мере литератором и историком, с острым глазом на всё увлекательное. "Литературная история, — замечает он, — не столь занимательна, как гражданская".

Выбор испанской темы возник у него случайным образом вскоре после того, как он начал изучение испанского языка. В письме, уже процитированном как написанное в декабре 1825 года, он сопоставляет такую тему со своим проектом римского труда:

"Я колеблюсь между двумя темами для исторических изысканий — испанской историей от вторжения арабов до объединения монархии при Карле V или историей революции древнего Рима, превратившей республику в империю.... Вероятно, я выберу первую, поскольку осуществить ее менее трудно, чем вторую".

Он также планировал сборник биографических очерков и критических статей, но вскоре отверг его, как год спустя — и римский сюжет; после этого туманы начали рассеиваться, и перед его мысленным взором стал обретать очертания великий замысел. 8 января 1826 года он написал пространную заметку, отражающую фокус его до сих пор смутных душевных поисков.

"Не смогу ли я придумать, как охватить суть испанской темы, не погружаясь в громоздкие варварские хроники тысячелетней давности? Какая новая и интересная тема может быть допущена — не втиснута — в царствования Фердинанда и Изабеллы? Не могу ли я позволить себе ретроспективный обзор конституций Кастилии и Арагона — мавританских династий и причин их упадка и распада? Затем у меня есть инквизиция с ее кровавыми преследованиями; завоевание Гранады, яркий эпизод; подвиги Великого Капитана в Италии;... открытие нового света, моей собственной страны.... Биография сделает меня ответственным лишь за ограниченный отрезок; потребует значительно меньшего чтения; предложит более глубокий интерес, неизменно присущий детальному развитию характеров и непрерывному, тесно связанному повествованию. Тема приводит меня к точке, откуда берет старт [модерн] английская история; это неизведанная почва и, на мой взгляд, богатая. Эпоха Фердинанда крайне важна.... Это во всех отношениях интересный и знаменательный период истории; материалы аутентичны, обильны. Я поразмыслю над этим делом и решу на этой неделе".

Много позже (в 1847 году) Прескотт приписал карандашом на этой заметке: "Это было первым зерном моего замысла «Фердинанда и Изабеллы»". 19 января, после некоторых дальнейших колебаний, он определенно записал: "Я подписываюсь на «Историю правления Фердинанда и Изабеллы»". Напротив этой записи в 1847 году он оставил краткий, но выразительный комментарий: "Удачный выбор".

От этого решения он больше не отступал, хотя порой и спорил сам с собой о мудрости своего выбора. Его видимые колебания объяснялись возвращением глазного воспаления. На какое-то время это заставляло его отступать перед трудностями испанской темы, предполагавшей колоссальный объем чтения; у него возникал проект написания исторического обзора английской литературы. Но в целом он твердо держался изначального решения и вскоре приступил к той кропотливой подготовке, которой суждено было подарить американской литературе шедевр. В окончательном выборе темы действительно прослеживается слияние нескольких течений мысли и сочетание нескольких его прежних замыслов. Хотя его книга должна была рассказывать о двух испанских монархах, она в то же время касалась царствования, наибольший блеск которому принесли итальянец и открытие западного мира. Таким образом, раннее пристрастие Прескотта к американской истории, любовь к Италии и новообретенный интерес к Испании соединились, чтобы воодушевить его на труд, к которому он теперь приступил окончательно.

ГЛАВА IV УСПЕХ

Доктор Джонсон в своей довольно недоброжелательной биографии Мильтона заявляет, что слепой человек не способен писать историю. Еще до того, как Прескотт занялся историческим сочинением, это утверждение было опровергнуто блестящим французским историком Огюстеном Тьерри, чей научный труд о периоде Меровингов был создан после того, как он полностью лишился зрения [7]. Кроме того, Прескотт не был полностью слепым, так как порой мог с осторожностью пользоваться правым глазом. Тем не менее задача, которую он перед собой поставил, была достаточно грозной, чтобы отпугнуть менее упорный дух. Во-первых, все первоисточники информации находились по ту сторону Атлантики. Нигде в Соединенных Штатах не было публичной библиотеки, какими обладают теперь даже некоторые из наших небольших городов. Сам Прескотт к тому же проделал к тому времени сравнительно немного специальной работы по предмету, о котором собирался писать; а квалифицированной помощи, которую он с легкостью мог бы найти в Европе, в Соединенных Штатах не было. Наконец, хотя он и не был слепым в обычном смысле, он не мог рисковать полной потерей зрения, подвергая оставшийся глаз непрерывному и утомительному напряжению.

Тем не менее, несмотря на все эти препятствия и преграды, он начал свое предприятие с тем оттенком стоицизма, который, как где-то заметил Томас Хьюз, заставляет англосакса находить высшее удовольствие в том, чтобы терпеть и побеждать. Прескотт планировал посвятить год предварительным исследованиям, прежде чем браться за перо. Труд, который он тогда имел в виду, задумывался им в значительной степени как компиляция из трудов зарубежных авторов, умеренного объема, с небольшими претензиями на оригинальность, и должен был привлекать внимание главным образом новизной темы для английских читателей. Он чувствовал, что совершит великое дело, если прочтет и основательно переварит основных французских, испанских и итальянских историков — Мариану, Льоренте, Варийяса, Флешье и Сисмонди — и представит сбалансированный рассказ о правлении Фердинанда и Изабеллы, основанный на трудах этих и нескольких других ученых авторитетов. Но рвение исследователя вскоре захватило его целиком. Едва в его библиотеку начали поступать заказанные из Мадрида свертки с книгами, как его проект неизмеримо расширился, превратившись в труд подлинной созидательной науки. Год чтения показался ему теперь нелепо малым. К тому же он уже был сильно нарушен одним из воспалительных приступов; а продвижению вперед мешала недостаточная помощь. Нанятый им чтец, читавший вслух испанские книги, добросовестно выполнял обязанности, но не понимал ни единого испанского слова — совсем как дочери Мильтона читали отцу на греческом и древнееврейском. Думая о своем новом, более амбициозном замысле и о препятствиях на пути, Прескотт писал: "Продвигаясь столь хромой походкой, я всё же надеюсь через пять-шесть лет достичь цели". По факту прошло три с половиной года, прежде чем он написал первую фразу своей книги. Прошло десять лет, прежде чем он закончил последнюю сноску заключительной главы. Почти двенадцать лет прошло до того момента, как книга предстала перед публикой.

Некоторый рассказ о его методе работы может представлять интерес, и здесь удобно описать его раз и навсегда. На второй год после начала предварительных занятий он заручился услугами некоего мистера Джеймса Инглиша, молодого выпускника Гарварда, обладавшего некоторым знанием современных языков. Этот джентльмен посвятил себя интересам Прескотта, и с тех пор установился определенный распорядок учебы и сочинительства, продолжавшийся с другими секретариатскими помощниками на протяжении всей жизни Прескотта. Мистер Инглиш оставил интересные записи о своем опыте, позволяющие заглянуть в библиотеку большого дома на Бедфорд-стрит, где оба мужчины столь усердно трудились вместе. Это была просторная комната в задней части дома, обставленная по двум стенам книгами до самого потолка. У третьей стены стояла большая зеленая ширма, к которой Прескотт был обращен лицом, сидя за столом; позади же него располагалось широкое окно, над которым можно было опускать ряд бледно-голубых муслиновых штор, регулируя таким образом освещение комнаты в зависимости от состояния глаза Прескотта и погодных условий. У второго окна сидел мистер Инглиш, готовый по мере необходимости выступать то в роли чтеца, то в роли секретаря.

Время от времени упоминались письменные заметки и письма Прескотта, которые и впрямь бывали весьма длинными и частыми. Не следует думать, будто при их написании ему приходилось как-то задействовать свое слабое зрение. Необходимость в этом была устранена изобретением, о котором он впервые услышал в Лондоне во время визита туда в 1816 году. Это было устройство под названием «ноктограф», предназначенное для пользования слепыми. Рамка, напоминающая грифельную доску, пересекалась шестнадцатью параллельными проволоками, закрепленными по бокам и удерживающими лист черной бумаги вроде копировальной бумаги, используемой ныне в пишущих машинках и копировальных аппаратах. Под эту черную бумагу помещался лист простой белой бумаги для записей. Пользовавшийся ноктографом писал своего рода стилосом из слоновой кости, агата или какого-то другого твердого материала поверх черной бумаги, которая оставляла отпечаток на лежащей снизу белой бумаге. Разумеется, латунные проволоки направляли руку пишущего и удерживали острие стилоса где-то около строки [8].

Своим ноктографом Прескотт пользовался постоянно. Для сочинения текста он применял его почти исключительно, редко или никогда не прибегая к услугам переписчика. Разумеется, однако, этот прибор не позволял делать никаких подчисток или исправлений, и писавшему приходилось двигаться в работе строго вперед, поскольку попытка вернуться назад и попытаться изменить написанное однажды сделала бы весь текст нечитаемым. Отсюда возникала необходимость того, что Ирвинг однажды охарактеризовал как «предварительное обдумывание», — то есть определение не только содержания, но и фактической формы предложения еще до того, как оно будет записано. В этом предварительном обдумывании Прескотт продемонстрировал силу памяти и визуализации, которая была поистине поразительной. Удерживать в уме все то, что ему зачитывали в течение нескольких часов сеанса, — имена, даты, факты, авторитетные источники, а затем выстраивать свое повествование, предложение за предложением, не записывая ни единого слова, и, наконец, помнить всю структуру каждого последующего абзаца и форму, в которой они были тщательно выстроены, — это поистине было интеллектуальным и литературным достижением необычайного характера. Разумеется, такая способность не возникала сама по себе, а медленно приобреталась благодаря упорной практике и неустанным усилиям. Его личные заметки свидетельствуют об этом: «Думай сосредоточенно, — пишет он, — постепенно сужая круг мысли». И далее: «Думай непрерывно и сосредоточенно, прежде чем взять в руки перо. Вносите исправления главным образом в своем уме». И еще раз: «Никогда не бери в руки перо, пока мысленно не пройдешь по предмету столько раз, что сможешь писать почти по памяти».

Но в 1827 году время для сочинения текста еще не пришло. Ему читали вслух книги и он делал обильные выписки. Насколько обильными они были, рассказывали его различные секретари; кроме того, огромные их массивы сохранились как свидетельство кропотливого и терпеливого труда человека, который их составлял и использовал. По мере того как чтец продолжал, Прескотт говорил: «Отметь это!» — всякий раз, когда что-то казалось ему особенно значительным. Эти отмеченные отрывки позднее переписывались крупным, четким почерком для будущих справок. Когда приходило время, их читали, изучали, сопоставляли, проверяли и перерабатывали. Иногда он тратил до пяти дней на то, чтобы таким образом усвоить заметки, собранные для одной единственной главы. Затем по меньшей мере еще один день уделялся размышлениям и (вероятно) сочинению, в то время как от пяти до девяти дней могло уйти на непосредственное изложение текста на бумаге. Эта способность Прескотта возрастала с постоянными упражнениями. Позднее он был способен удерживать в голове целиком первую и вторую главы своего труда «Завоевание Перу» (почти шесть страниц), прежде чем перенести их на бумагу, а при подготовке своей последней работы «Филипп II» он сочинил и заучил наизусть целиком пятую, шестую и седьмую главы Книги II, составившие семьдесят две печатные страницы.

Прескотт разработал собственную систему распорядка своей повседневной жизни на время работы. Эта система основывалась на тщательнейшем наблюдении, длившемся годами, за физическим воздействием всего, что он делал, на его организм. Результатом стал режим, представлявший собой его привычный образ жизни. Ранним утром он вставал и совершал прогулку на свежем воздухе, за исключением дней с исключительно сильными бурями. Он хорошо ездил верхом и любил норовистых лошадей, хотя порой падал, позволяя своему вниманию переключаться на занятия вместо того, чтобы следить за норовом животного. Но в самую холодную погоду, пешком или в седле, он преодолевал несколько миль до завтрака, к которому всегда возвращался в приподнятом настроении, поскольку, как он выражался, «завел себя на весь день». После очень скромного завтрака он сразу направлялся в свою библиотеку, где с час беседовал с миссис Прескотт или просил ее почитать ему газеты или какую-нибудь популярную книгу того времени. К десяти часам начиналась серьезная работа с приходом секретаря, с которым он усердно трудился до часу дня, ибо редко сидел за письменным столом более трех часов подряд. Быстрая прогулка на милю или две возбуждала у него аппетит к обеду, который подавался в три часа — час, который в 1827 году не считался удивительным, по крайней мере в Массачусетсе. Это было время отдыха, непринужденной беседы, сплетен и семейного веселья; и именно тогда Прескотт позволял себе то количество вина, которое решил себе разрешить. О его пристрастии к вину уже упоминалось вскользь. Для него вопрос его употребления был настолько важен, что однажды в течение двух лет и девяти месяцев он ежедневно записывал точное количество выпитого и то влияние, которое оно оказывало на его глаз и на общее состояние здоровья. Еще одним удовольствием после обеда было курение мягкой сигары, пока жена читала ему или разговаривала с ним. Затем — еще одна прогулка или поездка в экипаже, чашка чая в пять часов и, наконец, два или более продуктивных часа с секретарем, после чего он спускался в библиотеку и наслаждался обществом семьи или случайно зашедших друзей.

Как видно, это была жизнь вовсе не затворника или какого-нибудь Казобона, хотя она и регулировалась мудрой рассудительностью. Чтобы приспособиться к ее распорядку, Пресконту пришлось преодолеть многие из своих природных склонностей. Во-первых, он обладал, как уже отмечалось, несколько ленивым нравом; а упорный труд день за днем и неделя за неделей были тем, чего он никогда не знал ни в школе, ни в колледже. Даже теперь, в зрелые годы, подстегиваемый твердой целью, он часто колебался. Его записи то тут, то там обнаруживают нотки самообвинения или сожаления.

«Я работал довольно лениво или, вернее, был слишком занят, чтобы работать вообще. Закончил старый год очень плохо».

«Мне так же трудно раскачаться, как обшивке старой калоши, которую заколотили досками для ремонта».

То, насколько основательно он преодолел это отвращение к тяжелому труду, иллюстрирует трогательный случай, произошедший однажды, когда он был занят написанием отрывка, который его увлекал, но из-за ревматических болей не мог сидеть прямо. Тогда Прескотт положил свой ноктограф на пол и лег рядом с ним ничком, проработав в таком положении много часов подряд в течение девяти дней, предпочитая не сдаваться.

Он испробовал несколько любопытных приемов, чтобы наказывать себя за лень. Он уговаривал друзей заключать с ним пари на то, что он не завершит определенные части текста к назначенному сроку. Подобные вещи были в значительной степени игрой, поскольку Прескотт нисколько не дорожил деньгами и располагал ими в изобилии; и когда его друзья проигрывали, он никогда не позволял им расплачиваться. Подобное же он проделывал в более крупных масштабах и несколько иначе, выдав своему секретарю мистеру Инглишу долговое обязательство выплатить тысячу долларов, если в течение одного года с сентября 1828 года Прескотт не напишет двести пятьдесят страниц «Фердинанда и Изабеллы». Это количество страниц было указано потому, что Прескотт опасался собственной непоследовательности и чувствовал, что если он дойдет до двухсот пятидесяти страниц, то непременно продолжит и завершит всю историю целиком. Прескотт время от времени заключал с мистером Инглишем и другие пари или выдавал долговые обязательства — и всё с целью противодействия собственной склонности к праздности.

Установившийся образ жизни также вынуждал его в некоторой степени отказаться от прелестей широкого общения и застольных радостей, к которым он от природы испытывал склонность. Бывали, конечно, моменты, когда он отпускал работу на волю и наслаждался возвращением к более свободной жизни — например, когда в загородном доме в Пепперелле он резвился и баловался, как мальчишка, или когда в Бостоне присутствовал на веселых небольших ужинах, устраиваемых его друзьями и так им любимых. Но в целом ни его здоровье, ни те тяжелые изыскания, которые он предпринял, не позволяли ему часто нарушать размеренность его образа жизни. Пожалуй, ничто так ярко не свидетельствует о его от природы жизнерадостном нраве, как тот факт, что годы неизменного распорядка не смогли сделать из Прескотта формалиста или уменьшить его обаяние как любимца в обществе. В своем кабинете он явно выступал ученым, исследователем; в других же местах он был общительным компаньоном, полным веселья и шуток, рассказывающим истории и проявляющим тот дар личного обаяния, который заставлял всех, кто оказывался в сфере его влияния, чувствовать себя совершенно непринужденно. Ни один писатель не был столь чужд литературному позерству. Поистине экстраординарен тот факт, что хотя Прескотт был занят целых десять лет подготовкой своих «Фердинанда и Изабеллы», за все это время не более трех человек за пределами его семьи знали, что он пишет книгу. Его друзья предполагали, что часы его уединения заняты общим чтением и учебой. Лишь когда в 1837 году в «Норт Американ Ревью» было сделано официальное объявление об истории, даже его близкие знакомые начали воспринимать его как автора.

Смерть маленькой дочки Прескотта, Кэтрин, в феврале 1829 года во многом подтолкнула его к упорной работе как к средству спасения от горя. Она была его первенцем, и когда она умерла, ей было чуть больше четырех лет — обаятельное создание, на которое отец изливал безграничную любовь. Лишь она одна обладала привилегией прерывать его в часы работы. Часто она забиралась к нему в кабинет и ставила точку в самых глубоких изысканиях, к величайшему, как отмечено в записях, удовольствию его секретаря, который получал таким образом небольшую передышку от расшифровки едва поддающихся разбору каракулей. Ее смерть была внезапной, и потрясение от нее оказалось поэтому еще сильнее. Годы спустя Прескотт, написав другу, перенесшему подобную утрату, обнажил глубины собственной боли: «Я никогда больше не смогу страдать так, как тогда. Это была моя первая тяжелая скорбь, и, полагаю, нельзя дважды пережить столь горькое чувство». Теперь его труд приобрел характер утешения, и, возможно, именно тогда у него сформировалось мнение, которое он записал долгое время спустя: «Я убежден, что интеллектуальное занятие — неуклонное, регулярное литературное занятие — это мое истинное призвание, незаменимое для моего счастья».

И так подготовка к «Фердинанду и Изабелле» шла полным ходом. Прескотт больше не считал достаточным постигать лишь тех историков, которые уже писали об этом царствовании. Он обратился к самим первоисточникам, усвоив, что настоящий историк-исследователь не может позволить себе пренебречь ни одним возможным источником информации, — что ничто, хорошее, плохое или посредственное, нельзя безопасно упускать из виду. Пакеты, прибывавшие теперь из Испании и Франции, становились все объемистее, а их содержимое — разнообразнее. Там были не только современные тома, не только печатные книги, но и пергаменты, исписанные вычурным и убористым почерком, которые его секретарь должен был с трудом разбирать, наряду с грудами готических шрифтов и копий древних архивов, из которых пытливое трудолюбие могло извлечь какую-нибудь драгоценную крупицу факта или случайное подтверждение. Просеивание всей этой груды храма продолжалось с бесконечным терпением, пока наконец его заметки и записи не вобрали в себя суть всего существенного.

Прескотт выдал мистеру Инглишу долговое обязательство, в котором поклялся завершить к сентябрю 1829 года двести пятьдесят печатных страниц книги. И тем не менее первая строка была написана только после того, как этот месяц миновал. 6 октября 1829 года, после трех месяцев, посвященных пересмотру заметок к открывающей главе, он взял ноктограф и набросал первое предложение. На завершение главы ушел целый месяц, и еще два месяца — на написание второй и третьей. С этого момента его охватило чувство подъема, поскольку весь его кропотливый труд обретал осязаемую форму, и вопрос об откладывании задачи больше не стоял. Его продвижение вперед могло быть, как он выражался, «черепашьим», но он познал радость творчества; и работа продолжалась — со все более уверенным охватом, более твердым чувством формы и тем более ясным светом, который озаряет художника, когда его первые смутные впечатления начинают обретать реальность под его рукой. Бывали времена, когда из-за болезни он почти прекращал писать; бывали и другие времена, когда он отвлекался от своих специальных изысканий ради какой-нибудь случайной литературной работы. Но эти перерывы, хотя и затягивали достижение его цели, не прерывали течения его интереса.

Случайные литературные опыты, о которых только что шла речь, чаще всего представляли собой статьи для «Норт Американ Ревью». Одна из них, впрочем, была несколько более амбициозной, чем журнальная статья. Это была биография Чарльза Брокдена Брауна, за которую Прескотт взялся по просьбе Джареда Спаркса, редактировавшего серию американских биографий. Это произошло в 1834 году, и книга была написана за две недели в Наханте. Репутации Прескотта она определенно ничего не прибавила. То же самое, что справедливо для этого сочинения, справедливо и для всего остального, написанного им вне рамок его исторических трудов. В своих эссе и особенно в литературно-критических статьях он казался лишенным проницательности и способности улавливать саму суть истин. Его стиль во всех подобных работах также был официальным и инертным. Он часто демонстрировал глубину своей начитанности, но никогда — глубокого понимания характера. Он не мог добраться до самой сердцевины предмета, взвешивать и судить со свободой независимого критика. Его биография Брауна вполне подтверждает этот взгляд. В ней Прескотт предпочитает прощать худшие недостатки Брауна и не дает никакого представления о подлинной силе этого человека. Сам Прескотт чувствовал, что был излишне хвалебен, тогда как его главная ошибка заключалась в том, что похвала была применена не по адресу. Спаркс мягко критиковал книгу за избыток общих мест и недостаток конкретных фактов.

То, насколько тщательно Прескотт готовился к написанию своих книжных рецензий, видно из того факта, что, получив просьбу написать отзыв об «Истории арабов в Испании» Конде, он потратил от трех до четырех месяцев на предварительное чтение, а затем почти столько же — около трех месяцев — на написание самой статьи. Однако в этом конкретном случае он посчитал, что статья потребовала слишком много труда, чтобы отправлять ее в «Норт Американ», и поэтому отложил ее в сторону, в конце концов превратив в одну из глав своего труда о Фердинанде и Изабелле.

25 июня 1836 года его история была завершена, и он сразу же начал размышлять над вопросом ее публикации. За три года до этого он распорядился набрать текст в типографии в той мере, в какой он был тогда готов; и по мере продолжения работы эта частная печать продолжалась до тех пор, пока вскоре после завершения труда в его руках не оказалось четыре экземпляра книги. Эти печатные экземпляры были подготовлены по нескольким причинам. Прежде всего, созерцание своего труда, принимающего осязаемую форму, служило для него постоянным стимулом. Для широкой публики он все еще оставался молодым автором и испытывал всю радость начинающего писателя при виде печатных страниц своей первой настоящей книги. Во-вторых, он хотел внести ряд окончательных изменений и исправлений; и любой опытный литератор знает, что последние тонкие штрихи можно придать книге лишь тогда, когда она уже набрана в типографии, ибо только в этом случае можно увидеть работу такой, какая она есть на самом деле, с обнаженной душой, увиденную так, как увидит ее публика, свободную от той легкой затуманенности, которая скрывает все из виду, пока текст остается рукописным. Наконец, Прескотт хотел иметь печатный экземпляр для представления английским издателям. Он искренне надеялся выпустить книгу одновременно в Англии и Америке, поскольку по ту сторону Атлантики, а не в Соединенных Штатах, находились наиболее компетентные судьи его достоинств.

Однако поиски английского издателя поначалу не увенчались успехом. Мюррей отверг ее, даже не взглянув. Фирма «Лонгман» подвергла рукопись тщательному рассмотрению, но решила отклонить ее. Прескотта задел этот отказ, тем более что он думал (совершенно ошибочно, как выяснилось позже), будто именно Саути посоветовал издательству «Лонгман» не публиковать ее. Дело было в том, что обе упомянутые фирмы отказались от книги потому, что их портфели заказов были тогда слишком переполнены, чтобы браться за трехтомную историю. Какое-то время Прескотт сомневался, стоит ли вообще выпускать ее в свет. В день окончания работы он записал: «У меня не только не было бы никакого желания, но даже появилось бы нежелание публиковать ее, и я, вероятно, оставил бы ее у себя для доработок и дополнений, если бы не уверенность в том, что тем временем эту нишу в большей или меньшей степени займут более способные авторы». Здесь намек на историю испанских арабов, анонсированную Саути. Но то, что действительно подтолкнуло Прескотта явить свою книгу миру, было спокойное замечание его отца, в котором таился известный вызов и упрек. «Человек, — сказал он, — который пишет книгу и боится ее опубликовать, — трус». «Трус» — это прозвище, которое не мог стерпеть ни один истинный Прескотт; и поэтому после нескольких месяцев переговоров и размышлений было достигнуто соглашение выпустить историю под маркой недавно основанного издательского дома — «Америкэн Стейшенерс Компани» из Бостона, с которым Прескотт подписал контракт в апреле 1837 года. По условиям этого контракта Прескотт должен был предоставить печатные формы, а также гравюры для книги, из которых компания должна была отпечатать 1250 экземпляров и располагать пятью годами на их продажу — соглашение поистине весьма скромное. Но Прескотта мало волновали финансовые барыши, да и в успехе книги он был уверен далеко не полностью. На следующий день после подписания контракта он писал: «Должен признаться, я испытываю некоторую тревогу при мысли о том, что предстану перед публикой во плоти и крови». А несколько раньше он писал с удивительным, но неподдельным смирением:

«Чего я жду от нее теперь, когда она закончена? И не окажется ли все это напрасным и потерянным трудом в конце концов? Мои ожидания, если я знаю себя, не таковы, чтобы обречь меня на какое-либо серьезное разочарование. Я не тешу себя мыслью, что совершил что-то глубокое, или, с другой стороны, что это будет иметь большой успех у публики. Я слишком хорошо знаю себя, чтобы допускать первое хотя бы на минуту. Я слишком хорошо знаю публику и выбранную тему, чтобы надеяться на второе. Но я создал книгу, освещающую неисследованный и важный период на основе подлинных материалов, добытых с большим трудом и, вероятно, не имеющихся ни в одной библиотеке Европы, ни публичной, ни частной. Таким образом, как простой, правдивый отчет о фактах эта работа, пока не найдется кто-нибудь другой, способный сделать ее лучше, заполнит пробел в литературе, что, я надеюсь, придаст ей непреходящую ценность — ценность, основанную на ее полезности, хотя и не сулящую ее автору ни громкой славы, ни барышей».

«В худшем случае, если предположить, что это полный провал и книга родилась лишь для того, чтобы быть охаянной. И все же это будет не напрасно, поскольку это укрепило меня в выработке систематических привычек к интеллектуальным занятиям и доказало мне, что мое величайшее счастье должно стать результатом именно этого. Обладать такой уверенностью на основе собственного опыта — немаловажно».

Однако в минуты сомнений Прескотт получал ободрение от Джареда Спаркса, бывшего в то время одним из наиболее ученых американских исследователей истории. Спаркс прочитал книгу в одном из первых отпечатанных экземпляров и написал Пресконту в феврале 1837 года: «Книга будет иметь успех — ее купят, прочтут и оценят по достоинству». И наконец, в Рождество 1837 года — хотя на титульном листе стоял 1838 год — «История правления Фердинанда и Изабеллы» впервые поступила в продажу. Она состояла из трех томов примерно по четыреста страниц каждый и была посвящена его отцу.

Первым тиражом было отпечатано всего пятьсот экземпляров книги, и лишь небольшая их часть была переплетена к дню выхода в свет. Спрос на книгу застал врасплох как автора, так и издателей. Этот спрос исходил прежде всего и вполне естественно от личных друзей Прескотта. Один из них, джентльмен с застольными привычками и отнюдь не склонный к чтению, встал рано утром в день Рождества и прождал у книжного магазина, чтобы заполучить первый проданный экземпляр. Литературный Бостон, он же светский Бостон, принял книгу как свой любимый новогодний подарок. Переплетчики не успевали удовлетворять спрос, и за несколько месяцев все 1250 экземпляров, которых, как предполагалось, должно было хватить по меньшей мере на пять лет, были распроданы. Другие части страны последовали примеру Бостона. Книга удостоилась похвал в газетах и, спустя некоторое время, в более серьезных рецензиях — в «Норт Американ», «Эгзаминер» и «Демократик Ревью», причем в последней была опубликована обстоятельная хвалебная статья Джорджа Банкрофта.

Между тем Прескотту удалось найти лондонского издателя: в мае мистер Ричард Бентли принял книгу, и вскоре после этого она появилась в Англии. Английских рецензий Прескотт, естественно, ждал с интересом и некоторой тревогой. Одобрение со стороны американцев он вполне мог списать на национальные пристрастия, если не на личную дружбу. Поэтому единодушно благоприятные отзывы на родине не могли быть приняты им как окончательное определение ценности того, что он совершил. В письме к Тикнору, рассказав о своем первом успехе, он говорил:

«“Бедняга!” — слышу я, как вы восклицаете к этому моменту, — “его рассудок буквально помутился от этой суеты в его родной деревушке, янки-Афинах”. Ничуть, уверяю вас. Разве я не пишу двум дорогим друзьям, с которыми могу говорить так же свободно и безрассудно, как с кем-то из домашних, и которые, я уверен, меня не поймут неправильно? Эффект всего этого — который какой-то мальчишка в школе доктора Гардинера, помнится, назвал *fungum popularitatem* — скорее вогнал меня в уныние, а Э. говорила вчера, что никогда не видывала меня в столь подавленном состоянии духа с момента выхода книги».

Больше всего ему хотелось прочитать совершенно беспристрастную оценку, написанную каким-нибудь зарубежным ученым с именем. Ждать пришлось недолго. Вскоре в «Атенеуме» появился весьма хвалебный отзыв, написанный доктором Данхемом, усердным исследователем испанской и португальской истории. Затем последовала превосходная критическая статья в «Эдинбург ревью», принадлежащая перу Дона Паскуаля де Гаьянгоса, выдающегося испанского писателя, проживавшего в Англии. Весьма значительной среди английских рецензий была та, что была опубликована в «Куортерли ревью» в июне 1839 года и написана Ричардом Фордом, весьма точным и критически мыслящим знатоком Испании. Мистер Форд подошел к книге с некоторым апломбом истинного британского пандита, рассуждающего о труде неизвестного американца; тем не менее его критика, несмотря на скупость на похвалы, доставила Пресконту искреннее удовольствие. Форд находил изъяны в некоторых деталях «Фердинанда и Изабеллы», однако был вынужден признать как основательную ученость, так и литературные достоинства книги. На континенте появилась самая подробная рецензия из всех — серия из пяти статей, написанных для «Библиотек Юниверсель де Женев» графом Адольфом де Сюркуром. Граф был другом Ламартина (называвшего его *la mappemonde vivante des connaissances humaines*), а также Токвиля и Кавура. Мало кто из его современников обладал столь детальным знанием предмета, о котором писал Прескотт, и первоисточников информации; и благоприятный философский тон всей рецензии был величайшим комплиментом автору, доселе неизвестному в Европе. Еще позже искренняя и почти безоговорочная похвала прозвучала от Гизо во Франции, а также от Локхарта, Саути, Халлама и Милмана в Англии. Действительно, как говорит мистер Тикнор, хотя эти персоны никогда прежде не слышали о Пресконте, их отношение было почти столь же благожелательным, каким оно могло быть вследствие личной дружбы. Долгие годы уныния, выносливости и терпеливого, тяжелого труда наконец принесли обильные плоды; и с момента выхода в свет «Фердинанда и Изабеллы» Прескотт завоевал и удерживал международную репутацию, испив до дна сладость заслуженного успеха.