«Уильям Хиклинг Прескотт»

АНГЛИЙСКИЕ ПИСАТЕЛИ ПРЕСКОТТ

АНГЛИЙСКИЕ ПИСАТЕЛИ

УИЛЬЯМ ХИКЛИНГ ПРЕСКОТТ

АВТОР: ГАРРИ ТЁРСТОН ПЕК Нью-Йорк ИЗДАТЕЛЬСТВО «МАКМИЛЛАН» ЛОНДОН: МАКМИЛЛАН И КОЛД., ЛТД. 1905 Все права защищены

Авторское право, 1905 , Издательство «МАКМИЛЛАН» . --- Набор и стереотипирование. Опубликовано в мае 1905 года. Норвуд Пресс Дж. С. Кашинг и Ко. — Бервик и Смит Ко. Норвуд, шт. Массачусетс, США

Посвящается УИЛЬЯМУ АРЧИБАЛЬДУ ДАННИНГУ ИЗ ЧУВСТВА ДРУЖБЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Особую благодарность за материалы для сугубо биографической части этой книги следует выразить ценному собранию писем и записей Прескотта, составленному его другом Джорджем Тикнором и опубликованному в 1864 году в составе труда Тикнора «Жизнь У. Х. Прескотта». Тем не менее были исследованы все прочие доступные источники, которые указаны непосредственно в тексте или в сносках.

Г. Т. П.

КОЛУМБИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ , 1 марта 1905 г.

CONTENTS

CHAPTER I PAGE The New England Historians1 CHAPTER II Early Years13 CHAPTER III The Choice of a Career39 CHAPTER IV Success54 CHAPTER V In Mid Career72 CHAPTER VI The Last Ten Years99 CHAPTER VII "Ferdinand and Isabella"—Prescott's Style121 CHAPTER VIII "The Conquest of Mexico" as Literature and as History 133 CHAPTER IX "The Conquest of Peru"—"Philip II."160 CHAPTER X Prescott's Rank as an Historian173 Index181

ПРЕСКОТТ

УИЛЬЯМ ХИКЛИНГ ПРЕСКОТТ

ГЛАВА I ИСТОРИКИ НОВОЙ АНГЛИИ

На протяжении первых нескольких десятилетий XIX века Соединенные Штаты, представляя собой единое политическое образование, во всем, кроме названия, разделялись на три обособленные нации, каждая из которых была весьма не похожа на две другие. Это различие проистекало отчасти из характера населения каждой из них, отчасти из расходящихся тенденций в развитии американских колоний и отчасти из условий, ставших результатом обеих этих причин. История культуры каждого из трех регионов закономерно демонстрирует отчетливую и определенную фазу интеллектуальной деятельности, которая весьма четко отражается в памятниках американской литературы.

В Южных штатах, точно так же как и в южных колониях, из которых они выросли, население было однородным и имело английские корни. Почти единственным занятием народа было сельское хозяйство, в то время как характер общества носил ярко выраженный аристократический оттенок, чего и следовало ожидать от сообщества, в котором доминировали крупные землевладельцы, являвшиеся одновременно хозяевами множества рабов. Эти землевладельцы, жившие в своих имениях, а не в городах, не проявлявшие никакого интереса к торговле или промышленности, отделенные друг от друга большими расстояниями и лелеявшие глубоко консервативные традиции той Англии, при которой доживали свой век последние правившие Стюарты, были неизбежно обречены на интеллектуальную стагнацию. Управление их плантациями, забавы псовой охоты и отправление пышного, хотя и полуварварского гостеприимства отвечали идеалам, унаследованным ими от предков-тори. Лошади и гончие, полнокровное хлебосольство и осуществление полуфеодальной власти занимали их умы и давали им достаточные развлечения. Подобная атмосфера была решительно неблагоприятной для развития любви к словесности и наукам. Южный джентльмен рассматривал всеобщее распространение образования как угрозу своему классу; для себя же он считал его более или менее излишним. Практическое понимание дел он приобретал в силу своего положения. Что же касается образованности, то на полках его библиотеки, где также красовались его оружие и охотничьи трофеи, стояли несколько сотен томов стандартных эссеистов, поэтов и драматургов столетней давности. Если он и заглядывал в них редко и никогда их не пополнял, они по крайней мере свидетельствовали о признании изящной словесности и о той степени литературного вкуса, которая подобала виргинскому или каролинскому джентльмену. Но на практике английская литература для него закончилась на Аддисоне, Стиле, Попе и их современниках. Юг застыл на месте в области словесности и просвещения. Не то чтобы не хватало людей, лелеявших амбицию сделать себе имя в литературе. Таковых было немало, среди которых Гайарэ, Беверли и Бэрд заслуживают почетной памяти, но окружавшая их среда была неблагоприятной и отказывала им в том интеллигентном признании, которое вдохновляет литератора на новые свершения. Интересным примером служит несостоявшаяся история Виргинии, предпринятая доктором Уильямом Ститом, который был президентом Вильгельмо-Мариинского колледжа и обладал не только ученостью, но и даром литературного выражения. Однако начатый им труд остался незавершенным из-за полного отсутствия интереса со стороны публики, для которой он предпринимался. Собственный причудливый комментарий доктора Стита проливает свет на современную ему обстановку. Он усердно трудился над сбором документов, представлявших собой первоисточники информации; тем не менее, когда он приступил к изданию первого и единственного тома своей истории, он опустил многие из них, приведя следующее объяснение:

«Я замечаю, к своему немалому удивлению и огорчению, что некоторые из моих соотечественников (причем лица высокого состояния и отличия) кажутся весьма встревоженными и досадуют на то, что полная история их собственной страны выйдет объемом более чем в один том и обойдется им дороже половины пистоля. Поэтому я был вынужден умерить свое перо... из страха увеличить цену к огромному убытку и невосполнительному ущербу столь великодушных и болеющих за общее благо джентльменов» [1].

Южные университеты посещались слабо; и хотя сыновей состоятельных плантаторов иногда отправляли в Оксфорд или, чаще, в Принстон или Йель, полученная таким образом выучка не оставляла общего следа в том классе, к которому они принадлежали. По сути, интеллектуальная энергия Юга находила свое единственное непрерывное и мощное выражение в сфере политики. Управлению государством и государственной деятельности его ведущие умы уделяли много внимания, ибо только так они могли сохранить в национальных делах то верховенство, на которое претендовали и которое было необходимо для защиты их особого института. Отсюда среди лидеров южного народа можно было обнаружить нескольких политических философов вроде Джефферсона, большее число политических казуистов вроде Калхуна и целое роение политических риторов вроде Патрика Генри, Хейна, Легаре и Янси. Но за пределами политической жизни Юг был интеллектуально бесплоден. Столь сужающими кругозор и враждебными либеральной культуре были его социальные условия, что по сей день он не породил ни единого литератора, которого можно было бы правдиво охарактеризовать как выдающегося, если не назвать имя Эдгара Аллана По в качестве исключения, самый блеск которого служит лишь тому, чтобы подтвердить и подчеркнуть правило.

В Средних штатах, напротив, существовало совершенно иное положение дел. Здесь население никогда не было однородным. Английские роялисты и голландцы в Нью-Йорке, английские квакеры и немцы в Пенсильвании, а также шведы в Делавэре с самого начала сделали неизбежным тот космополитизм, который благоприятствовал многообразию интересов, порождая широту кругозора и свободу мысли. Процветали мануфактуры, велась обширная внешняя торговля, что обеспечивало разнообразие занятий. Два главных города страны находились здесь, недалеко друг от друга. Богатство было распределено относительно равномерно, и хотя патронатная система создала в Нью-Йорке класс земельной знати, этот класс был невелик, и его влияние составляло лишь одно из многих. Повсеместно царило благополучие, религиозная свобода не подвергалась сомнению, образование было широко и повсеместно распространено. Многочисленное городское население создавало атмосферу светской учтивости. Еще в колониальные времена Нью-Йорк и Филадельфия были наименее провинциальными из американских городов. Они привлекали к себе не только самых интересных людей из других регионов, но и немало европейских странников, которые находили там большую часть существенных прелестей жизни при минимуме или полном отсутствии той соединенной суровости и неотесанности, что в иных местах вызывала у них либо отвращение, либо насмешку. Не стоит удивляться тому, что именно в Средних штатах поистине зародилась американская литература и что принятые ею там формы отмечены остроумием, изяществом и воображением. Франклин, оскорбленный и оттолкнутый тем, что он считал фанатизмом Бостона, очень рано в своей жизни искал более близкой ему по духу атмосферы Филадельфии, где он нашел публику для своих обильных сочинений, которые, если и не являлись в строгом смысле литературой, были, во всяком случае, образцами сильного, идиоматического английского языка, доносящего проницательную философию оригинального ума. Чарльз Брокден Браун первым проложил путь в американской беллетристике шестью романами, среди чьих напыщенных фраз и странных фантазий то тут, то там можно заметить проблеск подлинной силы и стремление к форме. Вашингтон Ирвинг с его добродушным юмором и светской непринужденностью был самым воплощением духа Нью-Йорка. Даже профессор Барретт Уэнделл, чьи критические пристрастия полностью на стороне Новой Англии, заявляет, что Ирвинг был первым из американских литераторов, как он несомненно был и первым американским писателем, заслужившим признание за пределами собственной страны. К ним мы можем добавить и других — Френо, у которого заимствовали и Скотт, и Кэмпбелл; Купера с его захватывающими морскими сказаниями и повестями об индейских приключениях; и Брайанта, чьи ранние стихи сочли слишком хорошими для того, чтобы они могли быть написаны американцем. Были также Дрейк, Халлек, Вудворт и Пейн, чьи стихотворения до сих пор читают и цитируют. Упоминание о них служит напоминанием о том, что американская литература в девятнадцатом веке, подобно английской литературе в четырнадцатом, зародилась там, где богатство, процветание и некоторая доля социальной элегантности сделали возможным понимание изящной словесности.

Совершенно иначе обстояло дело в Новой Англии. Там, как и на Юге, население было однородным и английским. Но это было пуританское население, чье окружение и условия жизни сдерживали и в то же время глубоко влияли на эволюцию его литературы. Замечаешь поразительную параллель между ранней историей жителей Новой Англии и историей народа древнего Рима. Каждому из них приходилось добывать пропитание на суровой почве. Каждый жил в постоянной опасности от грозных врагов. Римлянин был готов в любой момент обнажить меч для битвы с фалисками, самнитами или этрусками. Новоангличанин носил с собой мушкет даже в дом молитвы, опасаясь нападений пекутов или наррагансеттов. Подвиги таких полумифических римских героев, как Камилл и Цинциннат, находят свой аналог в деяниях, приписываемых Майлзу Стэндишу и отважному капитану Черчу. Древний Рим мало знал более старую и утонченную цивилизацию Греции. Новая Англия была отделена огромными расстояниями от более богатой жизни Европы. В Риме, как и в Новой Англии, религия была тесно связана со всеми формами государственного управления; и это была религия, которая сильнее взывала к чувству долга и страхам людей, нежели к их более мягким чувствам. Римские боги требовали столь же много умилостивления, как и Бог Джонатана Эдвардса. Когда римский народ постигало великое бедствие, он видел в нем гнев своих божеств точно так же, как истинного новоангличанина учили рассматривать его как «провидение». В обоих государствах начальное образование считалось необходимым, но до уровня просвещения ему было еще далеко.

Подобные влияния порождают подобные результаты. Римский характер, каким он сформировался в ранние годы Республики, отличался суровостью и действенностью. Ему недоставало жизнерадостности, теплоты и гибкости. И новоанглийский характер во всех этих отношениях напоминал его. Исторические доблестные мужи Древнего Рима чувствовали себя весьма непринужденно в раннем Массачусетсе. Катон Цензор мог бы пить на равных со старым Джозайей Куинси, ибо по темпераменту они были похожи как две капли воды. Лишь римляне эпохи Империи чувствовали бы себя не в своей тарелке в новоанглийской обстановке. Гораций, пожалуй, мог бы отыскать улыбающийся уголок земли где-нибудь на нижнем Гудзоне, но он зачах бы у Нашуа; Овидию же Бикон-стрит показалась бы столь же мрачной, как и ледяные склоны Томи. А когда мы сравниваем исконный период римской литературы с ранними годами литературной истории Новой Англии, параллель становится еще более поразительной. В Новой Англии, как и в Риме, под всеми формами самоуправляющегося республиканского государства существовала подлинная аристократия, чей престиж основывался на том или ином роде общественного служения; и в Новой Англии, как и в Риме, в общественном служении присутствовал теократический элемент. В гражданской жизни наиболее почетным занятием для свободного гражданина было участие в этом общественном служении. Отсюда дисциплины, имевшие прямое отношение к управлению государством, были единственными гражданскими дисциплинами, пользовавшимися высоким уважением. Подобное отношение глубоко затронуло самые ранние попытки создания литературы. Два литературных или полулитературных занятия, имеющих тесное отношение к государственному управлению, — это ораторское искусство и история: ораторское искусство, являющееся инструментом государственного деятеля, и история, которая отчасти представляет собой летопись его достижений. Поэтому в Риме плеяда отечественных ораторов возникла раньше, чем отечественный поэт добился признания, и по этой же причине анналисты и хронисты предшествуют драматургам.

В Новой Англии дело обстояло примерно так же. Почти с самого основания колонии Массачусетского залива среди переселенцев находились люди, которые с многословной скукой записывали хроники всего, что они видели и претерпели. Губернатор Уильям Брэдфорд сочинил историю Новой Англии; Томас Принс, пастор церкви Олд-Саут, составил другой труд с похожим названием, охарактеризованный его автором как изложенный «в форме анналов». Хатчинсон подготовил историю Массачусетского залива; и многие другие собрали местные предания, казавшиеся им весьма значительными, и сохранили их в книгах или рукописях, которые много позже должны были быть изданы ревностными антиквариями. Любопытные «Великие дела» Коттона Мазера, напечатанные в 1700 году, задумывались их автором как история, хотя строго говоря они носят богословский характер и загромождены неуместной ученостью — латынью, греческим и древнееврейским языками. Параллель между ранним Римом и ранним Массачусетсом, однако, разрушается, если мы рассмотрим природный темперамент двух народов в отличие от того, что культивировали в них внешние обстоятельства. Под суровостью и строгостью, бывшими плодами пуританства, в новоанглийском характере присутствовал элемент духовности, идеализма и воображения, столь чуждый римлянам. Под гнетом мрачной теократии новоанглийский идеализм все же находил свой неизбежный выход в той или иной странной форме. Мы можем проследить его в страстном религиозном красноречии Эдвардса даже лучше, чем в подражательной поэзии госпожи Брэдстрит. Его можно обнаружить даже в столь странных приступах паники, которые требовали казни «ведьм» Сейлема. Требовалось лишь время, чтобы принести терпимость и интеллектуальную свободу, а вместе с ними и более свободный выбор литературных тем и настроений. Новоанглийский склад ума оставался и поныне остается серьезным; однако в конечном счете он нашел выражение в формах уже не резких и жестких, но смоделированных по более тонким линиям истины и красоты.

Развитие это происходило постепенно. Новоанглийский дух по-прежнему требовал от своих писателей трезвых тем. И потому первая эволюция новоанглийской литературы происходила по пути создания исторических сочинений. Темы все еще оставались местными или, в крайнем случае, национальными, но наблюдался устойчивый отход от анналистического метода к тому, который приобщался к осознанному искусству. В трудах Джареда Спаркса несовершенно прослеживается научный дух, полностью саморазвитый и самообученный. Его кропотливые собрания исторического материала и сухие, но точные биографии знаменуют собой заметный шаг вперед по сравнению с его предшественниками. Здесь налицо по крайней мере историческая ученость и, в основном, добросовестная скрупулезность в документировании. Правда, Спаркса обвиняли, и не совсем безосновательно, в искажении части собранного им материала; тем не менее в целом в нем видится основоположник школы американских историков. То, что он писал, было историей, если и не литературой. Джордж Банкрофт, его современник, писал историю, и одно время считалось, что он писал ее в литературной форме. Ныне его шесть огромных томов, на написание которых у него ушло пятьдесят лет и которые доводят читателя лишь до инаугурации Вашингтона, мало привлекают утонченный вкус. Этот труд одновременно чересчур тяжеловесен и чересчур риторен. И все же по-своему он знаменует собой еще один шаг вперед.

Однако до сей поры американские историки писали лишь для ограниченной публики. Они не завоевали признания за пределами той страны, раннюю историю которой описывали. Их темы пока еще не вызывали интереса у зарубежных наций, где слабая американская Республика была малоизвестна и малозаметна. Республиканский эксперимент все еще оставался сомнительным, и в несколько ничтожных происшествиях его первых лет не было ничего такого, что могло бы приковать к себе внимание другого полушария. «Америка» была удобным термином для обозначения неопределенного пространства территории где-то за морями. Лондонский епископ мог написать священнику в Нью-Йорке с просьбой сообщить подробности о деятельности миссионера в Ньюфаундленде, не подозревая о нелепости своей просьбы. Британское военное министерство могло полагать реку Бронкс могучим потоком, форсирование которого таит в себе массу стратегических возможностей. Что же касается американского народа, то он интересовал Европу примерно так же, как буры во времена ранних треков. Даже столь проницательный наблюдатель, как Талейран, побывав в Соединенных Штатах, вынес оттуда лишь общее впечатление неотесанности и дурных манер. Когда Наполеон спросил его, что он думает об американцах, он подытожил свое мнение пожатием плеч: Sire, ce sont des fiers cochons et des cochons fiers. Токвиль один, кажется, взглянул на зарождающуюся нацию взглядом провидца. Для остальных мелкие стычки с индейцами, несколько фермеров, защищающих деревенский мост, и несколько несогласованное собрание плантаторов, деревенских адвокатов и торговцев в серых сюртуках таили в себе мало живописного и, по мнению большинства, мало значимого для исследователя политики и истории институтов.

Существовали, однако, другие темы, американские в более широком смысле, которые содержали в себе все элементы романтики и в то же время тесно связывали амбиции старой Европы с судьбами и будущим Нового Света. Изложение этих тем вполне могло пробудить тот интерес, который более сухие анналы Англии в Америке совершенно не смогли вызвать. Существовала история Новой Франции, фоном для которой служила обстановка дикой природы, а на переднем плане разворачивлась борьба между англичанами и французами, сошедшимися в междоусобице, что передавалась из века в век. Существовала история испанского завоевания на юге — подлинная рыцарская романтика, которая еще не была рассказана во всей полноте своих деталей. Выбрать тему подобного рода и развернуть ее надлежащим образом означало писать одновременно для Старого Света и для Нового. Эта задача требовала учености и представляла собой грозные трудности. Главные источники информации находились в чужих землях. Для их получения требовались средства. Сравнение, анализ и отсев их требовали критического суждения высокого порядка. Требовалось и кое-что еще — способность к художественному представлению. Когда оба этих дара соединялись в одном уме, историческое сочинение в Новой Англии переходило границы своей ранней незрелости и достигало стадии, на которой оно претендовало на статус непреходящей литературы. При правильном рассмотрении имя Уильяма Хиклинга Прескотта — это нечто большее, чем просто веха в области исторического сочинительства. Оно знаменует собой начало более богатого расцвета новоанглийской словесности — наступление времени, когда бароны пуританской схоластики были разрушены. Прескотт — не просто продолжатель Спаркса. Он предтеча Готорна, Паркмана и Лоуэлла. Он занимает высокое место среди американских историков, но в силу своей литературной славы он зачислен и в еще более прославленную группу.

ГЛАВА II РАННИЕ ГОДЫ

Для уроженца Новой Англии имя Прескотта на протяжении более чем столетия обладало ассоциациями, придающими ему печать подлинного отличия. Носившие его по праву принадлежали к истинным патрициям своего Содружества. Прескотты с самого начала были воинственным родом, и их мужчины также были людьми мысли; в зависимости от эпохи они проявляли ту или иную черту в весьма заметной степени. Пионером среди них на американской земле был Джон Прескотт, дюжий пуританский солдат, воевавший под началом Кромвеля и любивший опасность ради нее самой. Он прибыл из Ланкашира в Массачусетс примерно через двадцать лет после высадки «Мейфлауэра» и сразу же направился в нетронутую глушь, чтобы наметить обширную плантацию для себя в том месте, которое ныне является городом Ланкастер. Полупроверенное предание описывает его как человека, привезшего с собой кольчугу и стальной шлем, в сверкании которых он часто устрашал промышлявших неподалеку индейцев, осмеливавшихся приближаться к его землям. Его сын, внук и три правнука — все служили офицерами в воинских формированиях Массачусетса; среди последних был полковник Уильям Прескотт, командовавший американскими войсками при Банкер-Хилле. Позднее он служил на глазах у Вашингтона, который лично отметил его после битвы при Лонг-Айленде; он также принимал участие в разгроме Бургойна при Саратоге — успехе, который привлек вооруженные силы Франции на поддержку американского дела.

В мирное время Прескотты также были людьми просвещения и руководства. Их имена встречаются в списках Законодательного собрания Массачусетса, губернаторского Совета колониальных времен, Континентального конгресса и судебной системы штата. Один из них, Оливер Прескотт, брат воина Революции, получивший медицинское образование, провел ряд детальных исследований на тему того любопытного лекарства, спорыньи, и воплотил свои результаты в работе столь ценной, что она привлекла внимание медицинского сообщества в Европе. Она была переведена на французский и немецкий языки и воключена в «Dictionnaire des Sciences Médicales» — необычный комплимент для американца тех дней. Самым же выдающимся из всех Прескоттов в гражданской жизни до того, как историк снискал славу, был Уильям Прескотт (имена в семье постоянно повторялись), чья карьера отличалась замечательным блеском, а характер имеет важное значение ввиду его влияния на его прославленного сына. Уильям Прескотт родился в 1762 году и после тщательной подготовки поступил в Гарвард, который окончил в 1783 году. Будучи принят в коллегию адвокатов, он завоевал высокий ранг в своей профессии, дважды получая и дважды отклоняя назначение в Верховный суд штата. Его повсеместно признанные способности принесли ему богатство, так что он жил широко, в доме, чье щедрое убранство и культурная непринужденность создавали атмосферу, поистине редкую в те ранние дни, когда скудость средств и грубый провинциализм соединялись, делая жизнь в Новой Англии неприглядной. Прескотт был не только способным юристом, достойным ровней Декстеру, Отису и Вебстеру — он был ученым по призванию, начитанным, вдумчивым и широко мыслящим в лучшем смысле этого слова. Его интеллектуальные столкновения с такими профессиональными оппонентами, каких мы только что назвали, придавали ему ментальную гибкость и восхитительное здравомыслие; и хотя по темпераменту он был склонен к серьезности, в его распоряжении имелись и едкость, и юмор. Невозможно было вообразить более идеального отца для блестящего сына; ибо он был любящим, великодушным и сочувствующим, обладал знанием света и счастливым отсутствием пуританской строгости. Более того, ему выпало великое счастье полюбить и взять в жены женщину, одаренную каждым качеством, способным наполнить дом солнечным светом. Это была Кэтрин Хиклинг, дочь процветающего бостонского купца, впоследствии американского консула на Азорских островах. В юности, да и на протяжении всей своей долгой и счастливой жизни, она была самой душой здоровой, нормальной женственности — полной неукротимой и заразительной жизнерадостности, чудом бодрой жизни, обаятельной в манерах, бескорыстной, готовой прийти на помощь и проявляющей в каждом своем поступке и мысли побуждения прекрасной и безупречной души.

Именно у этой прекрасно подобранной пары 4 мая 1796 года в Салеме родился Уильям Хиклинг Прескотт, их второй сын. Старший Прескотт еще не приобрел того немалого состояния, которым обладал впоследствии; однако даже тогда его дом был жилищем человека обеспеченного — одного из тех больших, удобных новоанглийских домов, живописно расположенных среди исторических мест [2]. Здесь юный Прескотт провел первые двенадцать лет своей жизни под любящей опекой матери, и здесь же началось его образование: сначала в некоей подобии школы для девочек, которую содержала добрая незамужняя дама мисс Мехибел Хиггинсон, а затем, примерно с семилетнего возраста, под более официальным руководством отличного учителя мистера Джейкоба Ньюмана Кнаппа, которого причудливо звали «мастером Кнаппом». Именно здесь он стал проявлять определенные и весьма значительные черты характера. Свидетельства о них интересны, поскольку они показывают, что, если бы не случайность, впоследствии изменившая весь ход его жизни, он мог бы вырасти далеко не в восхитительного человека, даже если бы избег нравственного крушения. Многие из его природных черт действительно принадлежали к числу тех, что требуют сдерживания, дабы быть безопасными для их обладателя, и в эти ранние годы сдерживание в жизни юного Прескотта в значительной мере отсутствовало: можно откровенно признать, что он был сильно избалован. Отец, поглощенный своими юридическими обязанностями, оставлял его по большей части на попечение матери, а мать, обожавшая его за сообразительность и привлекательную внешность, не выносила мысли о том, чтобы пресечь хоть малейший из его капризов. Поистине он был совершенно ее сыном, поскольку столько всего унаследовал от нее. Благодаря своим природным дарованиям он, без сомнения, был весьма привлекательным мальчиком. Красивый, как отец, он обладал материнской живостью и жизнерадостностью сверх всякой меры. Быстрый умом, наделенный воображением, полный живого любопытства и цепкой памяти, неудивительно, что ее гордость им была велика и что ее материнское сердце тянулось к нему в бессознательном признании родственного темперамента. Но товарищи по школе, да и люди старшего возраста, зачастую находили эти его бьющие через край настроения далеко не столь восхитительными. Беспечное потворство, с которым он сталкивался дома, и, весьма вероятно, также признанное положение его отца в этом маленьком сообществе объединились, сделав юного Прескотта своенравным, самоуверенным и в какой-то мере enfant terrible. Ему позволяли говорить именно то, что он думал, и он неизменно делал это при любых обстоятельствах и людям любого возраста. Поистине он приобрел несколько незавидную репутацию грубияна, в то время как его кипучая энергия побуждала его замышлять всякого рода розыгрыши — форму юмора, которая редко способствует популярности. Более того, хотя он был рослым для своего возраста, он испытывал отвращение к физическим нагрузкам и мало участвовал или вовсе не участвовал в подвижных играх на свежем воздухе. Естественно, поэтому он не пользовался особой любовью у школьных товарищей, тогда как в классной комнате не добивался никаких особых успехов. Хотя он схватывал на лету, он довольствовался удовлетворением минимума из того, что требовалось — черта, которая еще долго оставалась для него весьма характерной. Конечно, нет особого значения в общем утверждении о том, что двенадцатилетний мальчик был груб, проказлив, физически леностив и чужд учебе. И все же в случае Прескотта эти качества проявились несколько позже, в критический период его жизни, и могли бы испортить от природы прекрасный характер, если бы они в конце концов не были остановлены и взяты под контроль памятным несчастным случаем, приключившимся с ним несколько лет спустя.

В 1803 году старший Прескотт перенес кровохарканье, вынудившее его на время отказаться от многих профессиональных занятий. Пять лет спустя он перенес свой дом в Бостон, где адвокатская практика была бы менее обременительной и где, как оказалось, его доход весьма значительно возрос. Эта перемена была счастливой как для него самого, так и для его сына, поскольку в более крупном сообществе мальчик стал меньше кичиться собственной значимостью и попал под влияние куда более стимулирующее, чем то, какое когда-либо мог оказать деревенский школьный учитель. Настоятель Троицкой церкви в Бостоне, преподобный доктор Джон С. Гардинер, был человеком исключительной образованности. В молодости он прошел хорошую школу в Англии под началом ученого доктора Сэмюэля Парра, латиниста цицероновой школы. Кроме того, он обладал множеством дружелюбных и глубоко человеческих качеств, так что все знавшие его ощущали его личное обаяние в редкой степени. Одно время он был директором классической школы в Бостоне и добился больших успехов; но пасторские обязанности заставили его оставить это занятие. Впоследствии он обучал лишь небольшое число мальчиков, сыновей близких друзей, к которым питал особый, личный интерес. Его методы работы с ними были вовсе не похожи на методы типичного школьного учителя. Он принимал свои маленькие классы в библиотеке собственного дома и обучал их в самой неформальной обстановке английскому, греческому и латинскому языкам. Поистине он напоминал тех зрелых ученых эпохи Возрождения, которые преподавали из чистой любви к передаче знаний. Большая часть его наставлений передавалась устно, а не посредством учебников; его непринужденная беседа, изливавшаяся из богатого ума, придавала интерес и насыщенность его любимым предметам. Такое преподавание всегда редкость, и оно было таковым в ту эпоху формализма. Юный Прескотт был допущен к привилегии обучаться у доктора Гардинера, и из этого он вынес не только верное чувство английского стиля, но и подлинную любовь к классической филологии, которая осталась с ним на всю жизнь. Здесь можно отметить, что он никогда и в какое-либо время не испытывал интереса к математике или естественным наукам. Склад его ума от природы был гуманистическим, и теперь под влиянием искусного учителя он познал значение и красоту классической традиции.

Под руководством Гардинера равнодушие Прескотта к учебе исчезло, и он занимался столь усердно, что быстро продвинулся от элементарного чтения до изучения авторов столь сложных, как Эсхил. Его биограф мистер Тикнор, бывший в то время его соучеником, оставил нам несколько интересных заметок на предмет литературных пристрастий Прескотта. Оказывается, ему нравился Софокл, в то время как Гораций «интересовал его и волновал сверх его лет». Пессимизм Ювенала ему не нравился, а замысловатые стихи Персия он наотрез отказывался читать. У частных преподавателей он изучал французский, итальянский и испанский языки — вещь довольно необычную для мальчиков того времени, — и с неохотой постигал то, что считал абсолютным минимумом математики. Было решено подготовить его к поступлению во второй класс (софоморы) Гарварда, и на эту цель он направил всю свою умственную энергию. Подобно большинству мальчиков, он усерднее всего работал над теми дисциплинами, которые относились к его экзамену в колледж, рассматривая прочие как более или менее излишние. Тем не менее он занимался изрядным количеством разностороннего чтения, возможности для которого находил в Бостонском Атенеуме. Это учреждение было открыто незадолго до того, и его собственное собрание книг, насчитывающее ныне более двухсот тысяч томов, было довольно скудным; но туда были переданы на хранение около десяти тысяч томов, составлявших личную библиотеку Джона Куинси Адамса, занимавшего тогда пост американского посланника в России. В пору, когда книжных лавок было мало, а книги ввозились из Англии с большим трудом и затратами, эти десять тысяч томов казались огромной сокровищницей хорошего чтения. Прескотт пролистывал книги на манер способного мальчика, выбирая то, что приходилось ему по вкусу, и пренебрегая всем, что казалось хоть сколько-нибудь неинтересным. И все же это всеядное чтение стимулировало его любовь к словесности и дало ему более широкий кругозор, чем он тогда мог бы приобрести любым другим способом. Интересно отметить тот факт, что он предпочитал старинные романы — чем экстравагантнее, тем лучше — и рассказы о диких и безрассудных приключениях. Особым фаворитом у него был рыцарский роман «Амадис Галльский», который он обнаружил в несколько неуклюжем переводе Саути и который страстно взывал к воображению Прескотта и его любви к фантастическому.

Другие его занятия были решительно показательны. Его ближайшим другом в то время был Уильям Гардинер, сын его наставника; оба мальчика были абсолютно единодушны в своих вкусах и развлечениях. Оба были полны проказ и неукротимо буйны, устраивая по вечерам всевозможные выходки на улицах, паля из пистолетов и вообще доставляя немало хлопот трезвым гражданам Бостона. В этом они походили на любых других здоровых мальчишек, полных жизненных сил и ищущих «веселья» без какого-либо особого чувства ответственности. Однако о них зафиксировано и кое-что иное, что представляется имеющим реальное значение, поскольку раскрывает в Прескотре по крайней мере те черты мышления, которые в его дальнейшей жизни найдут выражение в его серьезном труде.

Это был период, когда помыслы всех людей были обращены к наполеоновским войнам. Французы и англичане сошлись в схватке в Испании за обладание Пиренейским полуостровом. Веллингтон высадился в Португалии и, двинувшись в Испанию, бросил перчатку битвы, которую подхватили Сульт, Массена и Виктор в отсутствие их могучего вождя. Американские газеты были заполнены длинными, хотя и запоздалыми отчетами о блестящих боях при Сьюдад-Родриго, Алмейде и Бадахосе; и эти рассказы воспламеняли воображение Прескотта, чье рвение его товарищ находил заразительным, так что оба принялись играть в сражения — не на манер обычных мальчишек, а способом, напоминающим кригшпиль военных училищ современной Германии. Листки бумаги аккуратно вырезались по форме, призванной обозначать разницу между кавалерией, пехотой и артиллерией; этими кусочками бумаги обозначалось расположение и маневрирование армий, дабы в общих чертах прояснить тактику противостоящих полководцев. Таким образом изображались не только наполеоновские битвы, но и великие баталии, о которых мальчики читали или слышали в школе: Фермопилы, Марафон, Левктры, Канны и Фарсал. Несколько обломков старых доспехов, откопанных среди хлама в Атенеуме, позволяли мальчикам имитировать в своей игре поединки Амадиса и сражавшихся с ним рыцарей.

Параллельно с этими забавами существовало другое развлечение, любопытно их дополнявшее. Когда Прескотт со своим другом шли по улицам по дороге в школу, у них вошло в привычку сочинять на ходу истории, которые они по очереди рассказывали друг другу. Если к моменту прибытия в школу история оставалась незаконченной, она возобновлялась на обратном пути и продолжалась до тех пор, пока не приходила к своему концу. Здесь-то разностороннее чтение Прескотта и сослужило ему хорошую службу. Его ум был полон прочитанных романов и историй, а быстрая изобретательность и живое воображение позволяли ему соединять воедино памятные романтические кусочки и придавать им некое подобие стройности и формы. Тикнор придает мало значения ни интересу Прескотта к деталям военных действий, ни этой его склонности к импровизированному рассказу. И все же трудно не усмотреть в обоих факторах определенный уклон; и мы вполне можем полагать, что мальчишеская страсть к баталиям в сочетании с любовью к живописному описанию предвосхитила уже в эти ранние годы те качества, которые принесли ему непреходящую славу.

Все эти мальчишеские забавы, однако, подошли к концу, когда в августе 1811 года Прескотт представил свою кандидатуру для поступления в Гарвард. Гарвардом тогда руководил преподобный доктор Джон Торнтон Киркленд, вступивший в должность за год до поступления Прескотта в колледж. Президент Киркленд был первым из поистине выдающихся президентов Гарварда [3]. При его правлении определенно началась та медленная, но неуклонная эволюция, которая в конце концов должна была превратить небольшой провинциальный колледж в великий и великолепный университет. Киркленд был предшественником Элиота, и некоторые из его взглядов казались его коллегам столь же радикальными, сколь и взгляды Элиота в 1869 году. Лоуэлл отзывался о нем несколько несправедливо: «Он был человеком гениальным, но гением, избегавшим реализации». Справедливее будет предположить, что если он и не исполнил всего, чего желал и к чему стремился, то лишь потому, что время еще не созрело для радикальных инноваций. Он действительно добился крупных пожертвований в пользу Университета, создания новых кафедр на средства целевых фондов и учреждения трех профессиональных школ. Президент Киркленд, по сути, стоял между старым порядком и новым, устремив лицо в будущее, но все же сохраняя лучшие традиции маленького колледжа прошлого. Рассказывали, что он знал каждого студента по имени и проявлял самый искренний интерес ко всем ним, помогая им множеством тихих, тактичных способов, так что не один выдающийся муж в более поздние годы заявлял, что без продуманной и незапрошенной доброты доктора Киркленда он был бы вынужден бросить учебу в колледже в долгах и отчаянии. Киркленд был человеком поразительной внешней солидности и умел принимать столь внушительную осанку, что она граничила с величественностью, как, например, когда он официально принимал Лафайета перед Университетским зданием и представлял собранных студентов гостю нации. Преподавательский состав, которым он руководил, не насчитывал в то время ни одного преподавателя с непреходящей репутацией [4], так что любое личное влияние, оказанное на Прескотта его наставниками, должно было исходить главным образом из его общения с доктором Кирклендом.

Представляется интересным отметить, каким именно испытанием был вступительный экзамен в Гарвард в то время, когда Прескотт выступал кандидатом на поступление. Предметов было очень мало, и современному первокурснику они показались бы далеко не грозными. «Collectanea Græca Minora» Далзела, греческий Новый Завет, Вергилий, Саллюстий и несколько избранных речей Цицерона наряду с греческой и латинской грамматиками составляли классические требования, представлявшие собой, по сути, почти все испытание, поскольку единственными другими предметами были арифметика «в объеме правила пропорций» и общее знание географии. Учебный план колледжа в бытность Прескотта его студентом выглядел весьма скудным по сравнению с тем, что предлагается в настоящее время. Классические языки занимали большую часть внимания учащихся. Саллюстий, Ливий, Гораций и один из риторических трактатов Цицерона составляли основную работу по латыни. «Анабасис» Ксенофонта, Гомер и некоторые отрывочные избранные отрывки других авторов должны были дать достаточное представление о греческой литературе. Первокурсники завершали изучение арифметики, а второкурсники занимались кое-чем по алгебре и геометрии. Другими предметами изучения были риторика, ораторское искусство, толика истории, а также логика, метафизика и этика. Церковное влияние на колледж проявлялось во включении курса лекций по «какой-либо теме позитивного или полегимического богословия», в экзамене по лекциям Доддриджа, в чтении греческого Нового Завета и в двухгодичном курсе древнееврейского языка для второкурсников и первокурсников. Действительно, древнееврейский язык считался настолько важным, что «еврейская часть» включалась в каждую выпускную программу вплоть до 1817 года — через три года после окончания Прескотта. Однако во время учебы Прескотта студенты могли заменить этот язык курсом французского языка, который вел репетитор, поскольку регулярная кафедра новых языков в Университете еще не была учреждена. Естественным наукам не уделялось практически никакого внимания, хотя в 1805 году по подписке была учреждена кафедра естественной истории. Один из старых выпускников Гарварда зафиксировал тот факт, что химия в те дни рассматривалась примерно так же, как мы смотрим на алхимию ныне; в своем же практическом аспекте она считалась просто приложением к профессии аптекаря. Несколько лет спустя гарвардский преподавательский состав пополнился такими выдающимися людьми, как Джозайя Куинси, судья Джозеф Стори, математик Бенджамин Пирс, Джордж Тикнор и Эдуард Эверетт, и возможности для серьезных занятий неизмеримо расширились. Но пока Прескотт учился на младших курсах, учебный план обладал меньшим разнообразием и диапазоном, чем у любой хорошо укомплектованной средней школы сегодняшнего дня.

Письмо, написанное Прескоттом 23 августа, на следующий день после того, как он прошел через испытание экзаменом, представляет особый интерес. Оно дает, во-первых, представление о причудливой простоте, которая тогда характеризовала академические процедуры старейшего из американских университетов; во-вторых, оно вводит нас в довольно близкое соприкосновение с самим Прескоттом как с пятнадцатилетним юношей. В то время в общении между отцами и сыновьями сохранялось немало формализма XVIII века; и особенно в письмах, которыми они обменивались, обычно обнаруживалась некая степень скованности и сдержанности как в чувствах, так и в выражениях. И все же это письмо Прескотта могло бы быть написанно вчера сегодняшним американским юношей, до того оно непринужденно и уверенно и, по большей части, зрело. Оно могло быть адресовано и кому-то из его сверстников, а в его проявлении потребности в одобрении есть нечто восхитительно наивное. Мальчик очевидно был очень высокого мнения о себе и вовсе не прочь выудить случайный комплимент от других. Письмо приведено Тикнором полностью, но то, что цитируется здесь, содержит все самое важное:

«БОСТОН, 23 августа.

ДОРОГОЙ ОТЕЦ: — Пишу вам эти несколько строк, чтобы сообщить о своей судьбе. Вчера в восемь часов меня вызвали к Президенту, и там вместе с каролинцем Миддлтоном меня экзаменовали на софомора. Когда нас впервые ввели в их присутствие, они выглядели как судьи инквизиции. Нас отправили вниз, в гостиную, чуть не до смерти напуганных, чтобы экзаменовать каждого по отдельности; но вскоре мы обнаружили, что они весьма приятные малые. Президент прислал нам хорошее блюдо груш и обращался с нами вполне по-джентльменски. Все не закончилось утром; мы вернулись после полудня, когда профессор Уэйр [профессор богословия имени Холлиса] экзаменовал нас по труду Гроция „О истине“. Мы нашли его весьма добродушным; ибо мне довелось задать ему богословский вопрос, который так его рассмешил, что он был вынужден закрыть лицо рукой. В половине четвертого наша судьба была решена, и нас объявили „софоморами Гарвардского университета“.

Поскольку вам интересно узнать, как я выглядел, я передам вам разговор с мистером Фрисби verbatim, когда я зашел к нему после экзамена. Я спросил его: „Хорошо ли я выглядел на экзамене?“ Ответ: „Да“. Вопрос: „Выглядел ли я очень хорошо, сэр?“ Ответ: „Почему вы так придирчивы, молодой человек? Да, вы сделали себе большую честь“. Сегодня я чувствую себя на двадцать фунтов легче, чем вчера... Привет маме, преданным сыном которой остаюсь,

УИЛЬЯМ ХИКЛИНГ ПРЕСКОТТ».

Прескотт вступил в студенческую жизнь осенью того же года (1811). Мы обнаруживаем, что многие черты, проявившиеся у него в ранние школьные годы, теперь обозначились гораздо резче. Он любил те дисциплины, которые отвечали его инстинктивным вкусам. Английскую литературу, а также литературы Греции и Рима он изучал охотно, потому что они ему нравились, а не из честолюбивого стремления добиться высокого ранга в Университете. К этому он был более или менее равнодушен и потому уделял как можно меньше внимания таким предметам, как математика, логика, естественные науки, философия и метафизика, без которых, разумеется, он не мог надеяться завоевать университетские награды. Тем не менее ему не нравилось числиться ниже среднего уровня своих товарищей, а потому он старался не опускаться ниже определенного, довольно умеренного стандарта успеваемости. Похоже, он действительно сделал своим девизом горациевское aurea mediocritas; и непринужденную, снисходительную к слабостям философию Горация он на время принял за свою собственную. Фактически идеал, который он перед собой поставил, сводился к жизни джентльмена в традиционном английском значении этого слова; и образование джентльмена — и ничего более — было тем, чего он желал достичь. Быть приятным в обществе, учтивым и проникнутым либеральной культурой казалось ему достаточной целью для его амбиций. Его отец был богат и щедр. Сам он страстно любил жизненные блага. Он легко сходился с людьми и обладал огромной долей личного обаяния. При таких обстоятельствах неудивительно, что его студенческая жизнь была отмечена приятным, благовоспитанным гедонизмом, а не суровостью истинно новоанглийского темперамента. Прескотты как семейство некоторое время назад ускользнули из тисков пуританства и приняли мягкий и гибкий символ веры Ченнинга, который в своем терпимом взгляде на жизнь имел больше чем мимолетное сходство с епископальством. Прескотт все еще бурлил юношеской энергией, его положение было прочным, средства — обильными, а любовь к развлечениям — весьма очевидной. Мы не можем удивляться тому, что в начале своей университетской карьеры он скатился к образу жизни, который, пожалуй, был менее похвальным, чем готовы признать его осторожные биографы. Очень сдержанные намеки мистера Тикнора словно подразумевают у Прескотта изрядную распущенность поведения; и будет несправедливым читать между строк им написанного и не найти там невольного, но неоспоримого свидетельства. Так, Тикнор замечает, что Прескотт «всегда был способен вовремя остановиться, не доходя до того, что он считал вопиющими эксцессами, и оставаться в рамках, пусть и довольно широких, которые он сам себе предписал. Его стандарт характера джентльмена в этот период, несомненно, менялся и порой бывал не столь высок в плане морали, каким следовало бы». Также описывается, что Прескотт никогда не переступал черту мирской чести, но был готов подойти к ней чрезвычайно близко. «Он слишком легко прощал себе свои многочисленные пренебрежения и нарушения договоров, заключенных с собственной совестью; но в глубине души все же было раскаяние». Довольно неохотно признается и то, что «начальная пора его университетской карьеры, когда он впервые оставил слишком мягкие ограничения отцовского дома... была самым опасным периодом его жизни. К некоторым ее частям он впоследствии оглядывался с сожалением». Известную значимость имеют и те фразы, которые сам Прескотт много позже написал о тех искушениях, что подстерегают юношу в годы, когда он обрел независимость мужчины, но им все еще владеет безответственность мальчика. В этих фразах слышится отзвук личных воспоминаний и сожаления:

"Университет, этот маленький замкнутый мир..., ограничивающий видимый горизонт студента подобно стенам монастыря, всё же оставляет ему достаточно простора для всех симпатий и страстей зрелого возраста.... Он сталкивается здесь с теми же препятствиями на пути к успеху, что и в большом мире, с теми же искушениями лени, теми же позолоченными соблазнами, но без прежней способности к сопротивлению. Ибо на этой заре жизни его страсти наиболее сильны; его животная природа более восприимчивá к наслаждениям; его способности к рассуждению менее энергичны и зрелы. Счастлив юноша, который на этом этапе своего существования столь тверд в своих принципах, что может пройти через это испытание, не колеблясь и не оступаясь, на ком соприкосновение с дурной компанией не оставило пятна, которое потом пришлось бы смывать слезами".

Точный смысл этого сдержанного свидетельства можно лишь предполагать. Однако не будет несправедливым предположить, что некоторое время развлечения Прескотта были таковыми, что даже снисходительный моралист счел бы необходимым их осудить. Пристрастие к вину, сохранившееся у него на всю жизнь, делает вероятным, что пиршеские излишества были одной из его студенческих глупостей; в то время как шуршание юбок могло порой волновать его чувства. Несомненно, немало юношей в годы учебы в колледже погружались в распутство гораздо глубже, чем когда-либо Прескотт, и выходили из него невредимыми, чтобы прожить полезную жизнь. И все же в случае Прескотта существовала особая опасность. Его будущее не требовало от него столкновения с суровыми реалиями тяжелого труда. Он был обеспечен состоянием, достаточным для его нужд, и поэтому его беспечный, любящий удовольствия нрав, его безграничная популярность, красивое лицо, избыток жизненных сил и весьма умеренное честолюбие вполне могли объединиться, чтобы повести его по усыпанной розами дорожке, где интеллект изнеживается, а моральный стержень безвозвратно подтачивается.

Тем охотнее останавливаешься на этом периоде праздности и безрассудства, поскольку в конце концов он открывает в Пресконте те простительные человеческие слабости, которые лишь делают его образ более понятным. Биографы-панегиристы Прескотта столь старательно обходили молчанием его слабости, что не оставили у нас четкого впечатления о живом человеке. Они неразумно сгладили слишком многое и оправдали слишком многое в своих невнятных и двусмысленных фразах, создав образ, очертания которого донельзя расплывчаты. По-видимому, они хотели нарисовать портрет совершенного существа, и в результате объект их восхвалений кажется ненастоящим. Невозможно понять, насколько поистине обаятельным был реальный Прескотт, не воссоздав его образ так, чтобы наряду с достоинствами проявились и его недостатки. Более того, понимание опасностей, окружавших его вначале, необходимо для того, чтобы уяснить глубокую важность события, которое резко положило конец его излишествам и, укротив его своенравную природу, выдвинуло на первый план его лучшие качества. Только помня о том, как низко он мог пасть, мы можем рассматривать как благодеяние под маской тот удар, который судьба вскоре собиралась ему нанести.

На втором году обучения в колледже он однажды обедал с другими студентами в общей столовой. Во время этих трапез, пока присутствовало хоть какое-то руководство колледжа, обычно царило благочиние; но когда преподаватели покидали зал, студенты нередко завершали обед тем, что на современном студенческом жаргоне назвали бы "громом и молнией" [погромом]. Радавались песни и крики, часто происходила шумная возня, какая естественна для компании здоровых молодых варваров. В этот конкретный раз, когда Прескотт выходил из зала, он услышал внезапный всплеск шума и оглянулся, чтобы узнать его причину. Вокруг летали снаряды; и как раз в тот момент, когда он повернул голову, большая твердая горбушка хлеба ударила его прямо в открытый глаз. Удар был сильным, напоминающим сотрясение мозга, и Прескотт упал без чувств. Его отвезли в дом отца, где по возвращении в сознание он обнаружил крайнюю слабость, тошноту, учащенный пульс и все признаки физического коллапса. Он был так слаб, что не мог даже сидеть в постели. На несколько недель был назначен постельный режим, чтобы природа, поддержанная крепким здоровьем, могла исцелить травму, полученную его организмом. Когда он вернулся в Кембридж, зрение поврежденного глаза (левого) было утрачено навсегда. Как ни странно, учитывая силу удара, сам орган не был обезображен, и лишь с помощью мощных линз можно было заметить малейшую разницу между ним и здоровым глазом. Доктор Джеймс Джексон, лечивший Прескотта в то время, охарактеризовал этот случай как паралич сетчатки, против которого не было средств. Этому несчастному случаю и последовавшим за ним последствиям суждено было оказать глубокое влияние не только на всю дальнейшую карьеру Прескотта, но и на его характер. Его недуг поистине неразрывно связан с его трудом, и к нему приходится обращаться вновь и вновь — как потому, что он постоянно присутствовал в его мыслях, так и потому, что он делает летопись его литературных достижений еще более поразительной. Между прочим, этот случай явил одно из благороднейших качеств Прескотта — его великодушие. Он прекрасно знал имя человека, которому был обязан этим физическим увечьем. Тем не менее, понимая, что всё это в действительности было случайностью, он позволил думать, будто ему ничего не известно об этом человеке и что злосчастный случай произошел при таких обстоятельствах, когда невозможно установить виновника. По сути дела, всё произошло непреднамеренно; однако это не извиняет виновника в том, что он так и не выразил Пресконту своего сожаления и сочувствия. Годы спустя Прескотт отзывался об этом человеке в разговоре с Тикнором самым добрым и дружеским образом и однажды смог оказать ему важную услугу, что и сделал с готовностью и искренней сердечностью.

Прескотт вернулся в университет в серьезном настроении, в котором проявились качества, унаследованные от отца. До сих пор он был преимущественно сыном своей матери, со всей ее жизнерадостностью, весельем и радостью жизни. Отныне ему предстояло всё ярче проявлять силу воли и способность к сосредоточению, которые сделали его отца столь уважаемым и влиятельным. И дело не в том, что он позволил тяжелому несчастью омрачить свой дух. Он по-прежнему мог пользоваться здоровым глазом и оправился от временного физического истощения; но теперь он подходил к работе иначе и был полон решимости завоевать по меньшей мере почетное академическое звание. Он усердно занимался классическими языками и английской словесностью и до некоторой степени преодолел неприязнь к философии и логике. Однако математика по-прежнему оставалась проклятием его студенческой жизни. Какое-то время он заучивал наизусть слово в слово все математические доказательства, находимые им в учебниках, ни малейшего понятия не имея о том, что они означают; а его замечательная память позволяла воспроизводить их в аудитории, так что профессор математики воображал его подающим надежды учеником. Этот факт не слишком свидетельствует о проницательности профессора или о достоинствах его методик преподавания, а то, что последовало за этим, дает любопытное представление о царившей тогда беспечной системе. Прескотт обнаружил, что постоянное напряжение памяти — сущая мука. Для его честной натуры это также отдавало обманом. Поэтому он весьма откровенно объяснил профессору секрет своей математической легкости. Он сказал, что, если потребуется, продолжит заучивать материал, но знает, что для него это пустая трата времени, и с величайшей наивностью попросил разрешить ему использовать свободное время с большей пользой. Эта наивная просьба должна была позабавить человека, к которому с ней обратились, но она принесла результат. От Прескотта требовалось добросовестно посещать все занятия по математике, но с того дня его больше никогда не вызывали к доске. Во всем остальном усердие в тех предметах, которые ему действительно нравились, снискало ему уважение всего преподавательского состава. При выпуске он получил в качестве академической награды поручение написать латинскую поэму, которую надлежащим образом декламировал перед переполненной аудиторией в старом «молельном доме» в Кембридже в августе 1814 года. Эта поэма была написана латинскими элегическими дистихами и представляла собой обращение к Надежде (Ad Spem), копия которой, к сожалению, не сохранилась. В то же время Прескотт был принят в члены общества «Фи Бета Каппа», исключить кандидата из которого мог единственный черный шар. Отец отметил эти двойные почести пышным обедом в павильоне для более чем пятисот знакомых семьи.

Теперь Пресконту предстояло сделать выбор профессии, ибо от жителя Новой Англии тех лет ожидалось, что каждый мужчина, каким бы богатым он ни был, должен иметь определенное занятие. Совершенно естественно, что он остановил свой выбор на юриспруденции и начал изучать ее в конторе отца, хотя с самого начала было вполне очевидно, что фолианты Блэкстоуна не вызывают у него особого интереса. Куда больше он любил возвращаться к чтению классиков и расширять свои познания в современной литературе. По правде говоря, к занятиям правом он относился довольно легкомысленно, и можно не сомневаться: если бы он когда-либо получил адвокатский статус, то не нашел бы никакого удовольствия в рутине юридической практики. Судьба вновь вмешалась, хотя, как и прежде, в неприятном обличье. В январе 1815 года в его правом глазу — том самом, который не был поврежден — началось болезненное воспаление. Это воспаление развивалось столь стремительно, что на какое-то время Прескотт полностью ослеп. И расстройство не ограничивалось лишь местными проявлениями. Началась лихорадка с участившимся пульсом и общим расстройством организма. Страдания Прескотта в течение нескольких дней были интенсивными; а спустя неделю, когда местное воспаление спало, выяснилось, что сетчатка правого глаза повреждена настолько серьезно, что возникла угроза безвозвратной потери зрения. Тогда же в коленных суставах и в области шеи проявились симптомы острого ревматизма. В течение нескольких месяцев состояние больного было плачевным. Воспаление глаза возобновлялось вновь и вновь, чередуясь с ревматическими симптомами, так что на протяжении шестнадцати недель Прескотт не мог покинуть свою комнату, которую приходилось держать почти в полной темноте. Медицинское искусство мало чем помогло, и обильные кровопускания, которых требовала тогдашняя медицинская практика, несомненно, лишь истощали силы больного. И всё же в течение этих томительных месяцев Прескотт переносил страдания с неукротимым мужеством; перед теми друзьями, которые пробирались через темноту к его постели, он всегда был бодр, оживлен и даже весел, мало говорил о своем личном недуге и проявлял живой интерес к делам других. Когда настала осень, было решено, что он совершит морское путешествие — отчасти чтобы укрепить организм, отчасти чтобы получить возможность проконсультироваться с самыми видными специалистами Франции и Англии. Прежде всего, однако, он планировал навестить своего деда, мистера Томаса Хиклинга, который, как уже упоминалось, служил американским консулом на острове Сан-Мигел в архипелаге Азорских островов, где, как полагали, мягкий климат мог пойти ему на пользу.