«Деревенский батрак, 1760–1832»

В летописи подавлений необходимо зафиксировать еще один эпизод. Бунты закончились, но пожары продолжались. Осенью 1831 года Мельбурн в минуту позора предложил средство, заимствованное из тех порочных практик, запретить которые парламент тори в конце концов согласился. Установка пружинных ружей и человеческих капканов — обычное приспособление защитников дичи — была объявлена уголовным проступком в 1826 году законом, автором которого выступал Саффилд. Теперь Мельбурн предложил разрешить лицам, получившим лицензию от двух магистратов, защищать свою собственность подобными методами. Законопроект прошел Палату лордов, и в «Журналах» зафиксировано, что он был внесен в Палату общин, но там он — будем надеяться, из чистого ужаса при мысли о таком моральном реципиве — бесследно и безмолвно исчезает.

Встретившись с парламентом в качестве премьер-министра, Грей заявил, что правительство признает за собой две обязанности: долг найти средство против бедственного положения батраков и долг подавлять беспорядки с суровостью и твердостью. Мы видели, как были подавлены бунты; теперь нам предстоит увидеть, что было сделано для поиска средств исцеления. Эта сторона картины выглядит едва ли менее мрачной, чем другая; ибо, обращаясь к парламентским дебатам, мы ясно видим, сколь безнадежно было ожидать какого-либо решения экономический проблемы от тогдашних законодателей. Уж если когда-либо обстоятельства и навязывали парламенту эту проблему, так именно тогда, и в столь чрезвычайной ситуации можно было рассчитывать, что люди выскажут серьезно и искренне то, что они могут предложить. И тем не менее дебаты представляют собой свалку тщетных общих мест, затененную доктриной, сформулированной самим Греем: дескать, «все вопросы, касающиеся размера ренты и величины ферм, гораздо лучше регулировались бы лицами, непосредственно в этом заинтересованными, нежели любым Комитетом их лордств». Один пэр попал впросак, брякнув правду о том, что бунты подняли заработную плату; другой проклинал машины со всей страстью любого батрака; многие винили прошлую невнимательность Палаты лордов к страданиям батраков; а один счел первейшей необходимостью момента импичмент Веллингтону. Реальные же и серьезные предложения были лишь у двух людей. Ими были лорд Кинг и лорд Саффилд.

Оба эти человека — яркие фигуры. Кинг (1776–1833) был экономистом, который в 1811 году шокировал правительство требованием выплачивать его ренту законной монетой королевства. Этот драматический маневр по дискредитации бумажных денег был пресечен лордом Станхоупом, который, хотя и разделял взгляды Кинга по многим вопросам, горято одобрял бумажные деньги в Англии, подобно тому как он одобрял ассигнации во Франции. Лорд Холланд рассказывает историю о том, как он подтрунивал над Станхоупом за то, что тот жаждет повторения истории, и как Станхоуп с хихиканьем ответил: «И если они забирают собственность у трутней и отдают ее пчелам, то в чем, мой дорогой Ситояуен, тут великий вред?». Кинг всегда находился в глубоком меньшинстве, и его подпись вместе с подписями Альбемарла, Танета и Холланда стояла под протестом против введения военного положения в Ирландии в 1801 году, составленным с такой разящей прямотой, что впоследствии его вымазали из протоколов Палаты лордов по предложению печально известного лорда Клэра. Но никогда еще он не оказывался в столь ничтожном меньшинстве, как в этот раз, когда он заявил своим собратьям-лендлордам, что единственным средством против общественной нужды является отмена Хлебных законов. Подобное предложение не имело ни единого шанса ни в Палате лордов, ни в Палате общин. Грей заявлял, что отмена Хлебных законов приведет к гибели страны, и хотя среди вигов были сторонники свободной торговли, даже девять лет спустя Мельбурн характеризовал такую политику как «самый дикий и безумный замысел, какой только мог прийти в голову человеку».

Саффилд (1781–1835), единственный из остальных политиков, имевший рецепт решения проблемы, — интересный и привлекательный характер. Будучи изначально тори и сыном сер Харборда Харборда, человека не отличавшегося особой тонкостью чувств, Саффилд постепенно пришел к либерализму. Он обладал слишком широким кругозором, чтобы чувствовать себя комфортно и непринужденно в атмосфере, где правящий класс в любом кризисе инстинктивно прибегал к мерам тирании и репрессий. «Питерлоо» завершило его обращение. С той поры он стал поборником бедняков, яростным критиком Законов об охоте и горячим сторонником тюремной реформы. В своем дневнике и во всех преданиях о его жизни он предстает человеком независимым и преисполненным глубокой искренности. Политика Саффилда в этом кризисе заключалась в идее внутренней колонизации, и ее судьбу лучше всего описать с помощью отрывоков из мемуаров, подготовленных Р. М. Бейконом, норвичским журналистом и влиятельным публицистом, и изданных частным образом в 1838 году, через три года после того, как Саффилд погиб в результате падения с лошади. Они рисуют гораздо более интимную и живую картину умонастроений правительства, чем самые лучшие отчеты о дебатах в парламентских архивах.

В предыдущей главе мы видели, что в это время наблюдался подъем движения за возвращение земли батракам. Одним из главных сторонников этой политики был Р. М. Бейкон, который в качестве редактора «Норвич меркюри» (Norwich Mercury) поддерживал тесную связь с Саффилдом. Бейкон разработал детальный план внутренней колонизации, в основных чертах напоминавший проект, обрисованный Артуром Янгом тридцатью годами ранее, и Саффилд горячо увлекся этой идеей. Главным ее достоинством в его глазах было то, что она направляла государственные средства на наделение батраков собственной земельной собственностью; таким образом, в то время как при существующей системе государственные средства использовались в форме субсидий из налогов для подавления заработной платы, в рамках этого проекта общественные деньги пошли бы на ее повышение. Ибо целью плана являлось сделать батраков независимыми от фермеров и заменить конкуренцию наемных работников конкуренцией работодателей. Никакая другая схема, как утверждал Саффилд, не сулила реального облегчения. Если бы ренты и налоги были снижены, фермер получил бы возможность, но не обязанность платить лучшую зарплату; если бы налоги на предметы первой необходимости батраков были снижены, батраки смогли бы жить на меньшую заработную плату, а пока они отчаянно борются за занятость, их неизбежно будут прижимать к минимуму физического выживания. Единственный способ вызволить их из этого бедственного положения заключался в том, чтобы снова поставить их в такие условия, при которых они не зависели бы полностью от фермеров. Правительство могло бы сделать это, выкупив земли, являющиеся в настоящее время пустошами, и обязав приходы при содействии государственного займа наделить на них батраков участками и построить коттеджи с фиксированным наделом земли.

Усилия Саффилда убедить правительство принять эту созидательную политику начались сразу же после прихода Грея к власти. Его первые письма к Бейкону на этот счет датированы ноябрем. Сопротивление, по его словам, очень велико, и Стёрджер Борн, и Ленсдаун настроены враждебно. 17 ноября он пишет, что некий пэр сообщил ему, будто заседал в более раннем комитете по этому вопросу под председательством Стёрджера Борна, и что «те, кто лучше всего понимал предмет, сходились с Мальтусом во мнении, что исцелить зло способны лишь порок и страдания». 19 ноября он пишет, что провел беседу с Бромом с примерно тем же успехом, что и беседу с Ленсдауном и Стёрджером Борном. 23-го числа он сообщает, что ему пообещали аудиенцию в Министерстве внутренних дел; 25-го числа: «Никакого приглашения от лорда Мельбурна — истина в том, что он не может найти ни минуты досуга. Министерство внутренних дел терзают многочисленные сообщения об угрозе для собственности, если не для жизни, и обращения за защитой». Позже в тот же день он пишет, что виделся и с Греем, и с Мельбурном: «Я сразу же атаковал Грея. Я обнаружил, что он расположен уделить этому вопросу самое пристальное внимание. Он сам видел в Нортумберленде в своем собственном имении благотворные последствия моего плана, а именно — наделение коттеров землей, однако он предвидел бесчисленные трудности». По предложению лорда Салсбери в Палате лордов был создан комитет по законам о бедных, и Саффилд надеялся убедить этот комитет вынести заключение в пользу своего плана. Поэтому он настаивал, чтобы Грей выступил с публичным выражением сочувствия. Грей сказал, «что намекнет на готовность правительства претворить в жизнь любую меру помощи, рекомендованную комитетом; он очень спешил, но пообещал завтра же созвать кабинет». Встреча с Мельбурном прошла совсем иначе. «Затем я увидел лорда Мельбурна. „Придавленный заботами, — сказал я, — я готов избавить вас от беседы, но вы должны что-то сказать в следующий понедельник, и боюсь, вы не уделяли этому вопросу много внимания“. — „Я прекрасно его понимаю, — ответил он, — и именно поэтому ничего по этому поводу не говорю“. — „Как это объяснить?“ — „Потому что я считаю это безнадежным“. — „О, вы думаете вместе с Мальтусом, что порок и страдания — единственное лекарство?“ — „Нет, — сказал лорд Мельбурн, — но зло кроется в численности и том роде конкуренции, который за этим следует“. — „Что ж, тогда у меня есть наброски мер, которые могли бы разрешить эту трудность“. — „О них, — заявил лорд Мельбурн, — мне ничего не ведомо“, — и он отвернулся от меня к другу, чтобы расспросить о беспорядках». Саффилд заключает на мрачной ноте: «Факт в том, что, за исключением нескольких человек, этот предмет считается в свете смертной скукой: всякий, кто касается его, наводит тоску, и лишь сильнейшая убежденность в его важности для страны заставляет меня обрекать себя на то равнодушие, которое я ежедневно испытываю, когда отваживаюсь навязывать этот вопрос вниманию законодателей».

Две недели спустя Саффилд был полон оптимизма: «Прекрасная беседа с Мельбурном: он считает, что лорд Грей провернет это дело во время парламентских каникул». Но небо вскоре вновь заволакивает тучами, и 27-го числа Саффилд пишет Мельбурну резкое письмо о необходимости действовать, добавляя: «Поскольку спокойствие теперь восстановлено, все фермеры, разумеется, снижают заработную плату до той жалкой ставки, которая и привела к недавним волнениям». К несчастью, это последнее предложение обладало смыслом, ускользнувшим, пожалуй, от Саффилда. Будучи убежден в своем плане, он думал, что его необходимость доказывается возобновлением падения зарплат по восстановлении спокойствия, однако погрязшие в идеях порока и нищеты политики могли рассматривать возвращение спокойствия как довод к тому, чтобы отбросить план. После этого первые надежды увядают. В Специальном комитете встречает мощное сопротивление взглядам Саффилда, и его надежды на скорый доклад в пользу активных действий рушатся. Правительство не располагает к действиям, и Саффилд, уставши и изнемогая от их медлительности, предупреждает Мельбурн в июне, что он более не может их защищать. Мельбурн отвечает, что подобная мера не может быть зрело обдумана или принята в разгар агитации вокруг Закона о реформе. Позже в том же месяце состоялась встреча между Саффилдом и Мельбурном, от которой, к сожалению, в мемуарах не осталось никаких следов, но следствием ее стало заявление Саффилда в парламенте о том, что у правительства есть план. Осенью 1831 года в Свод законов был внесен акт, ставший самой настоящей насмешкой над всеми надеждами Саффилда: он уполномочил церковных старост или надзирателей брать внаем или аренду, а при определенных условиях — и огораживать земли вплоть до лимита в пятьдесят акров для обеспечения работой бедных. Трудно отделаться от мысли, что если бы бунты продлились дольше, они могли бы заставить правительство принять эту схему, в эффективность которой оно не верило, как цену за мир, и что изменение тональности, зафиксированное в «Дневнике» Саффилда после середины декабря, знаменует собой восстановление уверенности в Уайтхолле.

Так погибла последняя надежда на реформы и искупление вины перед бедными. Крестьянский бунт завершился; и четыреста пятьдесят человек даром расстались со своей свободой. Об этих изгнанниках у нас есть одно последнее воспоминание — в письме губернатора Земли Ван-Димена лорду Годеричу: «Если, милорд, свидетельства или поведение отдельных лиц могут служить доказательством эффективности или неэффективности каторжных перевозок, я уверен, что в их пользу действительно можно было бы выдвинуть веские аргументы. Я мог бы привести в пример бунтовщиков, прибывших на судне „Элиза“ (Eliza), многие из которых скончались почти немедленно от болезней, вызванных, по-видимому, отчаянием. Очень многие из них ходили подавленными и отупевшими от забот и горя, и их положение после распределения еще долго оставалось весьма горестным».

ГЛАВА XIII ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Ряд домов XVIII века, комната с типичной мебелью XVIII века или характерное произведение литературы XVIII века сразу же передают ощущение завершенности и удовлетворения. Секрет этого очарования кроется не в особой красоте или благородстве замысла либо выражения, а просто в изысканной уместности. Разум XVIII века представлял собой единство, порядок; он был цельным и простым. Вся литература и искусство, подлинно принадлежащие XVIII веку, суть язык небольшого общества мужчин и женщин, вращавшихся в кругу единых идей, понимавших друг друга, не изнуренных никакими тревожными или сбивающими с толку проблемами, живших в комфорте и, паче всего, в душевном спокойствии. Античные классики были их масонским паролем. Существовал единый эталон для разума, эмоций, вкуса — не было никаких диссонансов. Когда у вас есть общество подобного рода, вы имеете то, что мы грубо называем цивилизацией, и оно оставляет свой характер и каноны во всем окружающем убранстве и в своей литературе. Его четкие идеи легко поддаются выражению. Более масштабное общество кажется на контрасте анархией; именно из-за своего выхода в большой мир оно выглядит бессильным запечатлеть себя в дереве или камне; оно осуждается как эпоха хаоса и мятежей, которой нечего сказать. По сравнению с последовавшим за ним растрепанным веком XVIII век был аккуратным, хорошо одетым и изящно обставленным. У него была религия — религия тихого здравого смысла и довольства миром, который оно находило приятным и ободряющим; у него был стиль — стиль элегантного и отточенного английского языка Аддисона или Гиббона. Люди, не знавшие никакого напряжения или сильных душевных бурь, требовали от своих писателей и живописцев соблюдения в искусстве того душевного равновесия и умеренности, которые были желательны в жизни. Они не терзали свой умом жалкими вопросами; в их душах не было пронзительного любопытства, страстной любви или ненависти; все они дышали одним и тем же воздухом изысканного удовлетворения и исполненного достоинства самообладания. Английские институты подходили им идеально; монархия столь разумная, что о ней никто и не помышлял тужить; Парламент был удобным инструментом для их пожеланий, а Английская церковь — в самый раз для того, чтобы удерживать религию на ее месте. То, что эта атмосфера могла произвести в лучшем своем проявлении, видно у Гиббона или Рейнолдса; и ни Гиббон, ни Рейнолдс не умели растворяться в порыве воображения. Переход от XVIII века к эпохе Революции, от Поупа к Блейку или от Шеридана к Шелли — это прорыв из этой маленькой теплицы укрытой и взлелеянной элегантности в бесконечный дикий сад романтики и тайны. Для XVIII века такой побег был невозможен, и если кто-то впадал в фатальный грех энтузиазма, то его исступление принимало форму методизма, который являл собой мир куда более тесный, чем тот, что он покинул.

Тот небольшой класс, который обладал монополией на политическую власть и социальные блага и вокруг интересов и удовольствий которого вращалось государство, до французской войны состоял из лиц, привыкших путешествовать, находить развлечения и пищу для ума в зарубежных галереях и французских салонах, изучать моды, сдвиги в мысли, словесности и религии за пределами Англии; из лиц, любивших окружать себя изысками и украшениями жизни и демонстрировать свой хороший вкус в коллекционировании старых мастеров, прекрасных фрагментов скульптуры или рассеянных сокровищ древней библиотеки. Пожалуй, со времен Изабеллы д’Эсте, утешавшей себя в бедах друзей и родственников мыслью о маленьких греческих статуэтках, которые благодаря этим бедствиям поступали на рынок, еще не было класса, столь страстно заинтересованного в приобретении прекрасных произведений ради самого приобретения, а не ради славы такового. Коллекционеры XVIII века покупали с проницательностью и щедростью: они не были рабами единого увлечения или страсти и благодаря этому обогатили особняки Англии творениями различных школ. Разумеется, у XVIII века была своя художественная мода, и ничто не вызывает у современного вкуса столь неразрешимого недоумения, как восхищение Гверчино, Гвидо Рени и другими болонскими живописцами XVII века. Но картины, потоком хлынувшие через Канал в столь огромных количествах, не были плодами какой-то одной школы или даже одной страны. Голландские, фламандские, французские, итальянские — все они вливались в Англию, и нация внезапно обнаружила, что она — точнее, ее правители — обладает колоссальным богатством шедеврами. Значение столь блестящей школы манер с ее знанием иных миров и иных обществ, интересом к литературе и искусству, космополитической атмосферой может быть по-настоящему оценено лишь теми, кто помнит грубые привычки деревенских джентльменов раннего XVIII века, описанные Филдингом. С началом французской войны эта космополитическая атмосфера исчезла. Отныне аристократия стала столь же инсулярной в своих предрассудках, сколь и любой из их соотечественников, а лорд Холланд, сохранявший более широкие традиции своего круга, навлекал на себя подозрения и раздражение путешествиями по Испании во время Пиренейских войн.

Но если искусство и литература XVIII века демонстрируют преобладание класса, культивировавшего свой вкус за пределами Англии и рассматривавшего искусство и словесность лишь как слуг для услады избранных, они также показывают, что этот класс обладал не только социальными привилегиями, но и политической властью. Ни в Англии, ни во Франции нет искусства того времени, которое можно было бы назвать подлинно национальным, однако искусство Англии XVIII века стоит в менее отдаленном отношении к английскому народу, нежели искусство Франции XVIII века к французскому народу — ровно в той пропорции, в какой великие английские дома были ближе к англичанам, чем Версаль к французам. Английское искусство содержит меньше чистого декорирования и чистой имитации; ибо, хотя верно, что Чиппендейл, Шератон и братья Адам в известном смысле копировали мебель других стран — Голландии, Китая, Франции, — все они сохранили некую английскую жилку, и именно этот аромат просторечия, так сказать, уберег их проекты от худших иностранных крайностей. Разумеется, они проектировали для класса, а не для нации, но это был класс, который никогда полностью не порывал с жизнью общества, им управляемого. Английская аристократия оставалась сословием джентльменов-землевладельцев. Они никогда не превращались в простых праздных гуляк и бездельников, околачивающихся при Дворе и развлекающих себя утомительными любовными похождениями и интригами. Они с головой уходили в деревенскую жизнь и управление и счастливее всего чувствовали себя вдали от Лондона. Огромные толпы гостей, селившихся в таких загородных резиденциях, как Холкхэм, походили на веселых и шумных школьников в сравнении с французскими дворянами, которые разучились жить в провинции и устали от жизни в Версале. Если что-то и могло превзойти нежелание Грея покидать свой грандиозный дом в Нортумберленде ради парламентских страстей, так это нежелание Фокса покидать свой скромный домик в Суррее. Тяга к сельским удовольствиям и загородным спортивным забавам никогда не утрачивалась, и ее живучесть объясняет физическую жизнеспособность аристократии. Это был социальный факт огромного значения, ибо здоровье в конечном счете выигрывает половину классовых битв. Никакое количество выпитого бургундского и портвейна не могло свести в могилу породу людей, неустанно восстанавливавших свое здоровье жизнью на свежем воздухе; не имело значения, что сквайр Вестерн обычно проводил ночь под столом, если день он неизменно проводит в седле. Это наследие жизни под открытым небом, вероятно, и является причиной того, что в Англии, в отличие от Франции и Италии, привлекательную внешность в аристократической среде встретишь чаще, чем в других классах общества.

Именно благодаря этой физической силе аристократия, как бы ни была она коррумпирована и эгоистична, никогда не скатывалась до высшего порока морального упадка. Другие европейские аристократии рушились перед Наполеоном мгновенно: английская же аристократия среди всех своих просчетов и ошибок сохранила репутацию стойкости и мужества. На протяжении той долгой борьбы, когда Наполеон усеивал Европу своими триумфами и, как выразился Шеридан, превращал королей в часовых своей власти, одна лишь Англия не нарушила ни единого договора и не пошла на капитуляцию по его требованию. В течение десяти лет Питт кажется единственной неподвижной точкой среди правителей Европы. Конечно, отнюдь не следует утверждать, будто правящий класс выказал больше доблести и решимости, чем проявил бы любой другой слой англичан: строители империи того века, люди дерзаний и предприимчивости на дальних рубежах, как правило, не принадлежали к правящему кругу, а доктор Джонсон некогда написал эссе, объясняющее, почему рядовой английский солдат является самым храбрым среди солдат мира. Сравнение здесь идет между английской аристократией и другими защитниками закона и порядка в великом испытании этой войной, и в этом сравнении английская аристократия выделяется заметным величием на фоне Европы колеблющихся и тающих правительств.

Политика узкого круга привилегированных лиц, наслаждавшихся никем не оспариваемой властью, вполне могла выродиться в чистое зарабатывание денег и ни во что больше. Подобной атмосферы в системе XVIII века предостаточно: простого изучения мемуаров этого века достаточно, чтобы рассеять прекрасную старую иллюзию о том, будто люди благородного происхождения обладают тонким и щепетильным чувством в денежных делах. Верно прямо противоположное. У аристократий бывали свои добродетели, но добродетели великолепного презрения к деньгам нельзя ожидать от класса, который на протяжении поколений воспринимал как нечто само собой разумеющееся свое содержание за счет государства. Ни в один из периодов английской истории корыстные мотивы не играли столь заметной роли в политике, как в дни, когда власть была в наибольшей степени монополизирована аристократией. Никакие политики не приносили в жертву столько времени, способностей и принципов ради погоди за наживой, как политики эпохи, когда бедняки проникали в политику по два-три человека на поколение, когда аристократия по умолчанию вводила в Палату общин целые семьи, а Бёрк хвастался, что Палата лордов целиком, а Палата общин главным образом созданы для защиты наследственной собственности.

Но политика XVIII века — это не просто грызня за места и власть. Эпоха, породившая двух Питтов, не может именоваться эпохой чистого стяжательства. Эпоха, родившая Бёрка, Фокса и Грея, не может называться эпохой чистого честолюбия. Политика этого небольшого круга освещена великим и великодушным поведением отдельных лиц. Если Англия была единственной страной, где правящий класс оказал сопротивление Наполеону, то Англия была и единственной страной, где нашлись представители правящего класса, вставшие на защиту идей Революции. Пожалуй, предметом самой гордой похвальбы английской олигархии может служить то, что некоторые из ее членов, взращенные в мягком и пушистом мирке роскоши и привилегий, смогли без ужаса взглянуть на то, что Бёрк назвал странным, диким, безымянным, исполненным энтузиазма существом, утвердившимся в сердце Европы. Зрелище того, как Фокс, Шеридан и Грей вечер за вектором выводили свою горстку либералов против Законов об изменческой и крамольной деятельности в то время, когда лавина террора захлестнула сознание Англии, когда Питт, Бёрк и Дандас не считали никакую злобу слишком ядовитой, а Гиллрей и Роулендсон — никакой искажающий мазок кисти слишком грубым, когда высшие классы полагали, что они лишатся своей собственности, а средние — что они лишатся своей религии, — одно из возвышеннейших зрелищ в истории. Это качество бесстрашия в защите великих дел проявляется в прекрасной череде характеров и событий: Чатем, чье мужество перед лицом опасностей своей страны было не меньше его мужества в обличении преступлений своей страны; Бёрк, чей изощренный гнев кружил вокруг ослепительной славы Родни; Фокс, чей голос звучал подобно грому, катящемуся над горами, низвергнутому на всю породу завоевателей; Холланд, выступавший почти в одиночестве перед скамьей епископов за отмену смертной казни за воровство; человек столь чуждый революционным симпатиям, как Фицуильям, сложивший с себя полномочия лорд-лейтенанта, лишь бы не оправдывать бойню при Питерлоо. Если моральное мужество есть способность бороться с обволакивающей атмосферой предрассудков, страстей и паники и бросать ей вызов, то поколение, бедное на большинство общественных добродетелей, было, по крайней мере, заметно богато одной из них. Внешняя политика, отношение к Ирландии, к Индии, к рабам лежат за пределами данной книги, но, бросая взгляд на класс, чье обращение с английскими бедняками было предметом нашего изучения, было бы справедливо отметить, что в иных сферах мысли и поведения они завещали великое наследие моральных и либеральных идей: страсть к справедливости между народами, чувство национальной свободы, огромный массив принципов, с помощью которых можно сдерживать, облагораживать и обуздывать грубые аппетиты национального честолюбия. Эти идеи принадлежали меньшинству, но они были высказаны и защищаемы с таким красноречием и мощью, что стали важной и славной частью английской истории. Во всем этом развитии либеральной доктрины нет ничего надуманного в том, чтобы усмотреть облагораживающее влияние греческих писателей, на которых был воспитан и вскормлен каждый политик XVIII века.

Фокс в дурные дни войны с Революцией полагал, что его собственная эпоха напоминает времена Цицерона и что парламентское правление в Англии, подточенное властью Дворца, исчезнет подобно свободе в республиканском Риме. Существует странное письмо, в котором он, сочувствуя Грею по поводу получения его отцом пэрства, замечает, что это тем менее важно, поскольку Палата общин вскоре перестанет иметь хоть какое-то значение. Это предсказание не оправдалось, и Англия так и не породила своего Цезаря. И тем не менее в социальной истории двух периодов налицо подлинная аналогия. Английский правящий класс соответствует римскому сенаторскому сословию, причем оба сословия претендовали на должности на одном и том же основании семейного титула — Кавендиш был столь же неизбежен, как Клавдий, а Эмилий как Гоуэр. Всадники (equites) составляли второй ранг римской социальной аристократии, подобно тому как фабриканты или банкиры составляли его в английской. Римский всадник мог перейти в сенаторское сословие, заняв должность квестора; английский фабрикант мог перейти в правящий класс, купив имение. Английская аристократия, подобно римской, несколько с сомнением смотрела на пришельцев, и даже какой-нибудь Цицерон или Каннинг могли жаловаться на ледяной прием старой знати; но она предпочитала использовать их, нежели исключать.

В обоих обществах аристократия относилась к беднякам примерно одинаково — как к проблеме дисциплины и порядка, оставив потомству одинаковое смутное представление о нищете и смутах. Оттого большинство тех, кто думает о бедняках в Римской республике, вспоминает лишь о великих раздачах хлеба; а большинство тех, кто думает о бедняках в Англии XVIII века, вспоминает лишь о масштабной системе помощи за счет налога на бедных. Мистер Уорд Фаулер показал, как трудно найти в римских сочинениях какие-либо упоминания о бедняках. То же самое обстоит и с документами Англии XVIII века. В обоих обществах безвестность, окружавшая бедняков при жизни, распространилась и на их бедствия в истории. На одного человека, знающего что-либо о столь грандиозном событии, как исчезновение старого английского деревенского уклада, приходятся сотни тех, кто знает абсолютно всё о модных светских развлечениях и крупных карточных играх, составлявших увлекательный мир высших классов. Молчание, окутывающее эти деревенские революции, нарушалось не совсем, но тот крик, который тревожил его, похож на шум, что на мгновение раскалывает ночь, а затем замирает, лишь делая тишину еще более глубокой и торжественной. Поэма «Покинутая деревня» известна везде, где звучит английский язык, однако критики Голдсмита были склонны воспринимать ее, подобно доктору Джонсону, как прекрасное произведение неуместного пафоса, а его зарисовку происходившего в Англии восхищенно почитали за картинку из его собственных туманных грёз. Маколей связал эту зарисовку с реальностью в своей остроумной теории о том, что Англия дала деревню счастливого и улыбчивого начала, а Ирландия — деревню мрачного и трагического конца. Одно огораживание было описано в литературе, причем описано его жертвой — Джоном Клером, крестьянином из Нортгемптоншира, который после жизни, полной нужды и лишений, закончил свои дни в сумасшедшем доме. Тех, кто помнит дискуссии того времени и допущение высших классов о том, что единственный вопрос, волновавший бедняков, заключался в том, увеличивает ли огораживание занятость, поразит искреннее чувство, с которым Клер останавливается на природных красотах деревни своего детства и на своей привязанности к родом дому и воспоминаниям о нем. Но дни Кгера были сочтены, и у него мало читателей. [489] В искусстве самые заурядные черты самых заурядных представителей аристократии запечатлены в сияющих красках кисти Рейнольдса; у бедняков нет фамильных реликвий, и не нашлось своего Миллета, чтобы сохранить горе и отчаяние бездомных и лишенных имущества людей. Так уютно богатые усыпили чувствительность истории. Эти беспечные лорды, улыбающиеся нам со стен фамильных галерей, не жалеют для нас сведений о тех выходках в клубах «Брукс» или «Уайт», в которых они предавались бурной молодости, но мы полагаем, что они признательны за маковые сена забвения, рассыпанные поверх тайн их имений. Счастлива та раса, которая умеет настолько увлечь мир своими безумствами, что способна обеспечить покой своим преступлениям.

Де Квинси сравнивал уничтожение колонии Александра в отдаленных и неизвестных пределах цивилизации с исчезновением одного из тех звездных тел, которые, будучи зафиксированы по долготе и широте на протяжении поколений, однажды ночью обнаруживаются пропавшими с помощью блуждающего телескопа. «Агонии погибающего мира продолжались, но всё было ярко и безмолвно в небесном воинстве». Так обстоят дела и с агониями бедняков. Уилберфорс посреди сцен, описанных в этом томе, мог заявить: «Какими благами наслаждаемся мы в этой счастливой стране; я читаю древнюю историю, и картины пороков и страданий людей, которые она являет, наполняют меня смешанными чувствами возмущения, ужаса и благодарности». На фоне великих бедствий, последовавших за Ватерлоо и миром, общим местом для таких государственников, как Каслри и Каннинг, было утверждение, что Англия — единственная счастливая страна в мире и что до тех пор, пока монополия их узкого класса остается нетронутой, ее счастье будет сохраняться. Этот класс оставил яркие и обширные свидетельства своей жизни в литературе, искусстве, политических традициях, в блеске великих речей и дебатов, в воспоминаниях о блестящей беседе и искрометном остроумии; он оставил тусклые и скудные свидетельства об обездоленных крестьянах, составляющих тень его богатства; об изгнанных работниках, составляющих тень его утех; о деревнях, погружающихся в нищету, преступность и позор, которые служат тенью его могущества и гордыни.

ПРИЛОЖЕНИЕ A (1)

Сведения о парламентских процедурах в Приложении А взяты из «Журналов» Палаты общин или Палаты лордов за указанные даты. Место, где в настоящее время зарегистрирован Акт об огораживании, указано, где это возможно, под заголовком «Акт об огораживании» (Award). Запрос на составление отчета, поданный сиром Джоном Браннером, был напечатан 15 февраля 1904 года; в нем содержались сведения об Актах об огораживании, переданных на хранение клеркам мировых судьей или окружных советов.

Armley, Leeds, Yorks.—Enclosure Act, 1793

Площадь. — Около 175 акров.

Характер земли. — Пустошь, называемая Армли-Мур или общинная земля (Common).

Парламентские процедуры. — 21 февраля 1793 года. — Петиция об огораживании от «нескольких собственников земель в пределах манора и тауншипа Армли», в которой заявлялось, что этот участок пустоши в его нынешнем состоянии не подлежит улучшению. Разрешение дано, законопроект представлен 15 марта.

28 марта. — Петиция против законопроекта от различных собственников и владельцев мессенджей, коттеджей, земель и наделов, которые «в силу этого или иным образом обладают неоспоримым правом общинного пользования на упомянутом Мур», в которой утверждалось, что «они полагают, будто огораживание упомянутых Мура и пустоши не принесет никакой пользы ни одному из собственников, претендующих на право общинного пользования ими, но, напротив, весьма существенно ущемит и повредит их соответствующие владения в упомянутых тауншипах, возложив на указанный тауншип бремя создания, поддержания и ремонта необходимых новых дорог, которые должны быть проложены в значительных размерах по упомянутым Муру и пустоши, а также за счет увеличения налога на бедных, поскольку петиционеры полагают, что жители упомянутого города Армли, которые весьма многочисленны и в основном являются бедными производителями шерстяных тканей-широкого сукна, извлекают значительную пользу и выгоду из нынешнего открытого состояния упомянутых Мура и пустоши, в особенности благодаря наличию тентеров и рам для натяжения и сушки их сукна, основ и шерсти после того, как она была окрашена, установленных и закрепленных на упомянутых Муре и пустоши, каковы привилегии и преимущества до сих пор способствовали смягчению бедствий и лишений упомянутых бедных производителей в упомянутом тауншипе Армли, и которых в случае осуществления упомянутого огораживания они будут полностью лишены и сведены к нищете и нужде». Было издано распоряжение заслушать Петицию при втором чтении.

9 апреля. — Законопроект прочитан во второй раз. Палату уведомили, что петиционеры отказались от заслушивания при втором чтении. Петиция была передана в Комитет.

17 апреля. — (1) Петиция против законопроекта от Джона Тейлора, приводящая те же основания, что и последняя петиция. (2) Петиция от различных мастеров-производителей шерстяных тканей-широкого сукна в Армли против законопроекта, в которой заявлялось, что, поскольку Мур содержит лишь около 160 акров, огораживание, предполагающее разделение «между столь большим количеством претендентов на мелкие наделы», а также «тяжелые и неизбежные расходы на получение Акта, межевание, разделение, огораживание и улучшение», принесет мало пользы собственникам или вообще не принесет ее, тогда как оно несомненно лишит бедных производителей, которые весьма многочисленны: (1) привилегий и преимуществ размещения их тентеров и т. д., «которые они и их предки до сих пор имели»; и (2) «того выпаса на упомянутой общинной земле, на который они до сих пор в значительной мере полагались». Обе петиции подлежат рассмотрению на стадии доклада; (3) Петиция против законопроекта от различных собственников и владельцев, которые «по настоянию нескольких других собственников земель» подписали петицию об огораживании «в расчете на то, что огораживание встретит одобрение жителей упомянутого города и послужит к их общей пользе», но теперь обнаруживших, что этот расчет был ошибочным и что огораживание принесет общий вред, с просьбой вычеркнуть их имена и в случае внесения законопроекта заслушать их возражения против него. Петиция передана в Комитет. Петиционеры подлежат заслушиванию, «если сочтут нужным» («они» двусмысленно, может относиться к Комитету или к Петиционерам).

Доклад и перечисление согласий. — 29 апреля. — Уилберфорс огласил доклад Комитета: Постоянные регламенты соблюдены, Комитет рассмотрел две переданные ему петиции (видимо, адвокатов они не заслушивали) и установил, что утверждения Законопроекта справедливы и что заинтересованные стороны дали свое согласие «(за исключением собственников земель стоимостью 172 фунта 8 шиллингов 2 пенса в год, которые отказались подписать Законопроект; а также за исключением собственников земель стоимостью 35 фунтов 15 шиллингов 9 пенсов в год, которые объявили себя нейтральными; при этом общая стоимость земли, имеющей право общинного пользования, составляет 901 фунт 12 шиллингов 1 пенни в год)». Нет никаких указаний на то, что петиционеры против законопроекта заслушивались на этой стадии. Законопроект прошел Палату общин и Палату лордов. Королевская санкция, 3 июня 1793 года.

Main Features of Act.—(Private, 33 George. III. c. 61.)

Комиссары. — Всего один. Уильям Уайтлок из Бразертона, графство Йоркшир, джентльмен. Он также должен выступать в качестве землемера. Вакансия подлежит заполнению, в случае необходимости, «большинством по стоимости» лиц, заинтересованных в общинной земле. Арбитр должен быть назначен рекордером Лидса.

Выплаты комиссару. — 1 фунт 11 шиллингов 6 пенсов за каждый рабочий день. В качестве землемера его вознаграждение должно определяться рекордером Лидса.

Претензии. — Комиссар должен выслушать все претензии и вынести по ним решения, однако если кто-либо недоволен, дело может быть передано арбитру, чье решение является окончательным. Если апелляция носит скандальный или необоснованный характер, арбитр может присудить издержки против апеллянта. Решение арбитра является окончательным, за исключением вопросов права собственности, которые по-прежнему могут рассматриваться в суде.

Система разделения — специальные положения:

Положения для лорда манора. — (1) Эквивалент по стоимости одной шестнадцатой части всего участка взамен его прав на почву.

(2) Его прочие манориальные права остаются прежними, включая его права на недра, однако ему запрещается «входить в любой Дом, Сад или Парк развлечений», созданные впоследствии на общинной земле, и если он наносит ущерб собственности, он должен выплатить компенсацию в виде либо ежегодной ренты в размере 3 фунтов за акр или часть акра, фактически используемую и поврежденную, либо выплатить такую компенсацию, какая будет присуждена двумя беспристрастными лицами, одно из которых выбирается лордом манора, а другое — лицом, понесшим ущерб. Если эти двое не смогут прийти к согласию, они должны выбрать суперинтенданта-рефери (Umpire), чье решение будет окончательным.

(3) Лорд манора получает право пользования родником в огороженном участке (close), принадлежащем Сэмюэлу Блэкбёрну.

Положения для владельцев десятины. — Отсутствуют.

(2) Выделение земли беднякам. — 2 акра, которые передаются в доверительное управление министру, церковным старостам и надзирателям и используются под дом для бедных, школу и на нужды школьного учителя. До использования в этих целях рента и доходы должны идти начислением в пользу фонда оценки для бедных.

(2) Выделение земли беднякам. — 2 акра, которые передаются в доверительное управление министру, церковным старостам и надзирателям и используются под дом для бедных, школу и на нужды школьного учителя. До использования в этих целях рента и доходы должны идти в пользу фонда оценки для бедных.

Выделение земли под камень для дорог и т. д. — 5 акров (для строительства и ремонта шоссе и частных дорог).

Выделение остатка. — Подлежит разделу между лицами, имеющими право общинного пользования, в соответствии с их правами и долями, с учетом количества, качества и местоположения, при условии, «что в случае, если будет определено, что собственники каких-либо мессенджей или коттеджей, либо участков под мессенджи и коттеджи, имеют право общинного пользования на упомянутой общинной земле или пустоши, тогда упомянутый комиссар... должен присудить и выделить такие участки общинной земли и пустоши собственникам таких мессенджей или коттеджей, которые были построены шестьдесят лет назад и ранее, если только они не были возведены на месте старинного мессенджа или коттеджа, как ему... покажется справедливой компенсацией за такое право», причем при выделении этого участка он не должен принимать во внимание ценность этих мессенджей и коттеджей по отношению друг к другу, за исключением связи с количеством земли. Если какой-либо получатель надела недоволен своей долей, он может обратиться с апелляцией к арбитру — рекордеру Лидса, чье решение является окончательным, за исключением тех случаев, когда вопрос касается какого-либо права общинного пользования, на которое претендуют «в отношении или в связи с любыми старинными домами или участками под дома, землями или участками», когда допускается апелляция в суд, если уведомление подано в установленный срок. Наделы должны быть приняты в течение 6 месяцев после вынесения Акта. Непринятие лишает получателя всех льгот (с оговоркой в отношении несовершеннолетних и т. д.).

Захваты земли (Incroachments). — (1) Захваты 60-летней давности и более рассматриваются как старые огораживания с правом общинного пользования, за исключением тех захватов, которые были сделаны кюратом Армли на данный момент или для него. (2) Захваты возрастом от 40 до 60 лет остаются за владельцами, но не дают никакого права общинного пользования. (3) Захваты, сделанные в течение 40 лет, считаются частью общинной земли, подлежащей разделу, но должны быть выделены нынешним держателям как часть их наделов. Но если они не примыкают к старинным владениям захватчика, комиссар может выделить их кому угодно, выплатив захватчику «адекватную компенсацию за любое улучшение». Вышесказанное не относится к двум огораживаниям, сделанным Стивеном Тоддом, эсквайром, и Джозефом Акеройдом, которые должны быть выделены им соответственно по их нынешним арендным договорам.

Огораживание. — Должно осуществляться получателями наделов под руководством комиссара. Исключение. — Надел в 2 акра для бедных должен быть огорожен и обнесен забором за счет остальных собственников. Если получатели наделов отказываются возводить ограждения, комиссар может сделать это за них и взыскать с них расходы с последующим наложением ареста на имущество. Для защиты молодой живой изгороди овцы и ягнята не должны выпасаться на наделках в течение 7 лет, если не сооружены специальные заборы, а никакой скот, овцы или ягнята не должны пастись на дорогах и проездах в течение 10 лет.

Расходы. — Оплачиваются собственниками в той пропорции, которую определит комиссар. Счета комиссара должны заноситься в книгу и предъявляться по требованию 5 собственников. Для покрытия расходов наделы в некоторых случаях могут быть заложены с согласия комиссара на сумму до 60 шиллингов за акр.

Компенсация арендаторам. — Все договоры аренды в отношении права общинного пользования и иных прав на пустоши сроком на 21 год и менее объявляются недействительными, причем арендодатель выплачивает арендатору такую компенсацию, которую комиссар сочтет подходящим эквивалентом.

Дороги. — Комиссары обладают полными полномочиями прокладывать и закрывать дороги и пешеходные тропы.

Право апелляции. — Только в Квартальные сессии и не в тех случаях, когда решение комиссара или арбитра объявлено окончательным; либо когда предусмотрено иное положение, например, к рекордеру Лидса относительно наделов.

Акт об огораживании (Award). — Отсутствует у клерка мирового судьи, окружного совета или в Государственном архиве.

ПРИЛОЖЕНИЕ A (2)

Ashelworth, Gloucester.—Enclosure Act, 1797

Площадь. — Не указана в Акте. Земля, пригодная для общинного пользования, всех видов указана в Петиции (см. ниже) общей площадью 310 акров.

Характер земли. — «Открытые и общинные поля, луга и пастбища, общинные и чересполосные земли, а также участок пустоши, являющийся частью и долей общинной земли, называемой Корс-Лон, [490] а также надел, кусок или участок земли или почвы на восточной стороне упомянутой прихода, [491] примыкающий к приходу Хасфилд и недавно бывший его частью... а теперь являющийся частью прихода Ашелворт».

Парламентские процедуры. — 21 февраля 1797 года. — Петиция об огораживании от различных собственников земель и имений. 24 марта законопроект прочитан в первый раз.

7 апреля 1797 года. — Петиция от различных землевладельцев и собственников домов с приусадебными участками (mease places) против законопроекта, в которой заявлялось: «Что имеется лишь около 310 акров общинной земли, принадлежащей землевладельцам упомянутого прихода, из коих 148 акров составляют луговые земли, называемые Аппер-Хэм, расположенные в маноре Хасфилд, право общинного пользования на которые принадлежит исключительно петиционерам (и некоторым другим) как собственникам пятидесяти пяти домов с приусадебными участками в пределах упомянутого прихода, причем петиционеры являются собственниками тридцати четырех таких домов с приусадебными участками; и что остальная часть упомянутой общинной земли состоит из общинного луга, называемого Лонкергинс-Хэм, содержащего около восьми акров (на которые шесть лиц имеют право общинного пользования), и около 150 акров пустоши, являющейся частью участка земли, называемого Корс-Лон, на каковую пустошь все землевладельцы упомянутого прихода имеют право общинного пользования; и что различные имения в пределах упомянутого прихода расположены очень компактно и удобно, и многие из таких имений освобождены от уплаты большой десятины; и что с остальных таких имений большая десятина (за исключением части, которой был наделен викарий) принадлежит Чарльзу Хейворду, эсквайру, который является лордом манора Ашелворт и собственником имения в упомянутом приходе; и что в законопроекте нет ни одной цели, достаточной при данных обстоятельствах для оправдания огромных расходов, которые повлекут его получение и претворение в жизнь, но что, напротив, он чреват великим злом и будет крайне вреден для петиционеров», с просьбой разрешить петиционерам допросить свидетелей и быть заслушанными их адвокатами против законопроекта.

Петиционеры должны быть заслушаны при втором чтении.

10 апреля. — Второе чтение законопроекта. Палата была проинформирована, что петиционеры не желают быть заслушанными на этой стадии. Законопроект передан в комитет. Петиционеры подлежат заслушиванию при оглашении доклада по Законопроекту, если они сочтут это нужным.

Доклад и перечисление согласий. — 3 мая 1797 года. — Мистер Лигон доложил от Комитета, что Постоянные регламенты соблюдены; что утверждения справедливы; и что заинтересованные стороны дали согласие, удовлетворяющее Комитет «(за исключением собственников имущества, облагаемого земельным налогом на сумму 11 фунтов 0 шиллингов 5 пенсов, тогда как всё имущество облагается на сумму 86 фунтов 14 шиллингов 10 пенсов) и что перед Комитетом не явилось ни одного лица для возражения против законопроекта». (Ничего о заслушивании петиционеров.) Законопроект прошел обе Палаты с некоторыми поправками. В Палате лордов была принята поправка, касающаяся передачи спора между викарием Ашелворта и ректором Хасфилда по поводу десятин на рассмотрение арбитража. Королевская санкция, 6 июня 1797 года.

Main Features of Act.—(Private, 37 George III. c. 108.)

Комиссары. — Назначено трое. Ричард Ричардсон из Бата, Фрэнсис Уэбб из Солсбери, Томас Фуллжеймс из Глостера, джентльмены. Двое составляют кворум. Землемер должен быть назначен комиссарами. Вакансии, как среди комиссаров, так и среди землемеров, подлежат замещению оставшимися комиссарами из числа лиц, не имеющих заинтересованности. Если они не заполнят вакансии, это могут сделать «большинство по стоимости» собственников и заинтересованных лиц.

Выплаты комиссарам. — 2 гинеи за каждый рабочий день. Землеустроительная съемка должна быть проведена, если только существующая не кажется удовлетворительной и правильной.

Специальные положения. — Постановлено: «Что все поля или огораживания, содержащие имущество двух или более лиц в пределах одной ограды, а также все огораживания, содержащие имущество только одного лица, если таковое удерживается по разным видам держания или интересов, должны рассматриваться как общинные земли и делиться и распределяться соответствующим образом».

Также «все усадебные постройки, сады, фруктовые сады, старые огораживания и другие земли и участки» должны с согласия их собственников или доверенных лиц «считаться и рассматриваться как открытая и неогороженная земля для целей предусмотренных настоящим Актом раздела и выделения», при условии, что Чарльз Хейворд должен получить согласие епископа Бристольского.

Претензии. — Все претензии должны быть поданы в письменном виде на первом и втором собраниях, и никакие претензии не принимаются после второго собрания, за исключением особых причин, признанных комиссарами. Комиссары должны провести последующее собрание и предоставить письменный отчет о том, какие претензии приняты, а какие отклонены.

Лица, чьи претензии отклонены, могут возбудить иск по фиктивному делу (feigned issue) против какого-либо другого собственника. Вердикт является окончательным и бесповоротным. Если истец выигрывает, комиссары оплачивают издержки; если ответчик выигрывает, платит истец. Иск должен быть подан в течение определенного срока (3 месяцев).

Исключения. — (1) Если комиссары отклоняют претензию декана и капитула Вестминстера на право на почву в «А», то декан и капитул могут в течение 12 месяцев возбудить иск против епископа Бристольского и Чарльза Хейворда для установления прав на почву. Издержки оплачиваются проигравшими.

(2) Если комиссары удовлетворяют вышеуказанную претензию, то епископ Бристольский или Чарльз Хейворд могут возбудить иск mutatis mutandis.

Кроме того, если между сторонами, заинтересованными в огораживании, возникает какой-либо спор или разногласие «относительно или по поводу соответствующих долей, прав и интересов, на которые они или любое из них претендуют» в земле, подлежащей огораживанию, «или относительно и по поводу соответствующих долей и пропорций», которые они должны получить, комиссары имеют полномочия рассмотреть и разрешить их; их решение должно быть «окончательным, обязательным и окончательным для всех сторон и для них самих». Комиссары могут по запросу лица, выигравшего свой спор, возложить издержки на проигравшую сторону и в конечном итоге наложить арест на его имущество.

Исключение. — Комиссары не имеют юрисдикции в отношении титулов.

Владельцы десятин должны направить свои претензии со всеми деталями. Решение комиссаров является окончательным «(если спорящие стороны считают нужным и согласны с этим)»; но оно не затрагивает право на судебное разбирательство прав собственности в суде.

Система разделения — специальные положения:

Лорд манора. — (1) Епископ Бристольский является лордом манора Ашелворт (за исключением «А» и «Б»), а Чарльз Хейворд — его арендатором. Он должен получить такую часть, которую комиссары сочтут полной компенсацией, составляющую «не менее ¹⁄₁₅» части пустоши, подлежащей огораживанию.

(2) Декан и капитул Вестминстера, а также епископ Бристольский заявляют о праве на почву в «А»; тот из них, кто докажет свое право, получает не менее ¹⁄₁₅ части «А».

(3) Джон Паркер, эсквайр, является лордом манора «Б»: он должен получить не менее ¹⁄₁₅ части «Б».

Владельцы десятин. — Выделение должно производиться из земли, подлежащей огораживанию, в счет всех десятин на всю землю (включая существующие огораживания), следующим образом:

Не менее по стоимости, чем одна пятая пахотной земли. Не менее по стоимости, чем одна девятая лугов или пастбищ, усадебных построек, садов, фруктовых садов и лесных угодий. Там, где десятина причитается лишь частично, должен быть предоставлен полный эквивалент.

Викарий Ашелворта и ректор Хасфилда могут урегулировать свои оспариваемые права на десятины «Б» путем арбитража.

Собственники старых огораживаний, не имеющие достаточно крупных наделов для уплаты своей надлежащей доли десятичных наделов, должны вместо этого выплатить единовременную денежную сумму; если только комиссары не сочтут удобным выделить часть старых огораживаний владельцам десятин взамен; в каковой ситуации выделенная таким образом земля должна «считаться частью земель, подлежащих разделу, выделению и огораживанию в силу настоящего Акта».

Полный эквивалент викарию за его земельные наделы (glebe lands) и их право общинного пользования.

Под камень, гравий и т. д. — От 2 до 3 акров; «для использования и владения сообща» собственниками и жителями «исключительно с целью добычи камня, гравия или других материалов для строительства и ремонта дорог и путей в пределах упомянутого прихода». Травостой вышеуказанного должен быть выделен тому, кого укажут комиссары, либо для некоторого общего, приходского или иного использования.

Собственникам коттеджей. — Каждый собственник или владелец коттеджа и земли годовой стоимостью 4 фунта или менее должен получить от ½ акра до 2 акров, «как они, упомянутые комиссары, сочтут целесообразным».

Выделение остатка. — Между различными заинтересованными лицами в соответствии с их соответствующими правами и интересами. Наделы должны располагаться как можно ближе к усадебному участку или старому огораживанию, насколько это удобно. Если два или более лица с наделками не более 2 акров каждая хотят объединить их вместе во избежание расходов на огораживание, они должны уведомить комиссаров, и тогда комиссары должны объединить эти наделы «и в своем Акте и посредством него указать, как и каким образом такие мелкие наделы должны возделываться, и каким образом и в какой пропорции, и с каким скотом они должны содержаться, пастись и кормиться в то время, пока они открыты друг по отношению к другу», и если в любое время большинство собственников малых наделов пожелает этого, они должны быть огорожены.

Акт с полными деталями наделов, а также распоряжениями и правилами по исполнению Акта должен быть составлен и являться «обязательным и окончательным для всех лиц во всех отношениях и целях».

Наделы должны иметь тот же вид держания (tenure), что и имущество, в силу которого они предоставляются. Наделы должны быть приняты в течение 6 месяцев; если владелец не принимает их, комиссары могут ввести оплачиваемого бейлифа или управляющего для управления наделом до тех пор, пока владелец не примет его, после чего все излишки прибыли должны быть переданы владельцу (с оговоркой для несовершеннолетних и т. д.).

Огораживание. — Должно производиться соответствующими получателями наделов в соответствии с указаниями комиссаров.

Исключения. — (1) В случае выделения участков доверенным лицам на приходские или благотворительные цели комиссары должны вычесть часть из доли этих получателей на возведение заборов и расходы. Эта вычтенная земля должна быть разделена между другими собственниками. Комиссары сами производят ограждение.

(2) Наделы церковных земель (glebe) и десятинные наделы должны быть огорожены другими собственниками, а заборы должны поддерживаться в исправном состоянии в течение 7 лет за счет лиц, назначенных комиссарами.

Если получатель надела не возводит ограждение, его сосед может пожаловаться мировому судье (незаинтересованному) и получить предписание сделать это и взыскать расходы с владельца надела либо войти во владение и получать ренту.

Если какому-либо получателю надела досталась несправедливая доля заборов, комиссары могут урегулировать этот вопрос. Запрещается содержать овец или ягнят в каком-либо огороженном месте в течение 7 лет, если не сооружены специальные заборы. Запрещается когда-либо содержать овец или ягнят на дорогах.

Расходы. — Часть общинной земли или пустоши должна быть продана для покрытия расходов. Если собранных таким образом средств недостаточно, «недостающая сумма должна быть уплачена, покрыта и возмещена» различными собственниками (за исключением владельцев десятин и лордов маноров в отношении их соответствующих наделов) в той пропорции, которую укажут комиссары.

Земля может быть заложена на сумму до 40 шиллингов за акр.

Деньги, авансированные на принятие Акта, должны выплачиваться под 5 процентов годовых.

Комиссары обязаны вести учетные книги, которые должны быть открыты для проверки.

Дороги. — Комиссары должны проложить дороги, проезды и пешеходные тропы, все остальные должны быть закрыты. Однако платные дороги (turnpike roads) не должны затрагиваться.

Компенсация. — Договоры аренды по максимальной рыночной ставке (rack-rent) аннулируются; собственники выплачивают арендаторам или получают от них компенсацию, которую комиссары сочтут справедливой.

Компенсация (под руководством комиссаров) должна выплачиваться новым получателем надела прежнему собственнику за строевой лес, подлесок и т. д., либо прежний собственник может войти во владение и вырубить их, если комиссары не предпишут деревья и т. д. не вырубать.

Мероприятия между Актом и выдачей Акта об огораживании. — Комиссары обладают полными полномочиями определять порядок ведения сельского хозяйства.