«Некоммерческий путешественник»

В те ранние часы, когда на улицах не было никакого движения, пищей для размышлений служило прохождение мимо Ньюгейта, и, касаясь его грубого камня, думалось об арестантах во сне, а затем можно было заглянуть в сторожку через зарешеченную калитку и увидеть огонь и свет бодрствующих тюремщиков на белой стене. Время также было вполне подходящим, чтобы постоять у этой зловещей маленькой Двери должников — запирающейся плотнее любой другой двери, какую только доводилось видеть, — которая стала Дверью смерти для стольких людей. В дни хождения поддельных однофунтовых банкнот, выпускаемых людьми, соблазненными из провинции, сколько сотен несчастных создания обоих полов — многие совершенно невиновные — закачались на виселице из безжалостного и противоречивого мира, имея перед глазами чудовищный силуэт вон той христианской церкви Святого Сепульхра! Бродит ли кто-нибудь из раскаявшихся душ старых директоров по Залу Банка в ночи этих поздних дней, вопрошаю я себя, или там так же тихо, как на этом выродившемся Акелдаме Олд-Бейли?

Продолжать путь к Банку, оплакивая добрые старые времена и сокрушаясь по поводу нынешнего злого периода, было бы следующим легким шагом, поэтому я и предпринял его, совершив свой бездомный обход вокруг Банка и уделив мысль хранящимся там сокровищам; а также отряду солдат, проводящих там ночь и дремлющих у огня. Затем я отправился в Биллингсгейт, надеясь застать рыночный люд, но поскольку было еще слишком рано, перешел Лондонский мост и спустился к воде на берегу Суррея среди зданий большой пивоварни. На пивоварне вовсю кипела жизнь, и зловоние, и запах зерна, и стук копыт тучных упряжных лошадей у кормушек составляли прекрасную компанию. Вполне освежившись обществом этой славной компании, я начал всё сначала с новым сердцем, наметив старую тюрьму Королевской скамьи в качестве следующей цели и решив, дойдя до стены, подумать о бедняке Хорасе Кинче и о сухой гнили в людях.

Весьма любопытная болезнь — сухая гниль в людях, и трудно обнаружить ее начало. Она занесла Хораса Кинча за стены старой тюрьмы Королевской скамьи и вынесла его оттуда вперед ногами. Он был видным мужчиной в расцвете сил, обеспеченным, достаточно умным и популярным среди множества друзей. Он был женат как положено, имел здоровых и хорошеньких детей. Но, подобно некоторым прилично выглядящим домам или прилично выглядящим кораблям, он подхватил сухую гниль. Первым сильным внешним проявлением сухой гнили в людях является склонность скрываться и слоняться; без понятной причины торчать на углах улиц; идти куда попало при встрече; бывать во многих местах вместо какого-то одного; ничего не делать осязаемого, но иметь намерение выполнить множество неосязаемых обязанностей завтра или послезавтра. Когда наблюдается это проявление болезни, наблюдатель обычно связывает его с смутным впечатлением, когда-то сформированным или полученным, что пациент живет немного слишком бурной жизнью. Едва у него выдастся досуг покрутить эту мысль в голове и сформулировать жуткое подозрение: «Сухая гниль», как он заметит перемену к худшему во внешности пациента: определенная неряшливость и деградация, которая не является ни бедностью, ни грязью, ни пьянством, ни нездоровьем, а просто сухой гнилью. За этим следует запах крепких напитков по утрам; за этим — неразборчивость в денежных вопросах; за этим — более сильный запах крепких напитков в любое время; за этим — неразборчивость во всем; за этим — дрожь в конечностях, сонливость, несчастье и распад на куски. Как в дереве, так и в людях. Сухая гниль продвигается с исчисляемыми сложными процентами. Обнаруживается планка, зараженная ею, и вся конструкция обречена. Так было и с несчастным Хорасом Кинчем, недавно похороненным на небольшие пожертвования. Знавшие его еще не перестали говорить: «Такой обеспеченный, так хорошо устроился, такие перспективы перед ним — и все же, боятся, с легким налетом сухой гнили!» — как бац! — человек сплошь состоял из сухой гнили и пыли.

С темной глухой стены, которая в те бездомные ночи неизменно сопутствовала этой слишком банальной истории, я направился побродить вблизи Бедлама; отчасти потому, что он лежал на моем пути вкруг Вестминстера, отчасти потому, что в голове у меня роилась ночная фантазия, лучше всего воплощаемая на виду его стен и купола. И фантазия эта заключалась в следующем: разве в ночное время суток не равны между собой здоровые и безумные, когда здоровые погружаются в сновидения? Разве все мы, обитающие вне стен этой больницы и предающиеся снам, не находимся каждую ночь нашей жизни в более или менее схожем с ее пациентами состоянии? Разве нас еженощно не уверяют столь же истово, сколь их ежедневно, что мы нелепейшим образом якшаемся с королями и королевами, императорами и императрицами и со всякого рода знаменитостями? Разве мы еженощно не перемешиваем события, персонажи, времена и места точь-в-точь как они днем? Разве нас порой не тяготят наши собственные сонные несообразности, и разве мы не пытаемся с досадой оправдать их или подыскать им объяснение, подобно тому как они поступают иногда со своими дневными бреднями? Как-то раз, когда я в последний раз находился в подобной больнице, один больной человек сказал мне: «Сэр, я частенько умею летать». Мне стало слегка стыдно при мысли, что я и сам — по ночам — умею делать то же самое. Некая женщина поведала мне в том же заведении: «Королева Виктория частенько наведывается ко мне пообедать, и мы с ее Величеством вкушаем персики с макаронами в ночных сорочках, а его королевское высочество принц-концерт делает нам честь третьим на лошади в мундире фельдмаршала». Разве мог я удержаться от того, чтобы не залиться краской осознания, когда вспоминал о потрясающих королевских раутах, которые давал сам (по ночам), о необъяснимых яствах, что ставил на стол, и о своем необычайном поведении в те достопамятные случаи? Я удивляюсь, почему великий мастер, знавший все на свете, когда назвал Сон смертью жизни каждого дня, не назвал Сновидения безумием здравомыслия каждого дня.

К тому времени я оставил Больницу позади и снова направился к реке; в считанные мгновения я очутился на Вестминстерском мосту, услаждая свой взор бездомного наружными стенами Британского парламента — вершины грандиозного установления, знаю, и предмета восхищения всех окрестных народов и грядущих веков, не сомневаюсь, но, пожалуй, временами отнюдь не излишне подстегиваемого к работе. Свернув на Олд-Палас-ярд, я с четверть часа коротал время в обществе судов; они низким шепотом намекали на то, скольких людей они лишают сна и как невыносимо жалко и ужасно делают они часы перед рассветом для несчастных истцов. Вестминстерское аббатство составило мне прекрасное мрачное общество еще на четверть часа; оно навевало мысли о дивной процессии своих мертвецов меж темных арок и колонн, где каждое столетие изумлено веком последующим пуще всех веков предыдущих. И поистине в тех бездомных ночных прогулках — что даже захватывали кладбища, где ночные сторожа обходили в назначенные часы могилы и сдвигали контрольную ручку указателя, фиксировавшего их прикосновение в такой-то час — тягостной мыслью вставало то, сколь огромные сонмища мертвецов принадлежат одному старому великому городу и как, воскресни они, пока живые спят, на всех улицах и дорогах не осталось бы места и для булавочного укола, чтобы живые могли выйти наружу. Мало того, бесчисленные армии мертвецов перелились бы через холмы и долины за пределами города и протянулись бы вокруг него — одному богу ведомо насколько далеко.

Когда глухой ночью церковные часы бьют для бездомных ушей, поначалу этот бой можно принять за компанию и приветствовать как таковую. Но по мере того, как расходящиеся круги вибрации, отчетливо различимые в такие минуты, расходятся все шире и шире — возможно, вечно расширяясь (как предполагал философ) в бесконечном пространстве, — заблуждение рассеивается, а чувство одиночества становится еще глубже. Однажды — дело было после того, как я покинул Аббатство и повернул на север, — я подошел к высоким ступеням церкви св. Мартина как раз в тот момент, когда часы били три. Внезапно нечто такое, на что спустя долю секунды я наступил бы, не заметив, поднялось у моих ног с криком одиночества и бездомности, выбитым из этого существа колокольным звоном, подобного которому я никогда не слыхивал. Мы стояли лицом к лицу, глядя друг на друга, испуганные друг другом. Создание это напоминало юношу лет двадцати с нависшими бровями и заячьей губой, и на нем болтался узел лохмотьев, который оно придерживало одной рукой. Его била крупная дрожь, зубы стучали, и пока оно пялилось на меня — гонителя, дьявола, призрака, кем бы оно меня ни воображало, — оно делало своим ноющим ртом движения, словно щелкало на меня зубами, как затравленная собака. Намереваясь дать этому безобразному созданию денег, я протянул руку, чтобы удержать его — ибо оно отшатнулось, скуля и щелкая зубами, — и положил руку ему на плечо. Мгновенно оно выскользнуло из своей одежды, точно юноша из Новозаветной притчи, и оставило меня стоять в одиночестве с его лохмотьями в руках.

Рынок Ковент-Гарден в базарное утро оказывался великолепной компанией. Огромные фургоны с капустой, под которыми спали работники и мальчишки садоводов, а со всей округи присматривали за порядком бойкие собаки, стоили доброй компании. Но одно из худших ночных зрелищ, известных мне в Лондоне, представляют собой дети, слоняющиеся вокруг этого места; они спят в корзинах, дерутся за объедки, бросаются на любой предмет, до которого, как им мнится, они могут дотянуться своими воровскими ручонками, ныряют под телеги и тачки, ускользают от констеблей и беспрестанно шлепают босыми ногами по мостовой Пьяццы под звуки капель дождя. Мучительный и противоестественный результат рождается из сравнения, к которому невольно прибегаешь между развитием порчи, явленной в столь ухоженных и обласканных плодах земли, и развитием порчи, явленной в этих дикарях, о которых никто не заботится (если не считать того, что на них вечно устраивают облавы).

Возле рынка Ковент-Гарден можно было раздобыть ранний кофе, и это было уже лучше — теплое общество, что куда как приятнее. Добротные тосты также были доступны: хотя взъерошенный человек, готовивший их во внутренней комнатке при кофейне, еще не надел пиджак и был настолько сонный, что в каждый перерыв между тостами и кофе вновь проваливался за перегородку в запутанные лабиринты поперхиваний и храпа и тут же терял всякую ориентацию. В одно из таких заведений (из числа самых ранних) возле Бо-стрит однажды утром, когда я сидел за своей бездомной чашкой, размышляя, куда податься дальше, зашел человек в высоком и длинном коричнево-табачного цвета сюртуке, туфлях и, насколько я могу судить, больше ни в чем, кроме шляпы, из которой он извлек большой холодный мясной пудинг; мясной пудинг столь огромный, что он еле-еле помещался внутри и вытащил за собой всю подкладку шляпы. Этот таинственный человек был узнаваем по своему пудингу, ибо при его появлении сонный человек принес ему пинту горячего чая, маленькую булку, а также большой нож, вилку и тарелку. Оставшись в своей кабинке один, он водрузил пудинг на голый стол и вместо того, чтобы резать его, вонзил в него нож сверху вниз, как в смертельного врага; затем вытащил нож, вытер его о рукав, разорвал пудинг пальцами и съел целиком. Воспоминание об этом человеке с пудингом осталось у меня как память о самом призрачном существе, встреченном за все мои бездомные странствия. Лишь дважды довелось мне побывать в том заведении, и дважды я видел, как он вваливался туда (как мне казалось, прямо из постели и направляясь в скором времени обратно в постель), извлекал свой пудинг, кромсал свой пудинг, вытирал кинжал и съедал свой пудинг до конца. Очертания его фигуры обещали исхудание, но лицо было донельзя красным, хотя и лошадиной формы. Во второе мое посещение он хрипло бросил сонному человеку: «Я красен сегодня?» — «Красен», — безапелляционно ответил тот. «Моя матушка, — изрек призрак, — была краснолицей женщиной, любившей выпить, и я пристально вглядывался в нее, когда она лежала в гробу, и перенял этот цвет лица». После этого пудинг показался мне каким-то нездоровым, и я больше не попадался ему на глаза.

Когда рынка не было или когда мне требовалось разнообразие, прибытие утренней почты на железнодорожный вокзал оказывалось плодотворной компанией. Но, как и большинство доступных в этом мире компаний, продолжалось оно совсем недолго. Вокзальные фонари вспыхивали ослепительным пламенем, носильщики появлялись из потаенных уголков, кэбы и тележки с грохотом занимали свои места (почтовые фургоны уже стояли на своих), и, наконец, начинал звенеть колокол, и с грохотом врывался поезд. Но пассажиров было мало, багажа тоже, и все разбегалось с величайшей поспешностью. Почтовые вагоны с их огромными сетями — словно они тралили страну в поисках трупов — распахивали двери и изрыгали запах лампы, изнуренного клерка, кондуктора в красном мундире и мешки с письмами; паровоз пыхтел, содрогался и потел, словно вытирая лоб и заявляя, каков был пробег; и через десять минут фонари гасли, а я снова оказывался бездомным и одиноким.

Но вот по большой дороге погнали скот; животные (как это всегда свойственно скоту) норовили свернуть прямо в каменные ограды, протиснуться в шестидюймовую щель железной решетки, опускали головы (тоже по извечной скотской привычке) для бодания с совершенно воображаемыми собаками и доставляли себе самим и всякому преданному существу, шедшему с ними рядом, невероятное количество ненужных хлопот. Теперь же осознавший свое присутствие газ начинал бледнеть от предчувствия дневного света, на улицах уже появлялись бредущие с ночной работы люди, и подобно тому, как бодрствующая жизнь угасла вместе с последними искорками пирожника, она вновь разгоралась с помощью огней первых уличных торговцев завтраками. И так все более и более быстрыми шагами, пока последние шаги не стали совсем стремительными, наступал день, я уставал и мог заснуть. И вовсе не наименее удивительная вещь в Лондоне — в отличие от того, что я привык думать, возвращаясь домой в такие часы, — заключается в том, что в истинной пустынной области ночи бездомный странник одинок. Я прекрасно знал, где отыскать порог Порока и Нищеты всякого рода, если бы пожелал; но они были скрыты с глаз, и моя бездомность располагала милями и милями улиц, где она могла идти — и шла — своим собственным уединенным путем.

XIV АПАРТАМЕНТЫ

Поскольку мне довелось уладить кое-какие дела с поверенным, занимающим крайне суицидальный набор апартаментов в Инне Грея, впоследствии я немного прогулялся по большому квадрату этой цитадели Меланхолии, размышляя в соответствующем окружении о своем опыте проживания в апартаментах.

Начал я, вполне естественно, с апартаментов, которые только что покинул. Это были комнаты на верхнем этаже с гнилой лестницей, с таинственной каютой или переборкой на площадке перед ними, скорее мореходного и угольщико-судового вида, выкрашенные в глубокий черный цвет. Прошло немало пыльных лет с тех пор, как этот рундук Джона Джонса использовался для каких-либо целей, и за весь период на памяти живущих людей он был на задвижке и замке. Я не могу точно уяснить себе, предназначался ли он изначально для приема угля или тел, либо в качестве места временного хранения для добычи, «награбленной» прачками; но я склоняюсь к последнему мнению. Он примерно по грудь высотой и обычно служит подставкой для поднаторевших в стесненных обстоятельствах ответчиков, чтобы те прислонялись к нему и предавались раздумьям, когда являются с обнадеживающей целью попытаться заключить мировое соглашение без денег — при каковых благоприятных обстоятельствах чаще всего случается, что нужный им юридический джентльмен оказывается весьма занят, и они долгое время околачиваются на лестнице. Против этой противостоящей тумбы самым нелепым образом уставилась в темной засаде полуоткрытая-полузакрытая весь день могильного вида внешняя дверь апартаментов поверенного (которая тоже выкрашена в глубокий черный цвет). Помещения поверенного состоят из трех комнат: ломтя, кедра и клина. Ломоть отведен двум клеркам, келья занята главой конторы, а клин посвящен завалящим бумагам, старым корзинам для дичи из провинции, умывальнику и модели патентного судового камбуза, выставлявшейся в Канцлерском суде в начале нынешнего века по иску о судебном запрещении нарушения патентных прав. Примерно в половине десятого каждое буднее утро младший из двух клерков (который, насколько мне известно, задает тон в Пентонвилле по части трубок и сорочек) принимается выколачивать пыль из своего служебного ключа о вышеупомянутый рундук или шкафчик; и ключ его настолько подвержен запылению и столь прочно удерживает эту избыточную субстанцию, что в исключительную летнюю погоду, когда в моем присутствии на шкафчик падала солнечная луча, я замечал, что его невыразительное лицо глубоко изрезано подобием брамановой рожицы или оспы.

Этот комплекс апартаментов (как я постепенно выяснил, когда у меня возникала беспокойная нужда навести справки или оставить записку в нерабочее время) находится в ведении дамы по фамилии Суини, по фигуре крайне напоминающей старый фамильный зонт; ее жилище смотрит на глухую стену в тупике близ переулка Инна Грея, и ее обычно вызывают в проход этого убежища с какого-нибудь соседнего предприятия, обладающего любопытным свойством придавать ее лицу воспаленный вид. Миссис Суини принадлежит к числу профессиональных прачек и является составительницей примечательного рукописного тома под названием «Книга миссис Суини», откуда можно почерпнуть немало любопытных статистических сведений относительно высоких цен и малого полезного выхода соды, мыла, песка, дров и прочих подобных предметов. Я создал в своем воображении легенду — и потому веруя в нее с величайшим упорством, — что покойный мистер Суини был носильщиком при Почтеннейшем обществе Инна Грея и что в знак признания его долгих и ценных услуг миссис Суини была назначена на нынешний пост. Ибо, несмотря на отсутствие личного очарования, я замечал, что эта дама обладает способностью завораживать пожилых носильщиков (в особенности под аркой, а также по углам и в подъездах), что я могу объяснить лишь тем, что она принадлежит к их братству, но не конкурирует с ним. Все, что нужно сказать об этих апартаментах, уже сказано, когда я добавлю, что они находятся в большом сдвоенном доме на площади Инна Грея, сильно запущенном, а внешний портал безобразным образом украшен некими каменными останками, имеющими вид расчлененного бюста, торса и конечностей окаменевшего бенчера.

По правде говоря, я считаю Инн Грея в целом одним из самых удручающих заведений из кирпича и раствора, ведомых роду человеческому. Может ли что-нибудь быть тоскливее его засушливой площади, этой пустыни Сахары законников, с безобразными старыми черепичными крышами строений, грязными окнами, объявлениями «Сдается», «Сдается», дверными косяками, исписанными наподобие надгробных плит, безумной аркой, выходящей в грязный переулок, угрюмым, зарешеченным тюремным проходом в Верулам-билдингс, плесневелыми красноносыми носильщиками с маленькими табличками на манер гробовых, и почему-то в фартуках, сухим, жестким, скелетоподобным видом всей этой кучи мусора? Когда мои некоммерческие странствия устремляются в это мрачное место, утешением мне служит его ветхое состояние. Воображение упивается наступлением времен, когда лестницы окончательно развалятся — они ежедневно истираются в дурно пахнущий порошок, но еще не совсем развалились, — когда последнего старого многословного бенчера старых времен извлекут из окна верхнего этажа с помощью пожарной лестницы и уволокут в Холборнский союз; когда последний клерк выведет последний пергамент за последним пятном на последнем из забрызганных грязью окон, которые весь слякотный год торчат у позорного столба неузнаваемыми в переулке Инна Грея. Тогда убогая канавка с буйной травой и колонкой посредине, пролегающая между кофейней и Южной площадью, будет целиком отдана во власть кошкам и крысам, а не делить империю, как ныне, между этими животными и горсткой двуногих без мест — несомненно призванных к адвокатуре голосами обманчивых духов, коль скоро они никому на свете там не нужны, — которые смотрят вниз из своих унылых и тусклых комнат глазами куда более мутными, чем их оконные переплеты. Тогда дорога на Северо-Запад, пролегающая ныне под коротким мрачным портиком, где летом сорные мухи из конторских окон влетают в глаза непосвященным, засорится обломками и счастливо станет непроходимой. Тогда сады, где газон, деревья и гравий облачены в судебную ливрею черного цвета, одичают, и паломники отправятся в Горхембери посмотреть на статую Бэкона в сидячем положении, а не придут сюда (что они, по правде сказать, делают редко) посмотреть, где он хаживал. Тогда, словом, старый давний продавец периодики останется сидеть в своей крошечной конурке-лавке за Холборнскими воротами, точно тот неуклюжий Марий среди развалин Карфагена, который тяжким грузом давит на тысячу миллионов сравнений.

В один из периодов моей некоммерческой карьеры я часто хаживал в другие апартаменты на площади Инна Грея. То были, как говорится в просторечии, «апартаменты на самом верху», и все съестное и выпивное, привносимое туда, приобретало привкус чердака. Мне доводилось замечать, как неоткрытый страсбургский паштет прямиком из магазина «Фортнум и Мейсон» впитывал этот чердачный дух через глиняную посуду и пропитывался им до самого центра своего сокровеннейшего трюфеля за три четверти часа. Впрочем, это была не самая любопытная особенность тех апартаментов; она заключалась в глубокой уверенности моего многоуважаемого друга Паркла (их съемщика), что они содержатся в чистоте. Никак не удавалось мне выяснить, было ли это врожденной галлюцинацией или же ее внушила ему прачка миссис Миггот. Но, кажется, он пошел бы за нее на костер. Меж тем они были до того грязны, что на любом предмете мебели можно было отпечатать четкий контур моей фигуры, стоило лишь прилечь на него на пару минут; и у меня было тайное развлечение — отпечатывать себя, если можно так выразиться, по всей комнате. Это был мой первый крупный тираж. В другой раз я случайно взмахнул оконной шторой посреди оживленной беседы с Парклом, и мне на руку падали барахтающиеся насекомые, которые определенно были красными и уж точно не божьими коровками. И тем не менее Паркл прожил на этом верхнем этаже долгие годы, телом и душой преданный суеверию, будто они чисты. Когда его поздравляли с этим, он имел обыкновение говаривать: «Ну, знаете ли, в одном отношении они не похожи на другие апартаменты; они чистые». Параллельно у него зрела мысль, которую он никогда не мог толком объяснить, что миссис Миггот неким образом связана с Церковью. Когда он пребывал в особенно приподнятом настроении, он верил, что ее покойный дядя был деканом; когда же хворал и падал духом, то верил, что ее брат был викарием. Мы с миссис Миггот (она была благовоспитанной женщиной) состояли в доверительных отношениях, но я никогда не замечал, чтобы она делала какие-либо определенные заявления на этот счет; она лишь претендовала на причастность к Церкви, принимая при ее упоминании такой вид, будто это побуждение пробуждает дремавшее Прошлое и касается ее лично. Возможно, именно эта дружеская уверенность в лучших днях миссис Миггот и вдохновляла моего приятеля в его заблуждении относительно апартаментов, но он ни на секунду не изменял своей вере, хотя по уши увязал в грязи на протяжении семи лет.

Два окна этих апартаментов выходили в сад; и мы сиживали там вдвоем долгими летними вечерами, рассуждая о том, как здесь приятно, и беседуя о разном. Своим знакомством с теми верхними комнатами я обязан тремя самыми яркими личными впечатлениями об одиночестве жизни в апартаментах. Они последуют здесь по порядку: во-первых, во-вторых и в-третьих.

Во-первых. Мой друг из Инна Грея как-то раз повредил ногу, и она серьезно воспалилась. Не ведая о его недуге, я в один из летних вечеров направлялся к нему с визитом, как обычно, и был весьма удивлен, встретив в Филд-корте (Инн Грея) резвого медицинского пиявца, который, судя по всему, направлялся в Уэст-Энд Лондона. Поскольку пиявка была одна и, разумеется, не могла объяснить свое положение, даже если бы пожелала (а такого желания у нее не наблюдалось), я прошел мимо и двинулся дальше. Завернув за угол площади Инна Грея, я был неизъяснимо поражен встречей с другой пиявкой — также совершенно одинокой и тоже продвигающейся в западном направлении, хотя и с меньшей целеустремленностью. Размышляя об этом удивительном обстоятельстве и сикось-накось пытаясь вспомнить, не доводилось ли мне читать в «Философских трудах» или каком-либо труде по естествознанию о миграции пиявок, я поднялся на верхний этаж мимо унылой череды закрытых парадных дверей контор и пары пустующих помещений, разделявших эту высотную обитель от земли. Войдя в комнаты друга, я обнаружил его распростертым на спине, словно Прометей Окованный, под присмотром совершенно обезумевшего носильщика вместо Коршуна; этот беспомощный субъект, робкий и испуганный, (как объяснил мне приятель в величайшем гневе) уже несколько часов старался поставить ему на ногу пиявок и пока приладил лишь двух из двадцати. К этому смятению несчастного между влажной тряпкой, на которую он поместил пиявок для освежения, и гневными призывы моего друга «Прилепи их, сэр!» я и отнес столкнувшееся со мной явление; тем более что два отборных экземпляра в этот момент направлялись к двери, в то время как на столе разворачивалось всеобщее восстание остальных. Спустя некоторое время наши объединенные усилия увенчались успехом, и когда пиявки отпали и пришли в себя, мы тщательно завязали их в графине. Но больше я о них ничего не слышал, кроме того, что на следующее утро все они исчезли, а посыльный парень конторы «Бикл, Буш и Боджер» с первого этажа был покусан и окровавлен неким неустановленным существом. К прачке миссис Миггот они так и не «присосались»; но я неизменно лелею веру в то, что она бессознательно носила нескольких из них при себе, пока те постепенно не нашли себе дорожку в жизни.

Во-вторых. На той же лестнице, что и мой друг Паркл, и на том же этаже жил законовед, который вел дела в другом месте, а эти апартаменты использовал как жилье. Года три-четыре Паркл скорее знал о нем, нежели знал его самого, но после этой — для англичан — короткой паузы на раздумья они начали перекидываться словами. Паркл обменивался с ним репликами исключительно в его частном качестве и ничего не ведал о его деловых привычках или средствах. Он был человеком, довольно много ходившим по городу, но вечно одиноким. Мы подчас замечали друг другу, что, хотя мы часто сталкиваемся с ним в театрах, концертных залах и подобных общественных местах, он неизменно один. И тем не менее он не был угрюмым человеком и отличался решительной разговорчивостью; настолько, что вечерами подчас прохаживался с сигарой в зубах, наполовину в комнатах Паркла и наполовину в коридоре, часами обсуждая злободневные темы. В такие минуты он намекал, что у него есть четыре претензии к жизни: во-первых, она обязывает человека вечно заводить часы; во-вторых, Лондон слишком мал; в-третьих, ему поэтому недостает разнообразия; в-четвертых, в нем слишком много пыли. Пыли в его собственных выцветших апартаментах и впрямь было столько, что они напоминали усыпальницу, обставленную в пророческом предчувствии нынешних времен и недавно извлеченную на свет после нескольких тысячелетий погребения. В один сухой, жаркий осенний вечер в сумерках этот человек, перешагнувший пятидесятилетний рубеж, заглянул к Парклу в своем обычном развязном стиле, с сигарой в зубах, как всегда, и произнес: «Я уезжаю из города». Поскольку он никогда не уезжал из города, Паркл отозвался: «Вот как! Наконец-то?» — «Да, — отвечал он, — наконец-то. Ибо что делать человеку? Лондон так мал! Поедешь на запад — попадешь в Хаунслоу. Поедешь на восток — попадешь в Бо. Поедешь на юг — там Брикстон или Норвуд. Поедешь на север — не избавишься от Барнета. А эта монотонность улиц, улиц, улиц — и всех этих дорог, дорог, дорог — и пыли, пыли, пыли!» Сказав это, он пожелал Парклу спокойной ночи, но возвратился и вымолвил, глядя на часы: «Ох, право же, я больше не могу снова и снова заводить эти часы; будьте добры, присмотрите за ними». Ну, Паркл посмеялся и дал согласие, и этот человек уехал из города. Человек отсутствовал так долго, что его почтовый ящик забился до отказа, письма больше в него не влезали, и их стали оставлять у портье, где они и скапливались. Наконец главный носильщик после совещания со стюардом решил воспользоваться мастер-ключом, заглянуть в апартаменты и проветрить их. Тогда обнаружилось, что он повесился на собственной кровати и оставил письменную записку: «Я предпочел бы, чтобы меня срезал мой сосед и друг (если он позволил бы мне так его называть), Э. Паркл, эсквайр». На этом квартирантство Паркла закончилось. Он немедленно съехал на частную квартиру.

В-третьих. Пока Паркл жил в Инне Грея, а я сам некоммерчески готовился к адвокатуре — что делается, как всякому известно, путем облачения в потрепанную старую тогу в кладовой старухой, страдающей хроническим воспалением кожи и водянкой, и в таком виде заглатывания скверного обеда в компании из четырех человек, где каждый индивидуум не доверяет остальным троим, — словом, пока все это продолжалось, жил в одном из двориков Темпла некий пожилой джентльмен, бывший великим знатоком и любителем портвейна. Каждый день он обедал в своем клубе, выпивал бутылочку-другую портвейна, а каждую ночь возвращался в Темпл и ложился спать в своих одиноких апартаментах. Это продолжалось много лет без изменений, как вдруг в одну ночь по возвращении домой у него случился удар, он упал и сильно рассек голову, но отчасти пришел в себя и стал шарить в темноте в поисках двери. Когда его впоследствии нашли мертвым, по следам его рук вокруг комнаты было отчетливо доказано, что он именно так и поступал. И надо же такому случиться в ночь под Рождество, а над ним проживал молодой малый, у которого были сестры и молодые друзья из провинции; в ту ночь он устроил для них небольшую вечеринку, во время которой они играли в жмурки. Ради пущего веселья они играли при свете одного лишь камина; и однажды, когда все они тихонько шуршали и крались вокруг, а жмурка пытался отыскать самую симпатичную сестричку (в чем я далеко не склончен его винить), кто-то воскликнул: «Слушайте! Должно быть, человек этажом ниже играет сам с собой в жмурки!» Они прислушались и услышали звуки шагов и спотыкания о мебель; все рассмеялись этой шутке и продолжили игру, веселые и беззаботные пуще прежнего. Так эти две столь различные игры — жизни и смерти — разыгрывались бок о бок, с завязанными глазами, в двух наборах апартаментов.

Таковы происшествия, которые, дойдя до моего сведения, давным-давно преисполнили меня острым чувством одиночества апартаментов. Существовала фантастическая иллюстрация примерно на тот же лад, в которую истово верил один странный малый, ныне покойный; я знал его в ту пору, когда еще не вполне достиг юридического совершеннолетия, хотя уже подвизался по некоммерческой части.

То был человек, который, хотя ему было не больше тридцати, повидал свет в самых разных взаимоисключающих амплуа — между прочим, служил офицером в южноамериканском полку, — однако особых успехов на каком-либо поприще не добился, пребывал в долгах и скрывался. Он занимал апартаменты удручающего свойства в Лионз-Инне; имя его, однако, не значилось ни на двери, ни на косяке, а вместо него красовалось имя друга, который скончался в этих апартаментах и оставил ему мебель. История эта брала начало от мебели и сводилась к следующему: пусть прежнего владельца апартаментов, чье имя все еще красовалось на двери и косяке, зовут мистер Тестатор.

Мистер Тестатор снял апартаменты в Лионз-Инне, когда у него имелась лишь самая скудная мебель для спальни и вовсе никакой для гостиной. Несколько зимних месяцев он прожил в подобном состоянии и нашел его весьма убогим и холодным. Однажды за полночь, когда он сидел за работой и ему предстояло сделать еще то, что не терпело отлагательства до утра, он обнаружил, что у него кончился уголь. Уголь у него имелся внизу, но в собственном подвале он никогда не бывал; правда, ключ от подвала лежал на каминной полке, и если, спустившись туда, он отворит подвал и ключ подойдет, он вполне может считать уголь в том подвале своим. Что же до прачки, та обитала среди угольных барж и лодочников с Темзы — ибо в ту пору там промышляли лодочники, — в какой-то неведомой крысиной норе у реки, в лабиринтах переулков и тупиков по ту сторону Стренда. Что до кого-либо еще, кто мог бы встретиться ему или преградить путь, Лионз-Инн предавался снам, пьянствовал, раскисал, предавался унынию, делал ставки, размышлял о векселях — спал или бодрствовал, занимаясь своими делами. Мистер Тестатор взял угольную корзину в одну руку, свечу и ключ в другую и спустился в самые мрачные подземелья Лионз-Инна, где запоздалые экипажи на улицах грохотали подобно грому, а все водопроводные трубы в округе, казалось, подавились макбетовским «Аминь» и отчаянно пытались вытолкнуть его наружу. Пошарив тут и там без всякого толку среди низких дверей, мистер Тестатор в конце концов наткнулся на дверь с ржавым висячим замком, к которой подошел его ключ. С великим трудом отворив дверь и заглянув внутрь, он обнаружил не уголь, а сваленную в кучу мебель. Испугавшись этого вторжения в чужую собственность, он снова запер дверь, отыскал собственный подвал, наполнил корзину и вернулся наверх.

Но увиденная им мебель непрестанно кружилась на колесиках из конца в конец в голове у мистера Тестатора, когда в холодный час пять утра он наконец лег в постель. Ему позарез нужен был письменный стол, а стол, созданный специально для письма, как раз находился на переднем плане этой кучи. Когда утром прачка выползла из своей норки поставить кипятиться его чайник, он хитро подвел разговор к теме подвалов и мебели; но эти две идеи явно не связывались в ее голове. Когда она ушла и он сидел за завтраком, думая о мебели, он вспомнил о ржавчине на висячем замке и заключил, что мебель, должно быть, хранилась в подвалах долгое время — быть может, про нее забыли? Владелец, возможно, умер? Обдумав это в течение нескольких дней, за которые из Лионз-Инна не удалось вытянуть ни слова о мебели, он отчаялся и решил одолжить тот стол. Тем же вечером он так и поступил. Прошло совсем немного времени после появления стола, как он решил одолжить кресло; не успело оно пробыть у него долго, как он умыслил забрать книжный шкаф; затем кушетку; затем ковер и коврик. К тому моменту он почувствовал, что «зашел в мебели столь далеко», что одалживать остальное уже не хуже. Следовательно, он одолжил все остальное и запер подвал насовсем. После каждого визита он неизменно запирал его. Он перетаскивал каждое отдельное изделие глубокой ночью и в худшем случае чувствовал себя эдаким похитителем тел. Всякий предмет оказывался покрытым сизым пушком, когда его вносили в комнаты, и ему приходилось убийственным и виноватым образом полировать его, пока Лондон спал.

Мистер Тестатор прожил в своих обставленных мебелью апартаментах два-три года, а то и дольше, и постепенно убаюкал себя мыслью, будто меблировка эта — его собственная. В таком удобном состоянии духа пребывал он поздно ночью, как вдруг на лестнице послышались шаги, чья-то рука зашарила по его двери в поисках стукалки, а затем последовал один глубокий и торжественный удар, который вполне мог быть пружиной в кресле мистера Тестатора, выбросившей его оттуда; столь стремительным оказался этот эффект.

Со свечой в руке мистер Тестатор подошел к двери и обнаружил там очень бледного и очень высокого человека; сутулого человека; человека с очень высоким плечевым поясом, очень узкой грудью и весьма красным носом; человека потрепанно-аристократического вида. Он был завернут в длинный потертый черный сюртук, скрепленный спереди скорее булавками, чем пуговицами, и подмышкой прижимал зонт без ручки, словно играл на волынке. Он произнес: «Прошу прощения, но не могли ли вы подсказать мне…» — и умолк, устремив взор на какой-то предмет внутри апартаментов.

— Подсказать что? — осведомился мистер Тестатор, отметив его заминку с внезапной тревогой.

— Прошу прощения, — вымолвил незнакомец, — но… это не тот вопрос, который я собирался задать… не вижу ли я там какого-нибудь мелкого имущества, принадлежащего мне?

Мистер Тестатор начал было бормотать, что он не в курсе… как гость проскользнул мимо него в апартаменты. Там пугающим образом, от которого у мистера Тестатора кровь застыла в жилах, он осмотрел сначала письменный стол и произнес: «Мое»; затем кресло и произнес: «Мое»; затем книжный шкаф и произнес: «Мое»; затем загнул уголок ковра и произнес: «Мое!»; словом, изучил каждый предмет мебели из подвала по очереди и произнес: «Мое!» К исходу этого досмотра мистер Тестатор заметил, что гость насквозь пропитан спиртным и что спиртное это — джин. Он не шатался от джина ни в речах, ни в походке; но в обоих отношениях был от него окостенелым.

Мистер Тестатор пребывал в ужасном состоянии, ибо (согласно его версии развития событий) возможные последствия его безрассудного и дерзкого поступка впервые предстали перед ним во всем своем объеме. Постояв так некоторое время и глядя друг на друга, он дрожащим голосом начал:

— Сэр, я сознаю, что полнейшие объяснение, компенсация и возвращение принадлежат по праву вам. Они будут вашими. Позвольте умолять вас, без гнева, без даже естественного раздражения с вашей стороны, дайте нам немного…

— Пропустить по рюмашке, — вставил незнакомец. — Я согласен.

Мистер Тестатор намеревался сказать: «повести тихую беседу», но с огромным душевным облегчением принял эту поправку. Он извлек графин с джином и уже суетился в поисках горячей воды и сахару, как обнаружил, что его гость уже осушил половину содержимого графина. С горячей водой и сахаром гость допил остальное до того, как прошел час с момента его появления в апартаментах по колоколам церкви св. Марии в Стрэнде; и во время этого процесса он то и дело бормотал про себя: «Мое!»

Когда джин иссяк, и мистер Тестатор гадал, что же последует за этим, гость поднялся и с возросшей окостенелостью произнес: «В который час утра, сэр, вам будет удобно?» Мистер Тестатор осмелился предположить: «В десять?» — «Сэр, — вымолвил гость, — ровно в десять я буду здесь». Затем он несколько неторопливо созерцал мистера Тестатора и обронил: «Храни вас бог! Как поживает ваша жена?» Мистер Тестатор (у которого никогда не было жены) с большим чувством ответил: «Глубоко встревожена, бедняжка, но в остальном здорова». После этого гость повернулся, удалился и дважды упал, сходя по лестнице. С той поры о нем больше никто ничего не слыхал. Был ли он призраком, или призрачной иллюзией совести, или пьяным человеком, которому там делать было нечего, или пьяным законным владельцем мебели с проблеском кратковременной памяти; добрался ли он благополучно домой или ему было некогда добираться; скончался ли он по дороге от зелья или век веком жил в хмелю — о нем больше никогда не слыхали. Такова была история, унаследованная вместе с мебелью и сочтенная столь же весомой ее вторым обладателем на верхнем этаже апартаментов в мрачном Лионз-Инне.

Стоит заметить насчет апартаментов вообще, что они должны строиться именно как апартаменты, дабы обрести нужный сорт одиночества. Можно сделать огромный жилой дом весьма унылым, изолировав анфилады комнат и нарекая их апартаментами, но истинного сорта одиночества в нем не добиться. В жилых домах случались семейные праздники; в них росли дети, девушки расцветали в них до женского возраста, в них происходили сватовства и бракосочетания. Настоящие апартаменты никогда не были молодыми, детскими, девичьими; в них отродясь не было кукол, лошадок-качалок, крестин, помолвок или маленьких гробков. Пусть Инн Грея укажет ребенка, который впервые соприкоснулся руками и сердцами с Робинзоном Крузо в любом из его многочисленных «наборов», и маленькая статуя этого ребенка из белого мрамора с золотой надписью будет к его услугам, за мой счет и иждивение, в качестве питьевого фонтанчика для духа, чтобы освежить его жаждущую площадь. Пусть Линкольнс-Инн извлечет из всех своих домов хотя бы двадцатую долю процессии, исторгаемой любым жилым домом двадцатилетней давности, состоящей из прекрасных юных невест, вышедших замуж по любви и надежде, а не из-за брачных контрактов, и тогда всех вице-канцлеров впредь станут бесплатно снабжать бутоньерками по заявке на имя автора сих строк. Не отрицается, что на террасе Адельфи или на любой из улиц этого места, источающего конюшенный дух подземелий, либо вокруг Бедфорд-роу, или Джеймс-стрит того же разлива (жутковатое местечко), либо где угодно в кварталах, что отцвели и пошли в рассыпущу, можно отыскать Апартаменты, преисполненные удобств уединения, тесноты и темноты, где можно предаться унынию столь же успешно, как в подлинном образце, и быть с такой же легкостью убитым с безмятежной репутацией лица, якобы удалившегося к морскому побережью. Но бурные воды жизни некогда текли музыкально в тех иссохших руслах — в Иннах же никогда. Единственная народная легенда, известная в отношении любого из тусклого семейства Иннов — мрачный шепот Олд-Бейли насчет Клементс-Инна, согласно которому черный тип, держащий там солнечные часы, был негром, убившим своего господина и воздвигнувшим мрачное громадье из содержимого его шкатулки; за одно только это архитектурное преступление он должен был быть приговорен к пожизненному в нем проживанию. Но какая толпа станет растрачивать фантазию на подобное место, или на Нью-Инн, Стейпл-Инн, Барнардс-Инн, или на любую из этой убогой шайки?

Настоящая прачка тоже представляет собой институт, который невозможно застать во всей его полноте вне подлинных Апартаментов и вдали от них. Опять же, не отрицается, что вас могут обокрасть где-то еще. В другом месте вы можете обрести — за деньги — нечестность, пьянство, грязь, лень и глубокую несостоятельность. Но истинную сияюще-краснолицую бесстыдную прачку; подлинную миссис Суини — по фигуре, цвету, фактуре и запаху напоминающую старый сырой фамильный зонт; первоклассную сложнейшую мерзость из чулок, спиртного, чепчика, хлипкости, распущенности и воровства — можно отыскать только у первоисточника. Миссис Суини недоступна для индивидуального искусства. Требуются совместные усилия нескольких мужей, дабы обеспечить столь великий результат, и развивается он во всем совершенстве лишь под сенью Почтеннейшего общества и в судебном Инне.

XV РАССКАЗЫ НЯНИ

Не так уж много найдется мест, возвращаться в которые в часы праздности мне приятнее, нежели те, где я никогда не бывал. Ибо знакомство мое с этими уголками столь давнее и переросло в столь нежную близость, что я питаю особый интерес к тому, чтобы убедиться в их неизменности.

Я никогда не был на острове Робинзона Крузо, однако то и дело возвращаюсь туда. Основанная им колония вскоре зачахла, и теперь там не живет ни один потомок суровых и учтивых испанцев или Уилла Аткинса и прочих мятежников, и остров вернулся в свое первоначальное состояние. Ни единого прутика не осталось от его плетеных хижин, козы его давно снова одичали, визгливые попугаи затмили бы солнце тучей пестрых кричащих цветов, грянь там ружейный выстрел, и ничье лицо не отражается в водах ручейка, через который переплыл Пятница, преследуемый двумя братьями-людоедами с алчными желудками. Сверив впечатления с другими путешественниками, которые точно так же возвращались на Остров и добросовестно осматривали его, я удостоверился, что на нем не осталось ни малейшего следа ни домашнего уюта мистера Аткинса, ни его теологии, хотя след его в памятный вечер высадки капитана на берег, когда его водили кругами до наступления темноты, лодка его была разбита, а силы и дух изменили ему, прослеживается по-прежнему отчетливо. Как и вершина холма, на которой Робинзон был поражен немотой от радости, когда спасенный капитан указал на корабль, стоявший на якоре в полумиле от берега и призванный увезти его на двадцать девятый год его уединения в этом одиноком месте. Как и песчаный пляж, на котором отпечатался памятный след ноги и куда дикари вытаскивали пироги, когда прибывали на берег для тех ужасных публичных трапез, что приводили к пляскам худшего свойства, нежели речи. Как и пещера, где горящие глаза старой козы выглядели столь призрачно в темноте. Как и место хижины, где Робинзон обитал с собакой, попугаем и кошкой и где претерпел те первые муки одиночества, которые — как ни странно — никогда не сопровождались призрачными видениями; обстоятельство столь примечательное, что, пожалуй, он упустил нечто, создавая свои записки? Вокруг сотен подобных предметов, сокрытых в густой тропической листве, вечно плещется тропическое море; и над ними сияет ярким и безоблачным светом тропическое небо, если не считать короткого сезона дождей.

Не доводилось мне и застревать впотьмах среди волков на границе Франции и Испании; и никогда, с наступлением ночи и покрывающей землю землей, я не собирал свой маленький отряд за срубленными деревьями, служившими бруствером, и не поджигал там пороховую дорожку столь искусно, что внезапно три-четыре десятка пылающих волков озаряли темноту вокруг нас. Тем не менее я время от времени возвращаюсь в этот мрачный край и проделываю сей фокус снова; и поистине обоняние паленого и шкворчания горящих волков, созерцание того, как они поджигают друг друга в беготне и кувыркании, наблюдение за тем, как они катаются по снегу, тщетно пытаясь затушить себя, и слышимое эхо их вой в сочетании с воем всех невидимых волков в чаще заставляют меня трепетать.

Я никогда не бывал в разбойничьей пещере, где жил Жиль Блас, но часто возвращаюсь туда и нахожу люк все таким же тяжелым для подъема, каким он был всегда, пока этот негодный увечный Негр извечно проклинает все на чем свет стоит в постели. Я никогда не бывал в кабинете Дона Кихота, где он читал рыцарские романы, пока не поднимался и не кромсал воображаемых великанов, а после подкреплялся огромными глотками воды, однако вы не смогли бы сдвинуть там книгу без моего ведома или моего согласия. Я никогда (слава Богу) не водил компанию с маленькой старушкой, что выковыляла из сундука и велела купцу Абуде отправляться на поиски талисмана Оромана, но я считаю своим долгом знать, что она отлично сохранилась и невыносима, как прежде. Я никогда не учился в школе, где мальчик Гораций Нельсон выбирался из постели, чтобы украсть груши: не потому, что они ему были нужны, а потому, что всякий другой мальчик боялся; однако я несколько раз возвращался в эту Академию, чтобы посмотреть, как его спускают из окна на простыне. Равно как с Дамаском, Багдадом, Бробдингнегом (в чьем названии по странной прихоти обычно делают ошибку при письме), Лиллипутом, Лапутой, Нилом, Абиссинией, Гангом, Северным полюсом и сотнями других мест — я никогда там не бывал, однако для меня дело жизни — сохранять их в неприкосновенности, и я вечно возвращаюсь к ним.

Но когда я однажды оказался в Далборо, вновь обращаясь к воспоминаниям моего детства, о которых рассказывалось на предыдущих страницах этих записок, мой опыт на сей счет показался совершенно ничтожным и несущественным по сравнению с тем множеством мест и людей — совершенно невозможных мест и людей, но оттого не менее пугающе реальных, — с которыми, как оказалось, меня познакомила моя няня до того, как мне исполнилось шесть лет, и куда меня по ночам заставляли возвращаться помимо всякой моей воли. Если бы мы все знали свои собственные желания (в более широком смысле, чем общепринятое понимание этой фразы), я подозреваю, мы бы обнаружили, что наши няни несут ответственность за большинство темных углов, куда нас против воли заставляют возвращаться.

Первым дьявольским персонажем, вторгшимся в мою мирную юность (как я вспомнил в тот день в Далборо), был некий Капитан Убийца. Этот негодяй, должно быть, происходил из семьи Синей Бороды, но в те времена я и не подозревал об их кровном родстве. Его зловещее имя, казалось, не вызывало к нему общего предубеждения, ибо он был допущен в лучшее общество и обладал несметным богатством. Миссией Капитана Убийцы было женитьба и удовлетворение каннибальского аппетита нежными невестами. В день своей свадьбы он всегда приказывал засадить обе стороны дороги к церкви диковинными цветами; и когда его невеста говорила: «Дорогой Капитан Убийца, я никогда раньше не видела таких цветов: как они называются?», он отвечал: «Они называются Гарнир к молочному барашку», — и жутко смеялся своей свирепой шутке, тревожа умы знатных свадебных гостей очень острым оскалом зубов, который продемонстрировал впервые. Он ухаживал в карете запряженной шестеркой лошадей, а женился в карете с двенадцатью лошадьми, и все его лошади были молочно-белыми, с одним красным пятном на спине, которое он велел скрывать упряжью. Ибо пятно все равно появлялось там, хотя каждая лошадь была молочно-белой, когда Капитан Убийца покупал ее. И пятном этим была кровь молодой невесты. (Этому ужасающему моменту я обязан своим первым личным опытом содрогания и холодных капель на лбу.) Когда Капитан Убийца заканчивал пиршество и веселье, отпускал знатных гостей и оставался наедине с женой ровно через месяц после свадьбы, у него была причудливая привычка доставать золотую скалку и серебряную доску для пирогов. Примечательной особенностью ухаживаний Капитана было то, что он всегда спрашивал, умеет ли молодая леди делать тесто для пирогов; а если она не умела от природы или по воспитанию, ее этому учили. Что ж. Когда невеста увидела, как Капитан Убийца достает золотую скалку и серебряную доску для пирогов, она вспомнила об этом и засучила свои кружевные шелковые рукава, чтобы испечь пирог. Капитан вынес огромное серебряное блюдо для пирога, а также принес муку, масло, яйца и все необходимое, кроме начинки для пирога; материалов для основы самого пирога Капитан не принес ни малейших. Тогда прекрасная невеста сказала: «Дорогой Капитан Убийца, что это за пирог будет?» Он ответил: «Мясной пирог». Тогда прекрасная невеста сказала: «Дорогой Капитан Убийца, я не вижу мяса». Капитан шутливо парировал: «Посмотри в зеркало». Она посмотрела в зеркало, но по-прежнему не увидела мяса, и тогда Капитан громогласно рассмеялся, внезапно нахмурился, обнажил шпагу и велел ей раскатать тесто. И она раскатала тесто, роняя на него крупные слезы, потому что он был так сердит, а когда она выложила тестом блюдо и нарезала тесто точно по размеру верха, Капитан крикнул: «Я вижу мясо в зеркале!» И невеста подняла глаза на зеркало как раз вовремя, чтобы увидеть, как Капитан отрубает ей голову; и он изрубил ее на куски, поперчил, посолил, положил в пирог, отправил к пекарю, съел целиком и обглодал кости.

Капитан Убийца продолжал в том же духе, преуспевая сверх всякой меры, пока не решил выбрать невесту из двух сестер-близнецов и поначалу не знал, какую выбрать. Ибо, хотя одна была светловолосой, а другая темноволосой, обе они были одинаково прекрасны. Но светлая близзняшка любила его, а темная ненавидела, поэтому он выбрал светлую. Темная близзняшка попыталась бы предотвратить свадьбу, если бы могла, но не смогла; однако накануне вечером, сильно подозревая Капитана Убийцу, она выкралась из дома, перелезла через его садовую стену, заглянула в окно через щель в ставне и увидела, как ему точат зубы до остроты. На следующий день она прислушивалась целый день и услышала его шутку про молочного барашка. А ровно через месяц он раскатал тесто, отрубил светлой близзняшке голову, изрубил ее на куски, поперчил, посолил, положил в пирог, отправил к пекарю, съел целиком и обглодал кости.

Теперь подозрения темной близзняшки значительно усилились из-за заточки зубов Капитана, а затем и из-за шутки про молочного барашка. Сложив все воедино, когда он объявил, что ее сестра умерла, она догадалась о правде и решила отомстить. Итак, она подошла к дому Капитана Убийцы, постучала в молоток и подергала за колокольчик, а когда Капитан вышел к двери, сказала: «Дорогой Капитан Убийца, женись теперь на мне, ибо я всегда любила тебя и ревновала к сестре». Капитан принял это за комплимент, вежливо ответил, и свадьба была быстро устроена. Накануне вечером невеста снова забралась к его окну и снова увидела, как ему точат зубы. При виде этого она издала такой страшный смех в щель ставни, что у Капитана застыла кровь в жилах, и он сказал: «Надеюсь, мне ничего не повредило в желудке!» Услышав это, она рассмеялась снова, еще более страшным смехом, ставню открыли и обыскали все вокруг, но она ловко скрылась, и никого не было. На следующий день они поехали в церковь в карете с двенадцатью лошадьми и поженились. А ровно через месяц она раскатала тесто для пирога, и Капитан Убийца отрубил ей голову, изрубил ее на куски, поперчил, посолил, положил в пирог, отправил к пекарю, съел целиком и обглодал кости.

Но прежде чем начать раскатывать тесто, она приняла смертельный яд ужаснейшего свойства, выгнанный из лягушачьих глаз и паучьих коленей; и Капитан Убийца едва успел обглодать ее последнюю кость, как начал раздуваться, синеть, покрываться пятнами и вопить. Он продолжал раздуваться, становиться все синее, покрываться пятнами и вопить, пока не заполнил пространство от пола до потолка и от стены до стены; а затем, в час ночи, он взлетел на воздух с громким взрывом. От этого звука все молочно-белые лошади в конюшнях сорвались с привязи и обезумели, а затем они затоптали насмерть всех в доме Капитана Убийцы (начав с семейного кузнеца, который точил ему зубы), пока все не погибли, после чего они ускакали прочь.

Сотни раз слышал я эту легенду о Капитане Убийце в ранней юности, и еще сотни раз меня преследовало непреодолимое мысленное принуждение лежа в постели заглядывать в его окно, как заглядывала темная близзняшка, и вновь посещать его ужасный дом, и смотреть на него в его синей, пятнистой и вопящей фазе, когда он простирался от пола до потолка и от стены до стены. Молодая женщина, познакомившая меня с Капитаном Убийцей, с дьявольским наслаждением упивалась моими страхами и имела обыкновение начинать — в качестве некоего вступительного увертюрного акта — с того, что царапала воздух обеими руками и испускала долгий, низкий, глухой стон. Столь остро я страдал от этого ритуала в сочетании с этим адским Капитаном, что порой умолял ее, говоря, будто еще недостаточно силен и взросл, чтобы слушать эту историю снова. Но она не щадила меня ни на слово и поистине прижимала страшную чашу к моим устам как единственное известное науке средство против «Черного кота» — жуткого сверхъестественного кота с горящими глазами, который, по слухам, бродил по свету по ночам, высасывая дыхание младенцев, и обладал особой страстью (как мне давали понять) именно к моем дыханию.

Эта женщина-сказительница — да воздастся ей сторицей за мой долг благодарности в виде кошмаров и холодного пота! — всплывает в моей памяти как дочь корабельного плотника. Звали ее Мерси, хотя ко мне она была немилосердна. В следующей истории был определенный дух кораблестроения. Поскольку она неизменно возвращается ко мне в смутной ассоциации с каломелевыми пилюлями, я полагаю, что она приберегалась для унылых ночей, когда я был слаб после лекарств.