«Некоммерческий путешественник»

Крадущийся бродяга относится к тому же безнадежному разряду и преисполнен той же ущемленной уверенности в том, что вы родились обладателем всего, что у вас есть, и никогда ничего не сделали, чтобы заполучить это: однако нрав у него менее дерзкий. Он остановится перед вашей калиткой и скажет своей спутнице с видом конституционного смирения и умиротворения — чтобы поучить всякого, кто может оказаться в пределах слышимости за занавеской или кустом: «Славное местечко, а? Прекрасное местечко! И интересно, дали бы они двум бедным путникам с натертыми ногами вроде меня и тебя капельку свежей воды из такой милой благородной хатки? Мы были бы им очень добры признательны, правда ведь? Очень добры, честное слово, были бы?» Он быстро чует поблизости собаку и распространяет свое скромно-оскорбленное умиротворение на пса, привязанного цепью в вашем дворе; замечая, крадучись у дворовых ворот: «Ах! И порода у тебя знатная, пес, и дармовой хлеб не ешь! Я был бы очень добр признателен твоему хозяину, если бы он помог путешественнику и его жене, которые никому из бар не завидуют их удаче, кусочком твоих объедков. С него не убудет, да и с тебя тоже. Не лай ты так на бедных людей, которые тебе худого не сделали; бедняки и без того затоптаны и сломаны; О, НЕ НАДО!» Уходя, он обычно испускает мощный вздох и перед тем, как двинуться дальше, всегда смотрит вверх по переулку и вниз по переулку, а также вверх по дороге и вниз по дороге.

Оба эти разряда бродяг отличаются весьма крепким здоровьем; пусть у трудолюбивого работника, у порога хижины которого они околачиваются и попрошайничают, малярия свирепствует вовсю, эти бродяги неизменно пышут здоровьем.

Есть и другой тип бродяги, с которым вы сталкиваетесь в этот яркий летний день — скажем, на дороге, где морской бриз взметает пыль, а в синей дали за склоном холма виднеются паруса кораблей. Прогуливаясь с удовольствием, вы замечаете в перспективе у подножия крутого холма, на который ведет ваша дорога, фигуру, которая, казалось бы, беззаботно сидит на калитке, весело и непринужденно посвистывая. Приближаясь к ней ближе, вы замечаете, что фигура соскальзывает с калитки, перестает свистеть, расправляет шляпу, начинает хромать, опускает голову и приподнимает плечи, являя все признаки глубочайшего уныния. Дойдя до подножия холма и подойдя вплотную к фигуре, вы замечаете, что это фигура потрепанного молодого человека. Он с трудом продвигается вперед в том же направлении, куда идете вы, и его разум настолько поглощен его несчастьями, что он не замечает вашего приближения, пока вы не оказываетесь вплотную к нему у подножия холма. Когда он замечает вас, вы обнаруживаете, что он на редкость воспитанный молодой человек и на редкость красноречивый молодой человек. Вы понимаете, что он воспитан, по его почтительной манере прикасаться к шляпе; вы понимаете, что он красноречив, по его плавной манере выражаться. Он произносит плавным конфиденциальным голосом и без знаков препинания: «Прошу прощения сэр но если бы вы изволили простить дерзость обращения к вам на общественной дороге того кто почти сведен до лохмотьев хотя бывало и не так и не по своей вине а через больное здоровье в семье и многие незаслуженные страдания было бы величайшим одолжением сэр узнать время». Вы называете красноречивому молодому человеку время. Красноречивый молодой человек, не отставая от вас, продолжает: «Я осознаю сэр что это дерзость навязывать дальнейшие расспросы джентльмену прогуливающемуся для развлечения но не буду ли я столь смел чтобы просить об одолжении подсказать дорогу на Дувр сэр и каково расстояние». Вы сообщаете красноречивому молодому человеку, что дорога на Дувр идет прямо вперед, а расстояние составляет около восемнадцати миль. Красноречивый молодой человек приходит в крайнее волнение. «В том состоянии до которого я доведен, — говорит он, — я не мог и надеяться дойти до Дувра до темноты даже если бы мои ботинки были в состоянии донести меня туда или мои ноги были в состоянии выдержать этот кремнистый путь и не ступали по голой земле в чем любой джентльмен может убедиться взглянув Сэр могу ли я взять на себя смелость поговорить с вами?» Поскольку красноречивый молодой человек не отстает от вас так, что вы не можете помешать ему взять на себя смелость поговорить с вами, он продолжает бегло: «Сэр не попрошайничать мое намерение ибо я был воспитан лучшей из матерей и попрошайничество не мое ремесло я бы не знал сэр как заниматься им как ремеслом если бы таковы были мои позорные желания ибо лучшая из матерей издавна учила другому и в лучших домах хотя ныне я вынужден взять на себя нынешнюю дерзость на дороге Сэр моим делом было составление юридических документов и я был благосклонно известен Генеральному солиситору Генеральному атторнею большинству судей и всему юридическому сословию но через плохое здоровье в семье и предательство друга за которого я поручился и который не кто иной как брат моей собственной жены брат моей собственной жены я был изгнан со своей нежной спутницей и тремя малолетними детьми не для того чтобы попрошайничать ибо я скорее умру от лишений а чтобы пробраться в портовый город Дувр где у меня есть родственник не только в том отношении который мне поможет но который доверил бы мне несметные золота Сэр в более счастливые времена и до того как это бедствие обрушилось на меня я смастерил для забавы когда я и помыслить не мог что она мне когда-нибудь понадобится кроме как для прически вот этот» — тут красноречивый молодой человек сунул руку за пазуху — «этот гребень! Сэр я умоляю вас во имя милосердия купить черепаховый гребень который является подлинной вещью по любой цене какую ваше человеколюбие может за него назначить и да пребудут с вами вовек благословения бесприютного семейства ожидающего с бьющимися сердцами возвращения мужа и отца из Дувра на холодных каменных сиденьях Лондонского моста Сэр могу ли я взять на себя смелость обратиться к вам я умоляю вас купить этот гребень!» К этому моменту, будучи достаточно хорошим пешеходом, вы уже окажетесь не по зубам красноречивому молодому человеку, который резко остановится и выразит свое отвращение и нехватку дыхания долгим плевком, пока вы оставляете его позади.

Ближе к концу той же прогулки, в тот же яркий летний день, на углу следующего небольшого городка или деревни вы можете обнаружить другого рода бродягу, воплощенного в лицах преисправнейшей четы, единственным мотомством которой оказалось, судя по всему, то, что они потратили последние гроши из своего скудного достатка на мыло. Это муж и жена, безупречные на вид — Джон Андерсон, с инеем на своей короткой блузе вместо «макушки», в сопровождении миссис Андерсон. Джон чрезмерно демонстрирует иней на своей одежде и носит любопытное и, как вы сказали бы, почти излишнее проявление пояса из белого полотна, обвязанного вокруг талии, — пояса столь же белоснежного, как и фартук миссис Андерсон. Эта чистота была последним предсмертным усилием респектабельной четы, и мистеру Андерсону не оставалось ничего другого, кроме как добиться написания мелом на своей лопате белоснежными прописными буквами: «ГОЛОДЕН!» и усесться здесь. Да; оставалось еще кое-что для мистера Андерсона — его репутация; Монархи не могли лишить его честно заработанной репутации. Соответственно, когда вы догоняете это зрелище добродетели в беде, миссис Андерсон поднимается и с пристойным реверансом предъявляет вашему вниманию свидетельство от Доктора Богословия, преподобного Викария Аппер-Доддингтона, который сообщает своим христианским друзьям и всем заинтересованным лицам, что предъявители, Джон Андерсон и законная жена, являются особами, к которым нельзя быть слишком щедрыми. Этот благожелательный пастор не преминул приложить руку к тому, чтобы снарядить добрую чету, ибо наметанным глазом вы сразу узнаете его автограф на лопате.

Другой класс бродяги — это человек, самой ценной частью торгового инвентаря которого является крайне озадаченный вид. Он выряжен как крестьянин, и вы часто будете натыкаться на этого бедолагу в тот момент, когда он пытается расшифровать надпись на верстовом столбе — совершенно бесплодная попытка, ибо он не умеет читать. Он просит прощения, честное слово просит (он очень медлителен в речах, этот бродяга, и во время разговора с вами растерянно озирается по сторонам), но все мы должны поступать так, как хотели бы, чтобы поступали с нами, и он сочтет за любезность, если вы укажете бедному человеку правильную дорогу, чтобы присоединиться к его старшему сыну, который сильно сломал ногу на каменных работах и находится в здешней Больнице, название которой записано собственной рукой сквайра Паунсерби, который не стал бы лгать ни за какого человека. Затем он извлекает из-под своего темного сюртука (будучи всегда весьма медлительным и озадаченным) аккуратный, но потрепанный старый кожаный кошелек, из которого достает клочок бумаги. На этом клочке бумаги написано рукой сквайра Паунсерби из Энд-Гроув: «Пожалуйста, направьте подателя, бедного, но весьма достойного человека, в Больницу графства Сассекс близ Брайтона» — задача в данный момент несколько затруднительная, учитывая, что просьба застает вас врасплох в глубях Хартфордшира. Чем сильнее вы пытаетесь указать, где находится Брайтон — когда вы с величайшим трудом это вспомнили, — тем хуже преданный отец способен это понять и тем тупее он уставится на окрестности; в результате чего, будучи доведены до крайности, вы рекомендуете верному родителю начать с того, что отправиться в Сент-Олбанс, и вручаете ему полкроны. Это идет ему на пользу, вне сомнения, но вряд ли помогает продвинуться вперед, поскольку в тот же вечер вы обнаруживаете его спящим мертвецки пьяным в лесопильной яме плотника под навесом, где лежат срубленные деревья, напротив вывески «Три веселых пастуха».

Но самым отъявленным среди всех праздных бродяг является тот, что притворяется джентльмоном. «Образованный», — пишет он из деревенской пивной блеклыми чернилами железистого оттенка; — «образованный в Трин. Колл. Кам. — взлелеянный на лоне благополучия — некогда на свой скромный лад покровитель муз» и т. д. и т. п. — неужели сочувствующее сердце не поскупится на малость, чтобы помочь ему добраться до рыночного городка, где он подумывает прочитать лекцию для fruges consumere nati о положении дел вообще? Этот позорный тип, слоняющийся по деревенским трактирам в своих оборванных одеждах, ныне столь далеких от черного цвета, что кажется, будто они никогда не были черными, более эгоистичен и нагл, чем даже дикий бродяга. Он стал бы паразитировать на беднейшем мальчишке ради фартинга и презирать его после получения; он встал бы между младенцем и материнской грудью (если бы мог что-то с этого иметь). Намного ниже компании, которую он ведет, из-за своего сентиментального самомнения о том, что он выше, этот безжалостный негодяй омрачает летнюю дорогу, бродя между буйными живыми изгородями; где (по моему разумению) даже дикий вьюнок, роза и шиповник портятся от его прохождения и нуждаются во времени, чтобы оправиться от его скверны в воздухе.

Молодые парни, которые плетутся босиком по пятеро или шестеро вместе, с ботинками, перекинутыми через плечо, со своими потрепанными узелками подмышками, с палками, только что срубленными в придорожном лесу, не производят особого впечатления, но гораздо менее неприятны. Между ними существует бродячее товарищество. Они подбирают друг друга на станциях отдыха и идут дальше компаниями. Они всегда идут быстрым размашистым шагом — хотя обычно и прихрамывают тоже — и неизменно находится один в компании, кому стоит больших трудов не отстать от остальных. Обычно они говорят о лошадях и любых других средствах передвижения, кроме ходьбы пешком; или же один из компании рассказывает о недавних дорожных приключениях, которые неизменно представляют собой споры и трудности. Как, например: «Ну и стою я у колонки на рынке, и чтоб мне провалиться, как подходит Бидл и говорит: „Здесь стоять нельзя“, — говорит он. „Почему нельзя?“ — говорю я. „Никаким бродягам в этом городе не разрешается“, — говорит он. „Кто бродяга?“ — говорю я. „Ты“, — говорит он. „Кто когда видел, чтобы я попрошайничал? Ты видел?“ — говорю я. „Тогда ты бродяга“, — говорит он. „Уж лучше быть им, чем Бидлом“, — говорю я». (Компания выражает величайшее одобрение.) «„Правда?“ — говорит он мне. „Да, правда“, — говорю я ему. „Ну“, — говорит он, — „в любом случае убирайся из этого города.“ — „Ой, к черту твой городишко!“ — говорю я, — „кто хочет в нем оставаться? Какого черта твой грязный городишко приходит и втыкает себя поперек дороги куда бы то ни было? Почему тебе не взять лопату и тачку и не убрать свой город с дороги у людей?“» (Компания выражает высочайшее одобрение и громко смеется, все они спускаются с холма.)

Затем существуют ремесленники-бродяги. Разве их нет по всей Англии в эту пору Середины лета? Где поет жаворонок, растет хлеб, вертится мельница, бежит река, а их нет среди света и тени, занимающихся лужением, починкой стульев, починкой зонтов, починкой часов, заточкой ножей? Поистине приятное дело, если бы мы находились в таком положении, протачивать себе путь через Кент, Сассекс и Суррей. С недельку-другую в худшем случае мы видели бы искры, которые мы соскребали, огненно-яркими на фоне зеленой пшеницы и зеленых листьев. Чуть позже спелая жатва приглушила бы наши искры от красных до желтых, пока мы снова не получили бы в качестве фона темную свежевспаханную землю, и они снова не стали бы красными. К тому времени мы протачили бы свой путь до морских утесов, и гул нашего колеса затерялся бы в грохоте прибоя. Наше следующее разнообразие искр проистекало бы из контраста с великолепной пестротой красок осенних лесов, и к тому времени, когда мы обошли бы свой путь до вересковых пустошей между Рейгейтом и Кройдоном, ведя процветающий бизнес на всем протяжении, мы выглянули бы как маленький фейерверк в легком морозном воздухе и были бы следующим лучшим делом после кузнечного горна. Весьма приятно также отправиться в тур по починке стульев. Какими знатоками камыша мы были бы и как знающе (со связкой и бездонным стулом за спиной) мы слонялись бы по мостам, заглядывая в заросли ивы! Среди бесчисленных занятий, которые совершенно невозможно осуществлять без помощи зевак, починка стульев может занять место в первом ряду. Когда мы садились спиной к амбару или трактиру и начинали чинить, какое чувство популярности нарастало бы в нас! Когда все дети сбегались бы посмотреть на нас, и портной, и галантерейщик, и фермер, делавший небольшой заказ у маленького шорника, и конюх из большого дома, и трактирщик, и даже два игрока в кегли (и заметьте здесь, что, как бы ни были заняты все остальные деревенские обыватели, всегда найдется парочка людей с досугом поиграть в кегли, где бы ни были деревенские кегли), какое воодушевление было бы в нас плести и ткать! Никто не смотрит на нас, пока мы плетем и ткаем эти слова. Починка часов — опять же. За исключением легкого неудобства ношения часов подмышкой и монотонности заставляния звонить колокольчик всякий раз, когда мы приближались к человеческому жилью, какая приятная привилегия — даровать голос немым деревенским часам и заставить их снова разговаривать с деревенской семьей! Подобным же образом мы предвидим большой интерес в том, чтобы обходить парковые плантации под нависшими ветвями (зайцы, кролики, куропатки и фазаны, словно безумные снующие туда-сюда по клетчатой земле перед нами), и так через парковую лестницу и сквозь лес, пока мы не доберемся до домика Егеря. Тогда Егерь обнаружился бы у своей двери в глубоком гнезде из листьев, покуривая трубку. Затем при нашем обращении к нему по поводу нашего ремесла он окликнул бы миссис Егерь насчет «старых часов» на кухне. Затем миссис Егерь пригласила бы нас в домик, и после должного осмотра мы предложили бы сделать добрую работу за полтора шиллингов; каковое предложение, будучи принято, заставило бы нас звенеть и бряцать среди пухлых, благоговеющих маленьких Егерей в течение часа и более. Настолько к полному удовлетворению семьи мы выполнили бы свою работу, что Егерь упомянул бы, будто что-то не так с колоколом башенных конюшенных часов там наверху в Усадьбе, и что если мы сочтем за благо подняться к экономке на случай этой работы тоже, ну что же, он нас отведет. Тогда мы отправились бы среди ветвистых дубов и густого папоротника тайными путями мистерии, известными Егерю, наблюдая, как стадо мелькает то тут, то там по мере нашего продвижения, пока мы не добрались бы до старой Усадьбы, величественной и грандиозной. Под Террасным Садом Цветов и кругом мимо конюшен Егерь завел бы нас внутрь, и по пути мы заметили бы, сколь просторны и величественны конюшни, сколь прекрасна роспись лошадиных кличек над их стойлами и сколь все одиноко: семейство находилось в Лондоне. Затем мы обнаружили бы себя представленными экономке, сидящей в тишине за рукоделием в эркере, выходящем на могучий мрачный краснокирпичный четырехугольный двор, охраняемый каменными львами, неуважительно кувыркающимися через гербы благородного семейства. Затем, по принятии наших услуг и водворении нас со свечой в конюшенную башенку, мы обнаружили бы, что дело сводится к простому маятнику, но такому, который задержит нас до темноты. Затем мы принялись бы за работу с общим впечатлением о том, что вокруг бродят призраки, и о картинах внутри дома, которые определенно выходили из своих рам и «гуляли», если бы семейство только в этом призналось. Затем мы работали бы и работали, пока день постепенно не сменился сумерками, и даже пока сумерки постепенно не сменились темнотой. По завершении нашей задачи нас отвели бы в огромную служебную столовую и там потчевали говядиной, хлебом и крепким элем. Затем, щедро оплаченные, мы были бы свободны идти, и указавший помощник велел бы нам держаться вон там у грозового ясеня и так прямо через леса, пока мы не увидим огни городка прямо перед собой. Тогда, чувствуя себя одинокими, мы пожелали бы в целом, чтобы ясень не был грозовым или чтобы у помощника хватило манер не упоминать об этом. Тем не менее мы шли бы дальше в полном порядке, пока внезапно конюшенный колокол не пробил бы десять самым заунывным образом, совершенно леденя нашу кровь, хотя мы так недавно научили его вести себя прилично. Затем, по мере того как мы шли дальше, мы вспоминали бы старые истории и смутно размышляли о том, что было бы наиболее целесообразно предпринять в случае, если высокая фигура, вся в белом, с глазами навыкате подойдет и скажет: «Я хочу, чтобы ты пошел на погородское кладбище и починил церковные часы. Следуй за мной!» Тогда мы совершили бы рывок, чтобы выбраться из деревьев, и вскоре обнаружили бы себя на открытом пространстве с яркими огнями городка впереди нас. Так заночевали бы мы в ту ночь под древней вывеской Криспина и Криспиниана и встали рано на следующее утро, чтобы снова спозаранку пуститься в бродяжничество.

Каменщики часто бродяжничают вдвоем или втроем, ночуя в своих «сторожках», которые разбросаны по всей стране. Кладка кирпича — это еще одно занятие, которое никоим образом нельзя выполнять в сельской местности без помощи зрителей — столько, сколько удастся собрать. В малонаселенных местах мне доводилось встречать бродяжничающих каменщиков, которые, догнав работающих коллег, настолько остро ощущали необходимость зевак, что сами усаживались в этом качестве и по два-три дня подряд были не в состоянии согласиться на предложенную долю в работе. Иногда «навви», бродяга с запасной парой ботинок за плечом, сумой, бутылкой и флягой, принимает участие в земляных работах и просто смотрит на них, не вступая в дело, пока у него не кончатся все деньги. Течение моих некоммерческих занятий заставило меня только прошлым летом пожелать иметь небольшую группу рабочих для определенного отрезка работы в живописной части страны, и в один прекрасный момент меня удостоили своим присутствием аж двадцать семь человек, которые глазели на шестерых.

Кому не знакома любая сельская дорога летом, кто не накопил знания о множестве бродяг, которые переходят из одного оазиса города или деревни в другой, чтобы продать свой товар, судя по всему, не стоящий и шиллинга при продаже? Креветки — излюбленный товар для подобного рода спекуляций, как и мягкие, пористые лепешки в сочетании с испанскими орехами и мятными шариками. Товар носят на голове в корзине, а между головой и корзиной помещаются подставки, на которых товар выставляется во время торговли. Бродяги эти по большей части резво бегают, но выглядят изнуренными; у них некоторая зажатость в шее, вызванная долгим и тревожным балансированием корзин, а также длинные, раскосые, в китайском стиле глаза, которые, кажется, приобрели такую форму под давлением слишком тяжелого лба.

На жарких пыльных дорогах возле портовых городов и больших рек можно встретить бродядящего солдата. И если вам довелось никогда не задаваться вопросом, подходит ли его форма для его работы, то вид бедняги, который идет к вам с жалким видом, с расстегнутым нелепо узким мундиром, шейным платком в руке и с ногами, сильно натертыми байковыми брюками, пожалуй, натолкнет вас на размышления о том, каково бы пришлось вам самим. Куда лучше бродящий матрос, хотя его суконная одежда несколько толстовата для службы на суше. Но почему бродящий помощник капитана торгового суда надевает черный бархатный жилет для хождения по меловой местности в самые жаркие дни — это одна из величайших тайн природы, которая так и останется нераскрытой.

Я приметил один участок кентской дороги, окаймленный с обеих сторон лесом и имеющий с одной стороны, между дорожной пылью и деревьями, полоску травы. Дикие цветы растут здесь в изобилии, место высокое и продуваемое, а вдали течет к океану, словно человеческая жизнь, неторопливая река. Чтобы добраться до здешнего мильного столба, который мох, первоцветы, фиалки, колокольчики и шиповник вскоре сделали бы нечитаемым, если бы не вглядывающиеся путешественники, раздвигающие их своими палками, вам придется подняться по крутому холму, с какой бы стороны вы ни шли. Поэтому все бродяги с телегами или фургонами — бродяги-цыгане, бродяги-артисты, бродяги-разносчики — считают невозможным устоять перед искушением этого места, и все они распрягают лошадей, когда добираются до него, и ставят котелок. Благослови это место, я люблю пепел бродяжьих костров, опаливший его траву! Каких только бродяжьих детей я здесь не вижу, одетых в горстку тряпья, превращающих дышло телеги в гимнастический снаряд, делающих перину из кремней и колючек, играющих со старой хромой лошадью, которая не больше похожа на лошадь, чем любая дешевая игрушка! Здесь ли мне не встретить телегу с циновками, метлами и корзинами — когда все мысли о делах преданы вечернему ветру, когда тушеное мясо приготовлено и раздается порциями, когда бродяжий разносчик и его подруга извлекают нежную музыку из тарелок, которые звенят, словно воинственные цимбалы, когда их выставляют на продажу на ярмарках и рынках, — их умы настолько затронуты (без сомнения) мелодией соловьев, запевших в лесу позади них, что, если бы я предложил поторговаться, они продали бы мне что угодно по себестоимости. На этой священной земле выпала ли мне счастливая привилегия (позвольте мне шепнуть об этом) лицезреть Белокурую Даму с розовыми глазами, поедающую мясной пирог с Великаном: в то время как у края живой изгороди, на ящике с одеялами, в котором, как я знал, находились змеи, были расставлены чашки, блюдца и чайник. Это было августовским вечером, когда я случайно натолкнулся на это восхитительное зрелище, и я заметил, что, в то время как Великан полулежал, наполовину скрытый нависающими ветвями, и казался равнодушным к Природе, белые волосы милостивой Дамы свободно развевались на вечернем ветерке, а ее розовые глаза находили радость в пейзаже. Я услышал лишь одно произнесенное ею предложение, но оно свидетельствовало о таланте к скромной остроумной отповеди. Невоспитанный Великан — будь проклят его дурной род! — прервал Даму каким-то замечанием, и, когда я проходил мимо этого заколдованного угла леса, она кротко урезонила его словами: «Ну, Кобби;» — Кобби! такое короткое имя! — «разве не достаточно одного дурака для разговоров в данный момент?»

На подходящем расстоянии от этой волшебной земли, хотя и не столь близко, чтобы песня, распеваемая в таверне или на скамейке у двери, могла нарушить ее лесную тишину, находится небольшая гостиница, которую, как известно, не пропускал ни один человек, имеющий при себе пенни, в теплую погоду. Перед ее входом растут несколько приятных, подстриженных лип, а также имеется прохладный колодец с настолько музыкальной ручкой бадьи, что ее падение на обод бадьи заставляет лошадь на удушливой дороге в полумиле отсюда навострить уши и заржать. Это излюбленное место сбора бродяг, занятых на заготовке сена и на жатве, до такой степени, что, когда они сидят внутри, попивая кружки пива, их отложенные в сторону косы и серпы грозно блещут из открытых окон, словно всё заведение представляет собой семейную боевую колесницу древних бриттов. Позже в течение сезона весь этот край на милю за милей будет кишмя кишить бродягами, собирающими хмель. Они приходят семьями, мужчины, женщины и дети, каждая семья снабжена узлом с постельными принадлежностями, железным горшком, множеством младенцев и слишком часто — каким-нибудь бедным больным существом, совершенно не приспособленным к суровой жизни, для которого, как они полагают, запах свежего хмеля является верным средством исцеления. Многие из этих сборщиков — ирландцы, но немало их прибывает и из Лондона. Они заполняют все дороги, разбивают лагеря под каждой живой изгородью и на всех клочках общинной земли, живут среди хмеля и за его счет, пока весь он не будет убран, а хмельники, столь прекрасные в течение лета, выглядят так, будто по ним прошлась опустошительная армия. Затем происходит грандиозный исход бродяг из этих мест; и если вы поедете или поведете машину на любом повороте любой дороги быстрее шага, вы будете ошеломлены, обнаружив, что врезались в центр пятидесяти семейств, и что вокруг вас вовсю плещутся, в величайшем беспорядке, узлы с постелями, младенцы, железные котелки и добродушная толпа обоих полов и всех возрастов, в равной степени разделенная между потоками пота и опьянением.

XII\n\nГОРОД ДАЛЛБОРО

Недавно мне довелось бродить по местам, где прошли мои самые ранние годы; по местам, которые я покинул ребенком и куда не возвращался до тех пор, пока не стал взрослым. Это не такая уж редкая случайность, а то, что случается с любым из нас в любой день; пожалуй, будет небезынтересно поделиться с читателем впечатлениями от столь знакомого опыта и столь некоммерческого путешествия.

Дом моего детства (и, упоминая об этом, я чувствую себя тенором в английской опере) я называю Даллборо. Большинство выходцев из провинциальных городков родом из Даллборо.

Поскольку я покидал Даллборо в те времена, когда на земле еще не было железных дорог, я уехал на дилижансе. За все прошедшие с тех пор годы разве утратил я запах сырой соломы, в которую был упакован — словно дичь — и отправлен с оплатой доставки в отель «Кросс Киз» на Вуд-стрит в Чипсайде, в Лондоне? Других пассажиров внутри не было, и я поглощал свои бутерброды в одиночестве и тоске, и всю дорогу шел сильный дождь, и мне казалось, что жизнь гораздо более грязна, чем я ожидал ее застать.

Сохраняя это нежное воспоминание, я на днях был с прохладцей доставлен обратно в Даллборо на поезде. Мой билет был собран заранее, подобно налогам, на мой сверкающий новый чемодан наклеили большую бумажку, а акт парламента запрещал мне высказывать какие-либо возражения против того, что делали с ним или со мной, под угрозой штрафа в размере не менее сорока шиллингов и не более пяти фунтов с возможностью замены тюремным заключением. Когда я отправил свое изуродованное имущество в отель, я начал оглядываться по сторонам; и первым моим открытием было то, что вокзал поглотил площадку для игр.

Ее не стало. Две прекрасные боярышни, изгородь, дерн и все те лютики и маргаритки уступили место самой каменистой и ухабистой дороге; в то время как за вокзалом уродливое темное чудовище-туннель держало пасть открытой, словно оно проглотило их и алкало новых разрушений. Повозка, увезшая меня тогда, носила мелозвучное название «Голубоглазая дева Томпсона» и принадлежала Томпсону из конторы дилижансов на верхней улице; локомотив же, привезший меня обратно, строго именовался «№ 97», принадлежал Юго-Восточной железной дороге и плевался пеплом и горячей водой на выжженную землю.

Когда меня выпустили через дверцу платформы, словно заключенного, которого тюремщик выпускает с неохотой, я снова заглянул через низкую стенку на место былой славы. Здесь, в пору сенокоса, я был освобожден из подземелий Серингапатама — огромной грудины (стога сена) — моими соотечественниками, победоносными британцами (мальчиком из соседнего дома и двумя его двоюродными братьями), и был с восторгом узнан моей невестой (мисс Грин), которая проделала весь путь из Англии (второй дом на террасе), чтобы выкупить меня и жениться на мне. Здесь я впервые услышал по секрету от того, чей отец занимал высокое положение на государственной службе, о существовании страшной шайки бандитов под названием «радикалы», принципы которых заключались в том, что принц-регент носит корсет, что никто не имеет права ни на какое жалованье и что армию и флот следует упразднить, — от этих ужасов я дрожал в своей постели, предварительно взмолившись о том, чтобы радикалы были поскорее схвачены и повешены. Здесь же мы, мальчишки из школы Боулза, проводили тот матч по крикету против мальчишек из школы Коулза, когда Боулз и Коулз действительно встретились на поле и когда, вместо того чтобы немедленно с яростью наброситься друг на друга, на что мы все надеялись и чего ожидали, эти подлецы вежливо произнесли: «Надеюсь, миссис Боулз здорова», и «Надеюсь, миссис Коулз и ребенок чувствуют себя прекрасно». Неужели после всего этого и многого другого Игровая площадка превратилась в вокзал, и № 97 выплевывает на нее кипяток и раскаленные угольки, и всё это по акту парламента принадлежит Юго-Восточной железной дороге?

Поскольку это могло произойти и действительно произошло, я покинул это место с тяжелым сердцем и отправился пешком по всему городу. И первым делом — к заведению Томпсона на верхней улице. Когда я уезжал из Даллборо в соломенных объятиях «Голубоглазой девы Томпсона», контора Томпсона представляла собой средних размеров контору дилижансов (по сути, маленькую контору) с овальным транспарантом в окне, который прекрасно смотрелся ночью и изображал один из дилижансов Томпсона, с огромной скоростью проезжающий мимо мильного столба на лондонской дороге, полностью заполненный внутри и снаружи, причем все пассажиры были одеты по последней моде и страшно веселились. Теперь я не нашел никакого заведения Томпсона — ни таких кирпичей, ни стропил, не говоря уже о названии, — никакого подобного здания на кишащей людьми земле. Пикфорд пришел и снес заведение Томпсона. Пикфорд не только снес заведение Томпсона, но и снес по два-три дома с каждой стороны от него, а затем объединил всё это в одно большое учреждение с парой огромных ворот, в которые и из которых фургоны (Пикфорда) в наши дни вечно грохочут, причем их кучера сидят так высоко, что заглядывают в окна второго этажа старомодных домов на Хай-стрит, когда сотрясают весь город. Я не имею чести быть знакомым с Пикфордом, но я чувствовал, что он причинил мне зло, не говоря уже о совершении акта детоубийства, переехав мое детство столь грубым образом; и если я когда-нибудь встречу Пикфорда, управляющего одним из его монстров и при этом курящего трубку (что является обычным делом для его работников), он поймет по выражению моего глаза, если оно встретится с его взглядом, что между нами что-то не так.

Кроме того, я чувствовал, что Пикфорд не имеет права врываться в Даллборо и лишать город публичной картины. Он же не Наполеон Бонапарт. Когда он увозил прозрачную почтовую карету, он должен был оставить городу прозрачный фургон. С мрачным убеждением в том, что Пикфорд насквозь утилитарен и лишен воображения, я продолжил свой путь.

Какое счастье, что у меня перед дверью нет красно-зеленого фонаря и ночного колокольчика, ибо в самые юные годы меня водили на столько родов, что я удивляюсь, как мне удалось избежать участи стать их профессиональным мучеником в дальнейшей жизни. Полагаю, у меня была очень сочувствующая сиделка с широким кругом замужних знакомых. Как бы то ни было, продолжая прогулку по Даллборо, я обнаружил, что многие дома стойко ассоциируются в моем сознании именно с этой сферой интересов. В одной маленькой лавке зеленщика, куда вела пара ступенек с улицы, я помню, как ждал даму, у которой родилось четверо детей (я боюсь писать «пять», хотя твердо верю, что их было пять) за один раз. Эта заслуженная женщина принимала целые гостей в своей комнате в тот самый утренний час, когда меня туда представили, и вид этого дома живо напомнил мне, как те четверо (пять) усопших младенцев лежали бок о бок на чистой простыне на комоде; домашняя ассоциация, которой, как я подозреваю, способствовал цвет их кожи, напомнила мне свиные ножки, какими их обычно выкладывают в аккуратной лавке потрохов. По такому случаю пускали по кругу горячую свечу, и я также вспомнил, стоя в раздумьях у лавки зеленщика, что среди присутствовавших был устроен сбор средств, который крайне встревожил меня, поскольку у меня на руках были карманные деньги. Об этом факте было известно моей проводнице, кем бы она ни была, и меня настойчиво умоляли сделать взнос, но я решительно отказался, чем вызвал отвращение у собравшихся, которые дали мне понять, что я должен оставить всякие надежды попасть на небеса.

Как так получается, что в то время как повсюду всё меняется, в каждом месте неизменно находится несколько людей, которые никогда не меняются? Едва вид дома зеленщика пробудил эти тривиальные воспоминания давних лет, как на ступеньках появился тот самый зеленщик — руки в карманах, плечом опираясь о дверной косяк, совсем как мои детские глаза видели его много раз; да на дверном косяке и поныне виднелась его старая примета, словно его тень приросла там навечно. Это был он сам; прежде он мог быть моложавым стариком, а теперь — стареющим юношей, но он был там. Шагая по улице, я до сих пор напрасно выискивал знакомое или хотя бы наследственное лицо; а вот и сам зеленщик, который взвешивал и перебирал корзины в тот памятный утренний час. Поскольку с его появлением забрезжило смутное воспоминание о том, что он не имел никакого отношения к тем младенцам, я перешел дорогу и заговорил с ним об этом. Он ничуть не взволновался, не обрадовался и вообще никак не оживился от точности моей памяти, а сказал: «Да, мол, было что-то из ряда вон» — он не помнил, сколько именно (будто полдюжины младенцев туда или сюда что-то меняли), — приключилось с какой-то мисс Как-ее-там, что некогда там квартировала, но в подробностях он припомнить не мог. Задетый за живое таким флегматичным поведением, я сообщил ему, что покинул город еще ребенком. Он медленно ответил, ничуть не смягчившись и не без сарказма в голосе: «Вот как? А! И нашел ли я, что тут всё шло сносно и без меня?» Такова (думал я, отойдя от него на пару сотен ярдов и немного успокоившись) разница между тем, чтобы уехать из какого-то места, и тем, чтобы оставаться в нем. Я не имел права, рассуждал я про себя, сердиться на зеленщика за его равнодушие, я для него — пустое место; в то время как он был для меня городом, собором, мостом, рекой, моим детством и огромным куском моей жизни.

Конечно, город ужасно уменьшился с тех пор, как я был там ребенком. У меня было впечатление, что Главная улица не уступает по ширине Риджент-стрит в Лондоне или Итальянскому бульвару в Париже. Она оказалась чуть лучше переулка. Там были уличные часы, которые, как я полагал, являлись самыми прекрасными часами в мире; теперь же они выглядели столь же невыразительными, луноликими и жалкими, какими мне доводилось их видеть. Они принадлежали Ратуше, где я видел индейца (теперь я полагаю, что это был не индеец), который глотал шпагу (что, как я теперь полагаю, он не делал). В те дни это здание казалось мне столь великолепным сооружением, что я воображал его образцом, по которому Джинн Лампы построил дворец для Аладдина. Жалкая кирпичная куча, похожая на помешанную на чем-то часовню, у дверей которой отираются с руками в карманах несколько зевающих мужчин в кожаных гетрах, изнемогающих от безделья, и именуют себя Биржей зерна!

Театр существовал, как я выяснил, расспросив торговца рыбой, чья скромная витрина состояла из одной камбалы и кварты креветок, и я решил утешить себя, отправившись взглянуть на него. Ричард III в крайне неудобном плаще впервые предстал передо мной там и заставил мое сердце замереть от ужаса, когда он отпрянул назад к ложе бенуара, где я сидел, борясь за жизнь против добродетельного Ричмонда. Именно в этих стенах я узнал, как со страницы английской истории, о том, как этот злосчастный король спал в военное время на диване, который был для него слишком коротким, и как ужасно его совесть мучила его сапоги. Там же я впервые увидел забавного деревенского парня, но деревенского парня благородных принципов, в цветастом жилете, который сминал свою маленькую шляпу, бросал ее на землю и срывал с себя сюртук, восклицая: «Черт побери тебя, сквайр, выходи тогда на кулачки!» От чего прелестная молодая женщина, которая водилась с ним (и ходила подбирать колосья в узком белом муслиновом фартуке с пятью красивыми полосками из лент пяти разных цветов), так испугалась за него, что лишилась чувств. Множество чудесных тайников природы открылось моему познанию в том святилище; среди коих не самыми ужасными были те, что ведьки в «Макбете» поразительно походили на танов и прочих достойных жителей Шотландии; и что добрый король Дункан не мог упокоиться в могиле, а постоянно восставал из нее и назывался кем-то другим. Туда, в Театр, я и направился за утешением. Но нашел я его мало, ибо он пребывал в плачевном и упадочном состоянии. Торговец вином и бутылочным пивом уже втиснул свою торговлю в билетную кассу, а деньги за билеты в театр брали — когда они вообще были — в чем-то вроде буфета для мяса в коридоре. Торговец вином и бутылочным пивом, должно быть, пробрался и под сцену; ибо он объявил, что у него есть различные сорта алкогольных напитков «в бочках», а девать эти бочки больше было абсолютно некуда. Очевидно, он постепенно ел заведение изнутри и скоро завладел бы им безраздельно. Оно сдавалось внаем, причем безнадежно для его прежних целей; и внутри его стен уже давным-давно не было никаких развлечений, кроме Панорамы; да и ту рекламировали как «приятно поучительную», а я слишком хорошо знаю роковой смысл и свинцовый подтекст этих ужасных выражений. Нет, в Театре не было утешения. Он таинственным образом исчез, подобно моей собственной юности. В отличие от моей юности, он, может быть, когда-нибудь и вернется, но надежды на это было мало.

Поскольку весь город был пестрил объявлениями о Даллбороском механическом институте, я подумал, что следующим делом пойду взглянуть на это заведение. В мои молодые годы в городе не было ничего подобного, и мне пришло в голову, что его невероятное процветание могло принести несчастье драматическому искусству. Я нашел Институт с некоторым трудом и вряд ли понял бы, что нашел его, если бы судил только по внешнему виду; но это объяснялось тем, что он так и не был достроен и не имел фасада: следовательно, он вел скромное и уединенное существование в глубине конюшенного двора. Это было (как я узнал наведенными справками) процветающее заведение, приносившее величайшую пользу городу: два триумфа, которые, как мне было приятно узнать, нисколько не омрачались кажущимися недостатками в виде отсутствия в нем каких-либо механиков и того, что оно по самые дымовые трубы погрязло в долгах. В нем был большой зал, куда вела шаткая приставная лестница: строитель отказался возводить задуманную лестницу без предоплаты наличными, собирать которую Даллборо (при всей глубокой признательности институту) почему-то стеснялось. Большой зал стоил — или стоил бы при полной оплате — пятьсот фунтов; в нем было больше штукатурки и эха, чем можно было ожидать за такие деньги. Он был оборудован сценой и обычными лекционными принадлежностями, включая большую классную доску зловещего вида. Обратившись к спискам курсов лекций, прочитанных в этом процветающем Зале, я усмотрел робость в признании того, что человеческая природа в часы досуга испытывает хоть малейшее желание получить отдых и развлечение; и уклончивое втискивание какого-нибудь жалкого увеселительного суррогата — стыдливое и бочком. Так, я заметил, что членам общества необходимо было настучать по голове Газом, Воздухом, Водой, Пищей, Солнечной системой, Геологическими периодами, Критикой на Мильтона, Паровой машиной, Джоном Буньяном и Клинописными надписями, прежде чем их удавалось пощекотать теми загадочными хористами, негритянскими певцами в придворных костюмах времен Георга II. Точно так же их должны были оглушить веским вопросом: имелись ли в произведениях Шекспира внутренние свидетельства того, что его дядя по материнской линии жил несколько лет в Сток-Ньюингтоне, прежде чем их приводили в чувство Смешанным концертом. Но поистине маскировка развлечений и притворство, будто это нечто совсем иное — как люди маскируют кровати, когда вынуждены ставить их в гостиных, и делают вид, что это книжные шкафы, диваны, комоды, что угодно, только не кровати, — проявлялись даже в том напускном унынии, которое сами несчастные артисты считали приличным демонстрировать, когда приходили сюда. Один весьма приятный профессиональный певец, гастролировавший с двумя профессиональными дамами, прекрасно знал, что нельзя представлять ни одну из этих дам с балладой «Приходящие через поле», не предваряя ее собственными общими рассуждениями о пшенице и клевере; и даже тогда он до смерти боялся назвать песню песней, а замаскировал ее в афише под «Иллюстрацию». В библиотеке же, оборудованной полками на три книги и содержавшей свыше ста семидесяти томов (по большей части подаренных экземпляров), чьи края разъедала сырая штукатурка, красовался столь болезненно-извиняющийся отчет о 62 нарушителях, прочитавших «Путешествия», «Популярные биографии» и чистую беллетристику, описывающую стремления сердец и душ таких же простых смертных; и столь замысловатый парад 2 ярких примеров, которые заказывали Евклида после дневных трудов и заточения; и 3, которые заказывали Метафизику после оного; и 1, который заказывал Теологию после оного; и 4, которые терзали Грамматику, Политэкономию, Ботанику и Логарифмы разом после оного, — что я заподозрил, будто этот расхваленный класс состоял из одного человека, которому заплатили за эту работу.

Выйдя из Механического института и продолжая прогулку по городу, я повсюду замечал необычайную распространенность этого обычая прятать с глаз долой естественную потребность в развлечениях, подобно тому как неряшливые хозяйки заметают пыль, делая вид, что ее убрали. И тем не менее ее ублажали — убого и бесплодно — все, кто пускался на эту уловку. Заглянув в то место, что именуется в Даллборо «серьезным книжным магазином», где в детстве я изучал лица множества джентльменов, изображенных на кафедрах с газовым рожком по обе стороны от каждого, и скользнув взглядом по открытым страницам тамошних печатных проповедей, я обнаружил в них массу потуг на шутовство и драматический эффект — да, поистине, даже со стороны одного весьма гневного толкователя, который горько анафематствовал бедный маленький Цирк. Точно так же в чтении, предназначенном для молодежи, состоящей в «Лассо любви» и прочих превосходных союзах, я обнаружил у авторов общее тягостное ощущение того, что они непременно должны начать (во всяком случае) как сказители и ввести юношество в заблуждение, будто им будет интересно. Поскольку я просмотрел в это окно целых двадцать минут по часам, я нахожусь в положении человека, способного заявить дружеский протест — не касающийся этого конкретного пункта — дизайнерам и граверам иллюстраций в тех изданиях. Задумались ли они о тех ужасных последствиях, к которым могут привести их изображения Добродетели? Задавались ли они вопросом: не подтолкнет ли чудовищная перспектива обрести эту жуткую пухлость головы, неповоротливость рук, хилое искривление ног, хрусткость волос и чудовищность воротников рубашек, каковые они изображают неотделимыми от Доброжности, — не подтолкнет ли она впечатлительных колеблющихся к Злу? В витрине этого самого магазина мне предстал впечатляющий пример (если бы я только мог в него поверить) того, до чего могут дойти Мусорщик и Матрос, когда они встают на путь исправления. Когда они опирались (будучи закадычными друзьями) на столб, пьяные и безрассудные, в из ряда вон скверных шляпах и с волосами на лбу, они выглядели довольно живописно и производили впечатление людей, с которыми вполне можно было бы иметь дело, не будь они скотами. Но когда они избавлялись от своих дурных наклонностей, и когда вследствие этого их головы пугающе раздувались, волосы становились такими курчавыми, что приподнимали их лоснящиеся щеки, манжеты пальто делались такими длинными, что они уже не могли выполнять никакой работы, а глаза раскрывались так широко, что они уже никогда не могли уснуть, — они являли собой зрелище, способное погрузить робкую натуру в пучину Позора.

Но часы, столь деградировавшие с тех пор, как я видел их в последний раз, напомнили мне, что я пробыл здесь достаточно долго; и я возобновил свою прогулку.

Не пройдя и пятидесяти шагов по улице, я был внезапно остановлен видом человека, который вышел из небольшого фаэтона у докторского крыльца и вошел в дом доктора. Немедленно воздух наполнился ароматом примятой травы, открылась перспектива прошедших лет, и в ее конце мелькнуло подобие этого человека, стоящего у калитки, и я воскликнул: «Боже мой! Джо Спекс!»

Сквозь череду перемен и тяжелый труд я сохранил нежные чувства к памяти о Джо, поскольку мы вместе познакомились с «Родериком Рандомом» и верили, что он вовсе не головорез, а простодушный и обаятельный герой. Гордясь тем, что не стал спрашивать оставленного в фаэтоне мальчишку, действительно ли это Джо, и гордясь даже тем, что не стал читать медную табличку на двери — до того я был уверен, — я позвонил в колокольчик и сообщил служанке, что незнакомец ищет аудиенции у мистера Спекса. Меня провели ожидать его прихода в комнату, служившую наполовину врачебным кабинетом, наполовину библиотекой, и я обнаружил ее — благодаря целому ряду замысловатых случайностей — усеянной свидетельствами в пользу Джо. Портрет мистера Спекса, бюст мистера Спекса, серебряный кубок от благодарного пациента мистеру Спексу, подарочная проповедь от местного священника, поздравительная поэма от местного поэта, приглашение на обед от местного аристократа, трактат о балансе сил от местного беженца с надписью Hommage de l’auteur à Specks.

Когда мой старый школьный товарищ вошел, и я с улыбкой сообщил ему, что я не пациент, он, казалось, был несколько озадачен, не видя никаких причин для улыбки в связи с этим фактом, и поинтересовался, чему он обязан такой чести? Я спросил его с другой улыбкой, помнит ли он меня вообще? Такого удовольствия (ответил он) у него не было. Я уже начал составлять дурное мнение о мистере Спексе, как вдруг он задумчиво произнес: «И всё же что-то знакомое есть». Тут в его глазах блеснул мальчишеский огонек, что выглядело неплохо, и я спросил, не может ли он мне сообщить, как незнакомцу, который хочет знать, но не имеет под рукой средств для справки: как звали барышню, которая вышла замуж за мистера Рандома? На это он ответил: «Нарцисса», а затем, с минуту поглазев на меня, назвал меня по имени, пожал мне руку и разразился раскатистым смехом. «Ну конечно, ты помнишь Люси Грин», — произнес он после того, как мы немного поговорили. «Конечно», — сказал я. «Как ты думаешь, за кого она вышла замуж?» — спросил он. «За тебя?» — рискнул предположить я. «За меня, — ответил Спекс, — и ты ее увидишь». И я увидел ее: она была толстой, и если бы на нее свалилось все сено мира, оно вряд ли изменило бы ее лицо сильнее, чем это сделал Время по сравнению с моим воспоминанием о лице, которое когда-то глядело на меня в душистые подземелья Серингапатама. Но когда после обеда вошла ее младшенькая (ибо я обедал с ними, и у нас не было других гостей, кроме Спекса-младшего, барристера, который удалился сразу же после того, как со стола убрали скатерть, чтобы навестить барышню, на которой он собирался жениться на следующей неделе), я снова увидел в этой маленькой дочке личико с луга, неизменное, и это до глубины души тронуло мое глупое сердце. Мы болтали без умолку — Спекс, миссис Спекс и я, — и говорили о себе прежних так, будто прежние мы уже умерли и канули в лету, и поистине, поистине так оно и было — умерли и канули в лету, подобно тому игровому полю, которое превратилось в заросшую ржавым железом глушь и стало собственностью компании Юго-Восточной железной дороги.

Тем не менее Спекс осветил Даллборо лучами того интереса, которого мне так не хватало и который я иначе упустил бы в нем, и связал его настоящее с прошлым весьма приятной цепью. И в обществе Спекса мне представился новый повод заметить то, что я уже отмечал ранее в подобных беседах с другими мужчинами. Все старые школьные товарищи и прочие знакомые, о которых я расспрашивал, либо преуспели из ряда вон хорошо, либо из ряда вон плохо — либо стали неблагонадежными банкротами, либо совершили уголовные преступления и были сосланы на каторгу; либо добились огромных успехов в жизни и совершили чудеса. И это происходит настолько повсеместно, что я никак не могу вообразить, куда деваются все заурядные люди из чужой юности — особенно учитывая, что в зрелые годы мы не испытываем недостатка в этом биологическом виде. Но я не стал излагать эту трудность Спексу, ибо никакая пауза в разговоре не представила мне такого случая. Равно как и не смог я обнаружить ни единого изъяна в добром докторе — когда он прочтет это, он воспримет в дружеском духе этот написанный с добрыми намерениями отчет, — разве только то, что он позабыл своего «Родерика Рандома» и спутал Страпа с лейтенантом Хэтчуэем, который никогда не знал Рандома, как бы близок он ни был с Пиклом.

Когда я в одиночку отправился ночью на вокзал, чтобы сесть на поезд (Спекс собирался ехать со мной, но его некстати вызвали), я был настроен к Даллборо гораздо более благожелательно, чем весь остальный день; и все же в сердце своем я любил его весь этот день тоже. О! кто я такой, чтобы спорить с городом за то, что он так изменился для меня, когда я сам вернулся к нему таким изменившимся! Все мои ранние чтения и ранние фантазии вели свое летоисчисление от этого места, и я увез их отсюда столь полными наивных построений и простодушной веры, а вернул их столь изношенными и разорванными, настолько более мудрыми и настолько же более скверными!

XIII НОЧНЫЕ ПРОГУЛКИ

Несколько лет назад временная неспособность уснуть, вызванная тягостным впечатлением, заставляла меня бродить по улицам всю ночь напролет в течение нескольких ночей подряд. С этим расстройством, возможно, пришлось бы бороться долго, если бы предпринимались слабые попытки победить его в постели; однако оно было быстро повергнуто решительным средством: встать сразу после того, как лег, выйти на улицу и вернуться домой усталым на рассвете.

За время тех ночей я завершил свое образование, получив изрядный любительский опыт бездомности. Поскольку моей главной целью было пережить ночь, это занятие привело меня в сочувственные отношения с людьми, у которых нет никакой другой цели ни в одну из ночей года.

Стоял март, погода была сырой, облачной и холодной. Солнце вставало не раньше половины шестого, так что ночная перспектива выглядела достаточно долгой в половине первого: примерно в это время я и выходил ей навстречу.

Беспокойство большого города и то, как он ворочается и метается, прежде чем заснуть, составляло одно из первых развлечений, предлагаемых созерцанию нас, бездомных бродяг. Это длилось около двух часов. Мы лишались изрядной доли компании, когда в поздних пабах гасили огги и когда разносчики пива выталкивали последних буйных пьянчуг на улицу; но после этого нам оставались случайные экипажи и случайные прохожие. Если нам очень везло, трещал полицейский трещотка и завязывалась потасовка; но, как правило, этого развлечения перепадало на удивление мало. За исключением Хеймаркета, который является наименее благоустроенной частью Лондона, окрестностей Кент-стрит в Боро и участка вдоль линии Олд-Кент-роуд, тишина нарушалась редко. Но неизменно было то, что Лондон, словно подражая отдельным своим гражданам, охватывали затухающие приступы беспокойства. Стоило всему стихнуть, как если мимо прогрохотал один кэб, за ним непременно следовали полдюжины; и Бездомность даже заметила, что пьяные люди словно магнетически притягиваются друг к другу; так что мы уже знали: едва мы увидим один пьяный объект, шатающийся у витрины магазина, как не пройдет и пяти минут, как другой пьяный объект приковыляет, чтобы завязать с ним братские отношения или подраться. Когда мы отклонялись от обычного вида пьянчуг — тонкоруких, одутловатых, с свинцовыми губами любителей джина — и встречали более редкий экземпляр приличной наружности, то в девяноста девяти случаях из ста этот экземпляр был одет в заношенный траур. Каков ночной опыт на улице, таков и дневной: простой люд, неожиданно получивший небольшое состояние, неожиданно обретает и кучу выпивки.

Наконец эти мерцающие искры угасали, истощившись — последние подлинные искры бодрствующей жизни, влачившиеся от какого-нибудь запоздалого торговца пирожками или печеным картофелем, — и Лондон погружался в покой. И тогда тоска бездомного ума обратилась бы к любому знаку общества, любому освещенному месту, любому движению, ко всему, что намекает на то, что кто-то не спит — нет, даже просто бодрствует, ибо бездомный глаз выискивал свет в окнах.

Шагая по улицам под стук дождя, Бездомность все шла, шла и шла, не видя ничего, кроме бесконечного лабиринта улиц, за исключением двух полицейских, беседующих где-нибудь на углу, или сержанта или инспектора, проверяющего своих людей. Время от времени среди ночи — но редко — Бездомность замечала вороватую голову, выглядывающую из дверного проема в нескольких ярдах впереди, и, приближаясь к этой голове, обнаруживала мужчину, стоящего вытянувшись в струнку, чтобы укрыться в тени дверного проема, и явно не занятого ничем полезным для общества. Очарованные чем-то вроде магнетизма и в призрачной тишине, подобающей тому часу, Бездомность и этот джентльмен оглядывали друг друга с головы до ног и так, не обменявшись ни словом, расходились, взаимно подозревая друг друга. Кап, кап, кап с карнизов и выступов, плеск из труб и водостоков, и вскоре бездомная тень падала на камни, мостящие путь к мосту Ватерлоо; ибо бездомный ум имел обыкновение тратить полпенни ради предлога сказать «доброй ночи» смотрителю моста и бросить взгляд на его огонь. Добрый огонь, хорошее пальто и хороший шерстяной шейный платок были утешительными вещами рядом со смотрителем; к тому же его бодрое бодрствование составляло отличную компанию, когда он звенел мелкими деньгами на своем металлическом столике, как человек, который бросает вызов ночи со всеми ее скорбными мыслями и ни во что не ставит приближение рассвета. На пороге моста требовалось ободрение, ибо мост был уныл. Разрубленный на куски убитый человек не был спущен на веревке через парапет в те ночи; он был жив и спал тогда вполне спокойно, скорее всего, не потревоженный никаким сном о том, что с ним должно случиться. Но река выглядела зловеще, здания на берегах были укушены в черные саваны, а отраженные света казались исходящими из глубины воды, словно призраки самоубийц держали их, показывая, где они пошли ко дну. Дикая луна и облака были так же неспокойны, как злая совесть в смятой постели, и сама тень лондонской громады казалась дамокловым мечом над рекой.

Между мостом и двумя великими театрами было всего расстояние в несколько сотен шагов, так что театрами дело и продолжилось. Мрачные и черные внутри по ночам, эти огромные сухие колодцы казались одинокими в воображении, с увядшими рядами лиц, погасшими огнями и пустыми креслами. Подумалось бы, что в такой час в них не знает самого себя ничто, кроме черепа Йорика. Во время одной из моих ночных прогулок, когда церковные шпили сотрясали мартовские ветры и дождь ударами Четырех часов, я прошел за внешнюю границу одной из этих великих пустынь и вошел в нее. С тусклым фонарем в руке я ощупью пробирался по хорошо знакомому пути к сцене и заглянул через оркестр — похожий на огромную могилу, выкопанную на время эпидемии, — в пустоту за ним. Мрачная пещера необъятных размеров, с люстрой, угасшей подобно всему остальному, и ничем не видимым сквозь туман, мглу и пространство, кроме ярусов саванов. Земля под моими ногами, где в последний раз я видел крестьян Неаполя, танцующих среди виноградников, беззаботно относившихся к извержению вулкана, угрожавшему поглотить их, теперь была во владении мощного змея пожарного рукава, бдительно подстерегавшего змея Огня и готового броситься на него, если тот покажет раздвоенный язык. Призрак сторожа, несущий тусклую свечу мертвеца, бродил по дальней верхней галерее и скрылся. Удалившись в глубь авансцены и подняв огонь над головой к свернутому занапису — уже не зеленому, а черному, как эбеновое дерево, — мое зрение терялось в сумрачном своде, являющем слабые признаки кораблекрушения холста и канатов. Мне показалось, я чувствую себя почти так же, как водолаз на дне морском.