«Некоммерческий путешественник»

Возьмем другой случай.

Мистер Гразинглендс из Центральных графств прибыл в Лондон по железной дороге на прошлой неделе в сопровождении любезной и очаровательной миссис Гразинглендс. Мистер Г. — джентльмен с хорошим достатком, и у него было небольшое дело в Банке Англии, требовавшее согласия и подписи миссис Г. Покончив с делами, мистер и миссис Гразинглендс осмотрели Королевскую биржу и внешний вид собора Святого Павла. Дух миссис Гразинглендс затем стал постепенно падать, и мистер Гразинглендс (будучи нежнейшим из мужей) с сочувствием заметил: «Арабелла, дорогая, боюсь, ты ослабела». Миссис Гразинглендс ответила: «Александр, я действительно немного ослабела; но не обращай на меня внимания, скоро мне станет лучше». Тронутый женственной кротостью этого ответа, мистер Гразинглендс заглянул в витрину кондитерской, колеблясь относительно целесообразности пообедать в этом заведении. Он не увидел ничего съедобного, кроме масла в различных видах, слегка сдобренного джемом и вяло шкворчащего над теплой водой. Две старинные черепашьи панциря с высеченной на них легендой «Супы» украшали стеклянную перегородку внутри, огораживающую душную нишу, откуда устрашающая пародия на свадебный завтрак, раскинутая на шатком столе, предупреждала испуганного путешественника. Прямоугольная коробка залежавшейся и поломанной выпечки по сниженным ценам, водруженная на табурет, украшала дверной проем; а два высоких стула, выглядевших так, будто выступают на ходулях, украшали приметно прилавок. Над всем этим председательствовала молодая леди, мрачная надменность которой при взгляде на улицу возвещала о глубоко укоренившейся обиде на общество и неумолимой решимости отомстить. Из кишевшей жуками кухни внизу под этим заведением поднимались испарения, наводящие на мысли о таком классе супа, который мистер Гразинглендс по горькому опыту знал как ослабляющий разум, раздувающий желудок, проступающий сквозь цвет лица и норовящий просочиться через глаза. Когда он решил не заходить и отвернулся, миссис Гразинглендс, заметно слабея, повторила: «Я немного ослабела, Александр, но не обращай на меня внимания». Побуждаемый к новым усилиям этими словами покорности, мистер Гразинглендс заглянул в холодную и мучную булочную, где утилитарные булочки без единой изюминки соседствовали с твердым печением, каменным фильтром с холодной водой, холодными бледными часами и суровой маленькой старушкой с льняными волосами и неразвито-мучнистым видом, словно ее кормили семенами. Он мог бы зайти даже сюда, если бы вовремя не вспомнил, что Джайринг находится всего за углом.

Поскольку же отель Джайринга для семей и джентльменов пользуется высокой репутацией в центральных графствах, мистер Гразинглендс ободрился, сказав миссис Гразинглендс, что там ей подадут отбивную. Эта дама также почувствовала, что приобщится к жизни. Прибыв на эту веселую и праздничную сцену, они обнаружили второго официанта в дряблом домашнем костюме, моющего окна в пустой зале для завтраков, и первого официанта без белого галстука, раскладывающего баночки со специями за справочником Почтового ведомства. Последний (взявший их под свою опеку) был сильно смущен их визитом и показал своим видом, что озабочен необходимостью немедленно упрятать миссис Гразинглендс в самый темный угол здания. Эту пренебреженную даму (которая является гордостью своей части графства) немедленно провели по нескольким темным коридорам вверх и вниз по ступеням в покаянное помещение в задней части дома, где пять старых больных подогревателей для тарелок прислонились друг к другу под списанным старым унылым сервантом и где толстым слоем лежали зимние листья со всех обеденных столов в доме. Кроме того, диван непонятной формы с любой точки зрения шептал «Кровать», а атмосфера, смешанная из пуха и недопитых остатков, добавляла: «Второго официанта». Укрытые в этом мрачном трюме, будучи объектами таинственного недоверия и подозрения, мистер Гразинглендс и его очаровательная спутница прождали двадцать минут дыма (ибо до огня дело так и не дошло), двадцать пять минут хереса, полчаса скатерти, сорок минут ножей и вилок, три четверти часа отбивных и час картофеля. Расплачиваясь по небольшому счету — который был не намного больше дневного жалования лейтенанта военно-морского флота, — мистер Гразинглендс набрался смежности выразить протест против общего качества и стоимости своего приема. На что официант ответил в сущности следующее: Джайринг ставит себе в заслугу то, что принял их на любых условиях, «потому что», добавил официант (безошибочно кашлянув на миссис Гразинглендс, гордость ее части графства), «когда индивидуумы не проживают в Доме, их визиты, как правило, не считаются стоящими усилий мистера Джайринга, и это не тот стиль бизнеса, которого мистер Джайринг желает». Наконец мистер и миссис Гразинглендс покинули отель Джайринга для семей и джентльменов в состоянии величайчайшей депрессии, презренные буфетом, и не восстанавливали самоуважения в течение нескольких дней.

Или возьмите другой случай. Возьмите ваш собственный случай.

Вы уезжаете по железной дороге с любого вокзала. У вас есть двадцать минут на обед перед отъездом. Вы хотите есть и, подобно доктору Джонсону, сэр, любите пообедать. Вы представляете себе картину угощения на этом вокзале. Традиционный убогий ужин вечерней вечеринки — принимаемый за образец для всех вокзалов и всех станций с буфетами, поскольку это последняя трапеза, известная этому состоянию бытия, которую любое человеческое существо станет вкушать разве что в крайней нужде — вызывает у вас тошноту, и ваши слова таковы: «Я не могу обедать черствыми бисквитами, превращающимися во рту в песок. Я не могу обедать блестящими коричневыми пирожками с неизвестными животными внутри и демонстрирующими мне узор неперевариваемой морской звезды из свинцового теста снаружи. Я не могу обедать сэндвичем, который долго томился под стеклянным колпаком. Я не могу обедать ячменным сахаром. Я не могу обедать ирисками». Вы направляетесь в ближайший отель и вбегаете в взволнованном состоянии в залу для завтраков.

Это поразительный факт: официант держится с вами крайне холодно. Объясните это как знаете, заглаживайте как хотите, вы не сможете отрицать его холодность. Он вовсе не рад вас видеть, вы ему не нужны, и он предпочел бы, чтобы вы вовсе не приезжали. Вашему возбужденному состоянию он противопоставляет невозмутимое спокойствие. Как будто этого мало, другой официант, рожденный, кажется, специально для того, чтобы наблюдать за вами в этот момент вашей жизни, стоит неподалеку с салфеткой под мышкой и сложенными руками, разглядывая вас изо всех сил. Вы внушаете своему официанту, что у вас есть десять минут на обед, а он предлагает начать с кусочка рыбы, который будет готов через двадцать. Когда это предложение отклоняется, он предлагает — как безусловную новинку — «телячью или баранью котлету». Вы соглашаетесь на любую котлету, на все что угодно. Он не спеша удаляется за дверь и выкрикивает что-то в шахту невидимого лифта. Следует диалог голосом чревовещателя, из которого в конце концов выясняется, что в данный момент в наличии есть только телятина. Вы тревожно восклицаете: «Тогда телятину!» Уладив этот вопрос, ваш официант возвращается, чтобы сервировать ваш стол: он складывает салфетку в виде треуголки (не спеша, поскольку его взгляд привлекает что-то за окном), ставит бокал для белого вина, бокал для красного вина, синюю чалочку для полоскания пальцев, стакан и грозную батарею из четырнадцати приборов для специй, в которых ничего нет; во всяком случае — чего вполне достаточно для ваших целей, — оттуда ничего не сыплется. Все это время другой официант разглядывает вас — теперь уже с видом мысленного сравнения и любопытства, как будто ему пришло в голову, что вы чем-то похожи на его брата. Половина вашего времени истекла, а кроме кувшина с элем и хлеба ничего не принесли, и вы умоляете своего официанта: «Похлопочите насчет этой котлеты, официант, пожалуйста!» Он не может пойти немедленно, потому что как раз несет семнадцать фунтов американского сыра к десерту и целое поместье сельдерея и водяного кресса. Другой официант переступает с ногу на ногу и окидывает вас новым взглядом, теперь уже с сомнением, словно он отверг сходство с братом и решил, что вы больше похожи на его тетку или бабушку. Вы снова умоляюще и с патетическим возмущением просите своего официанта: «Похлопочите же насчет котлеты!» Он выходит, чтобы похлопотать, и наконец, когда вы уже собираетесь уходить без нее, возвращается с ней. Даже тогда он не снимает фальшивую серебряную крышку без паузы для эффектного жеста и удивленного взгляда на заветренную котлету, как будто видит ее впервые, — чего быть никак не может, ведь он видел ее уже столько раз. Стараниями повара ее поверхность покрылась неким подобием шерсти, а в фальшивом серебряном сосуде, балансирующем на двух ножках вместо трех, плещется похожий на кожу соус с бурыми пупырышками и маринованным огурцом. Вы просите счет, но ваш официант не может его принести, потому что вместо этого несет три бессердечных картофелины и две мрачные головки брокколи, сваренных из рук вон плохо и похожих на случайные украшения решетки палисадника. Вы понимаете, что вам никогда не добраться до этого счета, как и до сыра с сельдереем, и настойчиво требуете счет; но на его получение требуется время, даже когда за ним сходили, потому что вашему официанту нужно переговорить с дамой, которая живет за окном с подъемной рамой в углу и которой, судя по всему, приходится заглядывать в несколько бухгалтерских книг, прежде чем выписать его, — словно вы пробыли там целый год. Вы сходите с ума от желания поскорее уйти, а другой официант, снова переступив с ноги на ногу, все так же смотрит на вас, но теперь уже с подозрением, как будто вы стали напоминать ему того субъекта, который прошлой зимой утащил пальто. Наконец ваш счет приносят и оплачивают из расчета шесть пенсов за каждый кусок, а ваш официант с упреком напоминает вам, что «обслуживание за одиночный обед не включается в счет», и вам приходится шарить по всем карманам в поисках еще шести пенсов. Отдав их, вы падаете в его глазах окончательно, и он выпускает вас на улицу с видом человека, который думает про себя — и вы не сомневаетесь, что именно так оно и есть: «Надеюсь, мы больше никогда вас здесь не увидим!»

Или возьмите любое другое из многочисленных путешествий, в которых, располагая большим количеством времени, вы были, остаетесь или можете быть обслужены столь же скверно. Возьмите старозаветную гостиницу «Бычья голова» с ее старозаветными коробочками для ножей на старозаветных сервантах, ее старозаветными дымоходами под старозаветными кроватями с четырьмя столбиками в ее старозаветных душных комнатах, ее старозаветной застарелой сыростью наверху и внизу, ее старозаветной кулинарией и ее старозаветными принципами грабежа. Подсчитайте свои убытки: от ее гарниров из болезненных сладких зобных желез в белой кашице, аптекарских порошков в рисе для карри до бледных тушеных кусочков телятины, безуспешно уповающих на случайную пикантность мясных фрикаделек. Вам уже довелось отведать старозаветных жилистых цыплят «Бычьей головы» с торчащими из блюда нижними конечностями, похожими на деревянные протезы; ее каннибальскую вареную баранину, которая при нарезке ужасающе брызжет каперсами; ее тарелочки с выпечкой — кровлями из спермацетовой мази, воздвигнутыми над половинкой яблока или четырьмя ягодами крыжовника. Счастливец вы, если уже успели забыть старозаветный фруктовый портвейн «Бычьей головы», репутация которого держалась исключительно на старозаветной цене, запрошенной за него «Бычьей головой», и на старозаветном манере, с каким «Бычья голова» расставляла бокалы и салфетки и подносила эту жидкую подагру к трехпенсовой восковой свече, как будто его старозаветный цвет не был получен у крашильщика.

Или, наконец, возьмите на десерт два случая, знакомых всем нам изо дня в день.

Все мы знаем новый отель возле вокзала, где вечно дуют ветры на вечно грязной дорожке, куда мы неизменно прибываем ночью и где от открывания входной двери жутко вспыхивает газ. Все мы знаем полы в коридорах и на лестницах, которые еще не просохли, и слишком сырые стены, и дом, в котором обитает призрак штукатурки. Все мы знаем потрескавшиеся двери и трещины в ставнях, через которые видна унылая луна. Все мы знаем новых людей, которые приехали содержать новый отель и которые жалеют, что вообще сюда приехали, и которые (неизбежный результат) жалеют, что никогда не приезжали мы. Все мы знаем, до чего же скудна, гладка и ярка новая мебель, как она еще нигде не устоялась, никак не может встать на свои места и вечно норовит забиться не туда. Все мы знаем, как зажженный газ вычерчивает на стенах карты сырости. Все мы знаем, как призрак штукатурки проникает в наш сэндвич, размешивает наш негус, поднимается с нами в спальню, заползает в бледный камин и мешает дыму уходить в трубу. Все мы знаем, как за завтраком у нашего стула отваливается ножка, а унылый официант объясняет эту неприятность всеобщей зеленостью, царящей в заведении, и в ответ на местный расспрос сообщает, что он, слава богу, человек в этих краях совершенно чужой и в субботу возвращается к своим.

С другой стороны, все мы знаем большой привокзальный отель, принадлежащий акционерному обществу, который внезапно вырос на задворках любого городка, какой пожелаете назвать, и из чьих роскошных окон мы смотрим на крошечные задние дворы и садики, старые беседки, курятники, голубятни и свинарники. Все мы знаем этот отель, где за деньги можно получить все, что пожелаете, в надлежащем виде; но где никто не рад нам и никто не огорчен нашим появлением, кому нет никакого дела (раз счет оплачен) до того, приехали мы или уехали, как, когда или зачем, и вообще до нас нет никакого дела. Все мы знаем этот отель, где мы лишены индивидуальности, а словно попадаем в общую почтовую систему, где нас сортируют и распределяют по нашим разрядам. Все мы знаем, что в таком месте можно устроиться очень даже неплохо, но все же не идеально, и это, возможно, происходит оттого, что заведение это в основном оптовое, а в нас самих теплится остаток личного розничного интереса, который требует удовлетворения.

Подводя итог. Мои странствия в качестве некоммерческого путешественника еще не привели меня к выводу, что мы близки к совершенству в этих вопросах. И точно так же, как я не верю, что конец света близок, пока в мире остается хоть кто-то из тех крайне надоедливых и надменных людей, которые неустанно пророчат эту катастрофу, — точно так же я буду мало верить в «Отель Тысячелетия», пока существуют хоть какие-то из затронутых мной неудобных предрассудков.

VII ПУТЕШЕСТВИЕ ЗА ГРАНИЦУ

Я забрался в дорожную карету — она была немецкой выделки, просторная, тяжелая и неокрашенная, — я забрался в дорожную карету, подтянул за собой ступеньки, заперся с громким хлопком двери и отдал приказ: «Поехали!»

Тотчас же весь этот западно- и юго-западный сектор Лондона начал уплывать назад с такой бодрой скоростью, что я уже переправился через реку, миновал Олд-Кент-Роуд, выехал на Блэкхит и даже поднимался на Шутерс-Хилл, прежде чем успел оглядеться в экипаже как подобает собранному путешественнику.

На крыше у меня красовались два вместительных империала, спереди и сзади имелись другие приспособленные для багажа отделения; наверху была натянута сетка для книг, на всех окнах висели большие карманы, для всякой всячины были подвешены один-два кожаных кошелька, а в спинку кареты вмонтирована лампочка для чтения на случай, если меня застанет темнота. Я был обеспечен всем необходимым и понятия не имел, куда направляюсь (что было восхитительно), если не считать того, что еду за границу.

Старое шоссе было столь гладким, лошади — свежими, а ехал я так быстро, что мы как раз находились на полпути между Грейвзендом и Рочестером, и широкая река уносила в море корабли под белыми парусами и с черными дымками, когда я заметил у дороги странного маленького мальчика.

— Эй! — сказал я странному маленькому мальчику. — Где ты живешь?

— В Чатеме, — отвечает он.

— Что ты там делаешь? — спрашиваю я.

— Хожу в школу, — отвечает он.

Я тут же посадил его к себе, и мы поехали дальше. Вскоре странный маленький мальчик говорит: «Мы подъезжаем к Гадс-хиллу, где Фальстаф грабил путешественников и пустился наутек».

— Ты кое-что знаешь о Фальстафе, а? — сказал я.

— Все до единого знаю про него, — ответил странный маленький мальчик. — Я уже взрослый (мне девять лет), и я читаю всякие книги. Но давай остановимся на вершине холма и посмотрим на вон тот дом, пожалуйста!

— Ты восхищаешься этим домом? — спросил я.

— Батюшки, сэр, — сказал странный маленький мальчик, — когда мне было и половины моих девяти лет, для меня было величайшим праздником, когда меня приводили посмотреть на него. А теперь мне девять, и я прихожу сюда один. И сколько я себя помню, отец, видя, как сильно я его люблю, часто говорил мне: „Если ты будешь очень упорным и станешь усердно трудиться, то когда-нибудь сможешь в нем поселиться“. Хотя это невозможно!» — произнес странный маленький мальчик, переведя дыхание и уставившись на дом из окна изо всех сил.

Я был немало удивлен, услышав это от странного маленького мальчика, поскольку этот дом случается быть моим домом, и у меня есть основания полагать, что сказанное им было правдой.

Ну что ж! Я не стал там останавливаться, вскоре высадил странного маленького мальчика и поехал дальше. Мимо дороги, по которой некогда маргировали древние римляне, мимо дороги, по которой хаживали старые кентерберийские паломники, мимо дороги, где по грязи и лужам между континентом и этим Островом позвякивали конными повозками спесивые властные священники и принцы прошлого, мимо дороги, где Шекспир бормотал про себя: «Дуй, дуй, зимний ветер», сидя в седле у ворот постоялого двора и разглядывая извозчиков; сквозь вишневые сады, яблоневые сады, хлебные нивы и хмельники — вот так ехал я через Кентербери в Дувр. Там в темноте с глухим грохотом накатывало море, и вращающийся французский маяк на мысе Гринез регулярно вспыхивал и мерк, словно гигантский смотритель маяка в состоянии глубокой тревоги каждые полминуты заслонял его головой, чтобы проверить, как тот горит.

Ранним утром я стоял на палубе парохода, и мы штурмовали бар в привычной невыносимой манере, и бар штурмовал нас в привычной невыносимой манере, и бар взял верх с огромным отрывом, а нам досталось хуже некуда — и все это в привычной невыносимой манере.

Но когда я миновал таможню на том берегу, когда я поднял пыль на жаждущих французских дорогах и когда тщедушные деревья у дороги (которые, полагаю, никогда не покроются листвой, ибо никогда не покрывались) то тут, то там охраняли запыленного солдата или батрака, который жарился на куче щебня и крепко спал в видимости тени, я начал возвращать свое дорожное расположение духа. Наткнувшись на разбивальщика щебня в твердой, раскаленной, сияющей шляпе, от которой солнце издалека отражалось, как от лупы, я почувствовал, что теперь-то я и впрямь очутился в милой старой Франции моего сердца. Я узнал бы ее и без хорошо знакомой бутылки терпкого столового вина, холодной жареной курицы, буханки и щепотки соли, с которыми я с невыразимым удовольствием пообедал, достав их из одного набитого кармана кареты.

Должно быть, после обеда я заснул, потому что, когда в окно заглянуло сияющее лицо, я вздрогнул и произнес:

— Боже правый, Луи, мне приснилось, что вы умерли!

Мой жизнерадостный слуга рассмеялся и ответил:

— Я? Нисколько, сэр.

— Как я рад проснуться! Что мы делаем, Луи?

— Мы едем менять лошадей. Не желаете ли подняться в гору пешком?

— Разумеется.

Привет тебе, старый французский холм, со старым французским безумцем (не имеющим ни малейшего отношения к марии Стерна), который живет на самом спускном склоне в соломенной конуре и вылетает со своими костылями, огромной головой и растрепанным ночным колпаком, чтобы опередить стариков и старух, выставляющих напоказ искалеченных детей, и детей, выставляющих напоказ безобразных и слепых стариков и старух, которые, казалось, неизменно вызывались из небытия каким-то воскресительным процессом для внезапного заселения этой глуши!

— Добро бы так, — сказал я, раскидывая среди них мелочь, что у меня была; — вот и Луи идет, и я окончательно проснулся после дремы.

Мы покатили дальше, и я приветствовал каждое новое подтверждение того, что Франция стоит на том же месте, где я ее оставил. Вот почтовые станции с их арками, грязными конюшенными дворами и чистыми женами почтмейстеров, бойкими деловыми женщинами, наблюдающими за запряжкой лошадей; вот почтальоны, ссыпающие заработанные деньги в свои шляпы и вечно недовольные суммой; вот неизменная популяция серых лошадей фландрской породы, которые неизменно норовят укусить друг друга при первой же возможности; вот овчинные шкуры с шерстью наружу, привязанные у почтальонов поверх мундиров наподобие фартуков с нагрудниками, когда дул ветер и шел дождь; вот их огромные сапоги и хлопающие кнуты; вот соборы, выходить к которым меня заставляла какая-то жестокая нужда, хотя никакого желания созерцать их у меня не было; вот маленькие городки, казалось, не имеющие никаких причин для существования, поскольку большинство их домов сдавалось внаем, а смотреть на них никто не желал, за исключением тех, кто не мог их сдать и кому весь день больше нечем было заняться. Я переночевал в дороге и насладился восхитительно приготовленным картофелем и кое-какими другими разумными вещами, внедрение которых на родине неминуемо обернулось бы крахом — так или иначе — для этого шаткого национального блага, британского фермера; и наконец меня, словно единственную пилюлю в коробочке, затрясло по милям мостовой, пока — безумно громыхая, ныряя и помахивая двумя серыми хвостами — я не совершил триумфальный въезд в Париж.

В Париже я снял верхние апартаменты на несколько дней в одном из отелей на улице Риволи; окна моих передних комнат выходили в сад Тюильри (где главным отличием между няньками и цветами казалось то, что первые были способны к передвижению, а вторые нет), а задние окна глядели на все прочие задние окна отеля и глубоко вниз, на вымощенный двор, куда моя немецкая карета удалилась под плотно подогнанную арку, судя по всему, на веки вечные, и где весь день звонили колокола, на которые никто не обращал внимания, кроме неких камердинеров с перьевыми метелками и в зеленых суконных шапочках, которые то тут, то там выглядывали из какого-нибудь высокого окна, безмятежно глядя вниз, и где аккуратные официанты с подносами на левом плече сновали туда-сюда с утра до вечера.

Всякий раз, когда я бываю в Париже, какая-то невидимая сила втягивает меня в Морг. Я вовсе не хочу туда идти, но меня неизменно тянет туда. Однажды на Рождество, когда я предпочел бы оказаться где угодно в другом месте, меня заманило внутрь посмотреть на старого седого человека, который лежал совсем один на своем холодном ложе; над его седыми волосами был пущен кран с водой, которая капля за каплей стекала по его несчастному лицу, пока не доходила до уголка рта, где делала изгиб, придавая ему лукавое выражение. В новогоднее утро (к слову сказать, на улице светило солнце, а в двух шагах от ворот какой-то шарлатан балансировал пером на носу) меня снова затащило внутрь посмотреть на белокурого юношу лет восемьнадцать, с сердечком на груди — на нем было выгравировано «от мамы», — которого выловили из сети поперек реки, с пулевым ранением в прекрасный лоб и порезанными ножом руками, но откуда и как это произошло, оставалось глухой тайной. На сей раз меня заставили зайти в то же зловещее место, чтобы увидеть крупного темного мужчину, чье обезображение водой было пугающе комичным и у которого было выражение лица призового боксера, зажмурившегося от тяжелого удара, но который сейчас же собирался их открыть, потрясти головой и «встать с улыбкой». О, чего мне стоил этот крупный темный мужчина в том сияющем городе!

Стояла сильная жара, и ему это не шло на пользу, а мне от этого было только хуже. По правде говоря, весьма аккуратная и приятная маленькая женщина с ключом от своей квартиры на указательном пальце, которая показывала его своей маленькой дочке, пока они обе лакомились сладостями, заметила, что месье выглядит неважно, когда мы выходили вместе, и с мило приподнятыми в недоумении бровками поинтересовалась у месье, не случилось ли чего? Слабо ответив отрицательно, месье перешел дорогу в винную лавку, раздобыл бренди и решил освежить себя купанием в большом плавучем бассейне на реке.

Бассейн был заполнен публикой в привычной непринужденной манере: мужчины в полосатых купальных костюмах самых ярких расцветок прогуливались под ручку, пили кофе, курили сигары, сидели за столиками, вежливо беседовали с девушками, выдававшими полотенца, и время от времени бросались в реку вниз головой, а затем вылезали обратно, чтобы повторить этот светский ритуал. Я поспешил приобщиться к водной части развлечений и наслаждался восхитительным купанием в полной мере, как вдруг меня охватила нелепая мысль, что крупное темное тело плывет прямо на меня.

Я мгновенно выскочил из реки и стал одеваться. От потрясения я хлебнул воды, и меня затошнило, потому что мне померещилось, будто в ней кроется скверна этого создания. Прежде чем я успел взять себя в руки, я уже вернулся в свою прохладную, затемненную комнату в отеле и лежал там на софе.

Конечно, я прекрасно знал, что крупное темное создание мертво и что я столкнулюсь с ним вне того места, где видел его мертвым, не более чем с собором Нотр-Дам в совершенно новом окружении. Меня тревожил образ этого существа; он настолько странно и мощно запечатлелся в моем мозгу, что я не мог от него избавиться, пока он не потускнел сам по себе.

Я подметил особенности этой навязчивой идеи, пока она доставляла мне реальный дискомфорт. В тот же день за обедом какой-то кусочек на моей тарелке показался мне похожим на частичку его плоти, и я был рад встать и выйти. Позже тем же вечером я прогуливался по улице Сент-Оноре, когда увидел в каком-то общественном заведении афишу, возвещавшую о боях на шпагах, палашах, борьбе и прочих подобных упражнениях. Я зашел туда, и поскольку фехтование было весьма искусным, остался. В конце вечера было объявлено о демонстрации образца нашего национального спорта — британского бокса. В злой час я решил дождаться этого бокса, как подобает британцу. Это был неуклюжий образец (в исполнении двух английских безработных конюхов), но один из бойцов, получив прямой правый в перчатке между глаз, сделал точь-в-точь то, что собиралось сделать крупное темное создание в Морге, — и прикончил меня на этот вечер.

В маленькой прихожей моих апартаментов в отеле ощущался довольно болезненный запах (отнюдь не редкое благовоние в Париже). Крупное темное создание из Моrga никак не было связано с моим обонянием по непосредственному опыту, поскольку, когда я с ним познакомился, он лежал за стеной из толстого зеркального стекла — для этой цели столь же надежной, как стена из стали или мрамора. И тем не менее дуновение из этой комнаты неизменно воскрешало его в памяти. Еще более странным было то, с каким капризным постоянством его портрет вспыхивал в моем сознании в самых разных местах. Я мог прогуливаться по Пале-Роялю, лениво разглядывая витрины, и любоваться одним из магазинов готовой одежды, которые там выставлены. Мои глаза, блуждая по халатам с немыслимой талией и сияющим жилетам, падали на хозяина, приказчика или даже на самого манекена у входа и подсказывали мне: «Похож на него!» — и меня снова мгновенно тошнило.

То же самое случалось со мной в театре. Часто это происходило на улице, когда я вовсе не искал сходства и когда никакого сходства там наверняка не было. Я преследовал не потому, что создание было мертвым, ведь я знаю, что меня мог сопровождать (и знаю это потому, что сопровождал) точно так же образ живого антипатичного мне человека. Это продолжалось около недели. Картинка бледнела не постепенно в том смысле, что становилась хоть капельку менее сильной и отчетливой, а в том смысле, что навязывалась все реже и реже. Этот опыт стоит взять на заметку тем, кто занимается воспитанием детей. Трудно переоценить глубину и точность наблюдений умного ребенка. В этот впечатлительный период жизни они порой оставляют неизгладимое впечатление. Если это неизгладимое впечатление связано с ужасным для ребенка предметом, оно станет (за неимением способности рассуждать) неотделимо от животного страха. Заставьте ребенка в такое время пересилить себя, проявите спартанскую твердость, отправьте его против воли в темноту, оставьте против воли в одинокой спальне — и вы можете сразу его прикончить.

Ясным утром я укатил из Парижа в немецкой карете и оставил крупное темное создание позади раз и навсегда. Должен признаться, впрочем, что после того, как его предали земле, меня снова потянуло в Морг посмотреть на его одежду, и я нашел ее пугающе похожей на него — особенно сапоги. Впрочем, я покатил дальше в Швейцарию, глядя вперед, а не назад, и на этом мы расстались.

Снова привет тебе, долгая-долгая полоса Франции, с ее причудливыми деревенскими постоялыми дворами, полными ваз с цветами и часов в унылом городке, и с маленьким народом, вовсе не унылым на маленьком бульваре тихим вечером под маленькими деревьями! Привет тебе, месье кюре, прогуливающийся ранним утром в одиночестве чуть поодаль от города и читающий свой вечный бревиарий, который к этому времени уже наверняка можно было бы читать наизусть! Привет тебе, месье кюре, позже днем, подпрыгивающий в дорожной пыли (так, будто вы уже вознеслись в облачные сферы) в огромноголовом кабриолете со следами засохшей грязи дюжины зим. Снова привет вам, месье кюре, когда мы обмениваемся приветствиями: вы распрямляете спину, чтобы взглянуть на немецкую карету, продолжая срезать в своем маленьком деревенском садике пару овощей для сегодняшнего супа; я выглядываю в окно немецкой кареты в том восхитительном путешественническом трансцендентном состоянии, которое не знает забот, вчерашнего и завтрашнего дней, не знает ничего, кроме проносящихся мимо предметов, мимолетных запахов и звуков! И так в положенный срок наслаждений я добрался до Страсбурга, где провел дождливый воскресный вечер у окна, пока в доме напротив для меня разыгрывали пустячную праздную водевильную пьеску.

Как получилось, что в таком большом доме жили всего три человека, было его собственным личным делом. Только на одной его высокой крыше насчитывалось по меньшей мере с два десятка окон; сколько их было на его причудливом фасаде, я вскоре бросил считать. Хозяин был лавочником, по фамилии Штрауденгейм; по роду занятий — я так и не смог разобрать по какому именно, ибо он не удосужился вывесить вывеску, а лавка его была закрыта.

Поначалу, глядя на дом Штрауденгейма сквозь неуклонно падающий дождь, я определил его в бизнесмены по гусиной печенке. Но осмотр Штрауденгейма, который показался в окне второго этажа, убедил меня, что в данном случае на кону стояло нечто куда более ценное. На нем была черная бархатная тюбетейка, и вид у него был ростовщический и богатый. Губастый старик с грушевидным носом, седыми волосами и пронзительными, хотя и близорукими глазами. Штрауденгейм писал за конторкой, то и дело прерываясь, отправляя перо в рот и совершая правой рукой движения, похожие на действия человека, пересчитывающего пачки наличности. Пятифранковые монеты, Штрауденгейм, или золотые наполеондоры? Ювелир, Штрауденгейм, меняла, торгующий бриллиантами, или кто же?

Этажом ниже Штрауденгейма, в окне первого этажа, сидела его экономка — далеко не юная, но цветущей внешности, намекавшей на весьма зрелые ножки и щиколотки. Она была нарядно одета, держала в руке веер и носила большие золотые серьги и большой золотой крест. Она наверняка отправилась бы на прогулку (как я решил), если бы не этот проклятый дождь. На этот раз Страсбург отказался от праздничных гуляний, посчитав их дохлым номером, поскольку из старых водосточных труб хлестали потоки воды, а посреди улицы бежал целый ручей. Экономка, скрестив руки на груди и постукивая веером по подбородку, весело и улыбчиво сидела у открытого окна, но в остальном фасад дома Штрауденгейма выглядел весьма уныло. Окно экономки было единственным открытым в нем; Штрауденгейм же держался запершись, несмотря на то, что вечер выдался духошным, воздух — приятным, а дождь принес в город тот неопределенный освежающий запах травы, который всегда приносит с собой летний дождь.

Смутный силуэт человека за плечом Штрауденгейма заронил в меня опасение, что кто-то пришел убить этого процветающего купца ради богатств, которыми я его щедро наделил: тем более что человек этот был взволнованным, тощим, долговязым и явно крался на цыпочках. Однако вместо того, чтобы причинить Штрауденгейму смертельный вред, он с ним пошептался, после чего они вдвоем мягко приоткрыли другое окно той же комнаты — прямо над окном экономки — и попытались разглядеть ее сверху. И мое мнение о Штрауденгейме сильно упало, когда я увидел, как этот видный гражданин харкнул из окна, явно надеясь угодить экономке в макушку.

Не подозревающая ни о чем экономка пообмахивала себя веером, закинула голову и рассмеялась. Хотя Штрауденгейма она не замечала, но замечала кого-то еще — меня? Больше-то никого не было.

Высунувшись из окна настолько далеко, что я с полным основанием ожидал увидеть их взмывающие вверх пятки, Штрауденгейм и тощий мужчина втянули головы обратно и захлопнули окно. Вскоре входная дверь тайком приоткрылась, и они медленно, злобно выползли под проливной дождь. Я уж подумал, что они направляются ко мне требовать сатисфакции за то, что я разглядывал экономку, как вдруг они нырнули в архитектурную нишу под моим окном и вытащили оттуда самого тщедушного солдатика, опоясанного самым безобидным из игрушечных мечей. Высокий лакированный головной убор этого воина Штрауденгейм мгновенно сбил, и из него высыпались две леденцовые палочки и три или четыре крупных куска сахара.

Воин не предпринял никаких попыток вернуть свое имущество или поднять кивер, но с выражением предельного внимания смотрел на Штрауденгейма, когда тот отвесил ему пять пинков, а также на тощего мужчину, когда тот отвесил ему еще пять пинков, и снова на Штрауденгейма, когда тот разорвал грудь его (воина) мундирчика и затряс перед его носом всеми десятью пальцами, словно их было десять тысяч. Совершив эти бесчинства, Штрауденгейм со своим подручным вернулись в дом и задвинули засов. Удивительнее всего было то, что экономка, которая видела все это (и запросто могла бы прижать к своей пышной груди сразу с полдюжины таких воинов), лишь помахала веером и рассмеялась точно так же, как прежде, не выказав на этот счет никакого определенного мнения.

Но главным эффектом этого представления стала удивительная месть маленького воина. Оставшись в одиночестве под дождем, он поднял кивер; водрузил его на голову — мокрый и грязный, каков он был; удалился в тупик, угол которого составлял дом Штрауденгейма; развернулся; и, поднеся оба указательных пальца к самому кончику носа, принялся тереть их крест-накрест в знак насмешки, вызова и презрения к Штрауденгейму. Хотя Штрауденгейм никак не мог догадываться об этой странной процедуре, она до такой степени исполнила душу маленького воина гордостью и утешением, что он дважды уходил и дважды возвращался во двор, чтобы повторить ее, словно это должно было свести его врага с ума. Мало того, впоследствии он вернулся с двумя другими маленькими воинами, и все трое проделали это вместе. Мало того — клянусь жизнью, мне суждено об этом рассказывать! — как раз когда совсем стемнело, все трое вернулись, притащив с собой огромного бородатого сапера, которого они уговорили рассказом о первоначальной обиде проделать то же самое представление при все том же полном неведении со стороны Штрауденгейма. И после этого они все удалились под ручку, распевая песни.

Я тоже уехал на рассвете в немецкой карете и катил день за днем, словно в сладком сне; на упряжке лошадей позванивало столько чистых бубенчиков, что у меня в ушах не смолкал детский стишок о Бэнбери-Кросс и почтенной леди, которая проехалась там с помпой. И вот я прибыл в страну деревянных домов, невинных пирожных, жидкого масляного супа и безупречно чистых крошечных гостиничных номеров, имеющих семейное сходство с молочными фермами. И вот швейцарские стрелки принялись палить из карабинов по мишеням через ущелья — так донельзя близко к моему уху, что я почувствовал себя новоявленным Геслером в Кантоне Теллей и подверг свою тираническую жизнь вполне заслуженной опасности. Призами в этих состязаниях по стрельбе были часы, нарядные платки, шляпы, ложки и (превыше всего) подносы для чая; и во время этих состязаний я встретил более чем искусного и милого соотечественника, который оглох от стрельбы за долгие годы соревнований и выиграл столько чайных подносов, что разъезжал по стране с полным ими экипажем, как прославленный уличный зазывала.

В горной стране, куда я теперь заехал, перед почтовыми лошадьми порой впрягали пару волов, и я тащился вверх, вверх, вверх через туман и дождь под рев падающей воды в качестве музыкального сопровождения. Внезапно туман и дождь рассеивались, и я спускался в живописные маленькие городки со сверкающими шпилями и причудливыми башнями; пешком забредал на рыночные площади на крутых извилистых улицах, где сотни женщин в корсажах продавали яйца и мед, масло и фрукты, кормили грудью младенцев, сидя возле своих чистых корзин, и страдали от таких огромных зобов (или железистых опухолей на горле), что разобраться, где кончается кормилица и начинается ребенок, превращалось в целую науку. Примерно в это время я променял свою немецкую карету на спину мула (по цвету и фактуре до боли похожего на старый пыльный кожаный чемодан, который был у меня в школе, так что я едва не ожидал увидеть на его хребте свои инициалы из латунных гвоздиков) и проехал по тысяче крутых троп, заглянул в тысячу пихтовых и сосновых лесов; в целом я предпочел бы, чтобы мой мул держался немного ближе к внутренней стороне и не шествовал обычно с одним-двумя копытами над общим обрывом — хотя меня сильно утешало объяснение, что это объясняется его величайшей рассудительностью, поскольку в другое время он носит тяжелые поклажи из дров и не уверен точно, не принадлежу ли я сам к тому же классу и не требую ли столько же места. Он благополучно доставил меня своим мудрым способом через альпийские перевалы, и здесь я наслаждался дюжиной климатических зон на дню: будучи то (точно Дон Кихот верхом на деревянном коне) в области ветров, то в области огня, то в области нетающих льдов и снегов. Здесь я переходил по дрожащим ледяным куполам, под которыми ревел водопад; а здесь меня встречали арки из сосулек невиданной красоты; а здесь чистый воздух был столь бодрящим и легким, что на привалах я валялся в снегу, глядя на то, как это делает мой мул, полагая, что уж он-то должен знать лучше. На этом участке пути мы порой попадали в полуденное получасовое оттаивание, когда заброшенный горный постоялый дом обнаруживался на островке глубокой грязи посреди снежного моря, в то время как вереницы вьючных мулов и повозки с бочками и тками, бывшие еще милю назад в арктическом состоянии, снова начинали дымиться. Такими дорогами и средствами я добирался до скопления шале, где мне нужно было свернуть с тропы, чтобы посмотреть на водопад; и тогда, издавая рев молодого гиганта при виде путешественника — иными словами, чего-нибудь съестного, — взбиравшегося по крутому склону, идиот, лежавший на дровяной полене и гревшийся на солнышке, нянча свой зоб, будил женщину-проводницу внутри хижины, и та поспешно выбегала наружу, перекинув ребенка через одно плечо, а зоб через другое. На этом пути мне случалось ночевать в религиозных обителях и суровых приютах разного рода, а ночью у печки слушать рассказы о путешественниках, погибших в двух шагах от помощи в снежных сугробах и заносах. Одной ночью печь изнутри и холод снаружи пробудили давно забытые детские ассоциации, и мне приснилось, будто я в России — тот самый крепостной с картинки в детской книжке, которую я разглядывал до того, как научился читать, — и что меня собирается выпороть кнутом знатная особа в меховой шапке, сапогах и серьгах, которая, пожалуй, явилась из какой-то мелодрамы.

Благослови бог прекрасные воды среди этих гор! Хотя мы и не сходились с ними во мнениях: они упорно рвались вниз на равнину, а я страстно желал задержаться там, где находился. Какие отчаянные прыжки они совершали, в какие темные бездны погружались, какие скалы источивали, какие эхо пробуждали! В одном месте, где я проезжал, их принудили служить сплаву дров, которые предстояло сжечь следующей зимой в качестве дорогого топлива в Италии. Однако их бурный дикий нрав не поддавался легкому усмирению, и они сражались с каждым бревном: кружили его волчком, сдирали с него кору, швыряли о заостренные углы, выбивали из колеи, с ревом бросаясь на крестьян, которые правили ими с берега длинными прочными шестами. Увы! Взаимосвязанные потоки времени и воды быстро унесли меня вниз, и в исключительно ясный день я прибыл к Лозаннскому берегу Женевского озера, где стоял и смотрел на ярко-синюю воду, озаренные румянцем заката белые горы напротив и покачивающиеся у моих ног лодки со спущенными средиземноморскими парусами, которые казались чудовищным увеличением того гусиного пера, что держу сейчас в руке.

— Небо внезапно затянулось тучами; ветер, очень похожий на английский мартовский норд-ост, повеял на меня, и голос произнес: «Как вам это нравится? Годится?»

Я всего на полминуты заперся в немецкой дорожной карете, выставленной на продажу в каретном отделении лондонского «Пантехона». У меня было поручение купить ее для друга, отправляющегося за границу, и вид кареты, ее манеры, пока я пробовал подушки и рессоры, вызвали в памяти все эти дорожные воспоминания.

— Пожалуй, вполне годится, — сказал я с некоторым сожалением, выходя через другую дверцу и захлопнув экипаж.

VIII ГРУЗ «ВЕЛИКОГО ТАСМАНА»

Я то и дело разъезжаю по определенной железнодорожной линии, один из конечных пунктов которой находится в Лондоне. Это дорога к крупному военному депо и другим крупным казармам. По моему глубокому убеждению, я еще ни разу не ездил по этой железной дороге при дневном свете, не увидев в поезде нескольких прикованных наручниками дезертиров.

По саму существу вещей в таком институте, как наша английская армия, должно быть немало дурных и смутьянов. Но это как раз повод к тому, чтобы сделать службу в ней как можно более привлекательной для благонамеренных людей приличного поведения, а не наоборот. Таких людей определенно не заманивают в ряды армии чудовищное извращение естественных законов и принуждение жить в грязнее некуда свиной вони. Соответственно, когда в последнее время до всеобщего сведения доходили подобные канцелярские украшения солдатского быта, мы, штатские, сидя во внешней тьме и радостно размышляя о подоходном находе, сочли это дело своей заботой и выказали склонность заявить, что предпочли бы не иметь беспорядков в этой сфере — если подобное заявление можно, не погрешив против Катехизиса Церкви, намекнуть тем, кто поставлен над нами начальствовать.

Любое живое описание современного сражения, любое письмо рядового солдата, опубликованное в газетах, любая страница летописи Креста Виктории покажут, что в армейских рядах, несмотря на все неблагоприятные условия, существует столь же прекрасное чувство долга, как и в любом другом уголке земного шара. Кто сомневается, что если бы мы все выполняли свой долг столь же преданно, как солдат свой, этот мир стал бы лучше? На нашем пути могут лежать куда большие трудности, чем на солдатском. Не спорю. Но давайте хотя бы исполним свой долг по отношению к нему.

Я возвратился в тот богатый и прекрасный порт, где приглядывал за моряком Джеком, и поднимался там в гору ветреным мартовским утром. Моя беседа с моим официальным другом Панглосом, который случайно составил мне компанию, приняла это направление вместе с нашим подъемом в гору, поскольку целью моего некоммерческого путешествия было повидать нескольких демобилизованных солдат, недавно вернувшихся из Индии. Среди них были люди из отряда Хавелока; среди них были бойцы, прошедшие через многие великие сражения грандиозной индийской кампании; и мне было любопытно заметить, на что похожи наши демобилизованные солдаты, когда с ними покончено.

Я интересовался этим (как я и упомянул моему официальному другу Панглосу) не в последнюю очередь потому, что эти люди потребовали увольнения, хотя их право на него не признавалось. Они вели себя с безупречной верностью и храбростью; однако сложились новые обстоятельства, которые, по их мнению, аннулировали их контракт и давали им право заключить новый. Их требования были неуклюже отвергнуты властями в Индии; но следует полагать, что солдаты были недалеки от истины, раз эта неразбериха завершилась отправкой их домой с увольнением в соответствии с распоряжениями метрополии. (Разумеется, не обошлось без колоссальной растраты денег).

В этих обстоятельствах — думал я, поднимаясь в гору, где случайно встретил своего официального друга, — в этих обстоятельствах, когда люди с успехом противостояли Пагодовому ведомству того великого Бюро волокиты, над которым никогда не заходит солнце и никогда не восходит свет разума, Пагодовое ведомство проявит особую заботу о национальной чести. Оно докажет этим людям своей скрупулезной честностью, не говоря уж о щедрости в обращении с ними, что великие государственные инстанции не опускаются до мелочных местей и реваншей. Оно позаботится обо всем необходимом для их здоровья на пути домой и высадит их на берег оправившимися от походных тягот благодаря морскому путешествию, чистому воздуху, здоровой пище и хорошим лекарствам. И я упивался мыслями о тех замечательных рассказах об их личном обращении, которые эти люди принесут в свои города и селения, и о возрастающей популярности службы, которая незаметно за этим последует. Я почти начал надеяться, что доселе безотказные дезертиры на моей железной дороге со временем станут диковинкой.

В столь приятном расположении духа я переступил порог ливерпульского работного дома.— Ибо взращивание лавров на песчаной почве привело упомянутых солдат именно в эту обитель Славы.

Прежде чем отправиться в палаты навестить их, я поинтересовался, как же они совершили туда свой триумфальный въезд? Оказывается, от пристани до ворот их везли под дождем на телегах, а затем затаскивали наверх на закорках у нищих. Их стоны и муки во время этого славного шествия были столь тягостными, что исторгали слезы из глаз зрителей, слишком уж привыкших к картинам страдания. Люди были до того жутко озябшими, что тех, кто мог добраться до каминов, едва удавалось удерживать от попыток засунуть ноги прямо в пылающие угли. Они были настолько ужасно истощены, что на них было страшно смотреть. Измученные дизентерией и почерневшие от цинги сто сорок несчастных солдат были приведены в чувство бренди и уложены в постели.

Мой официальный друг Панглосс ведет свое прямолинейное происхождение от ученого доктора этого имени, некогда бывшего наставником Кандида, остроумного молодого джентльмена некоторой знаменитости. По своему личному характеру он — такой же гуманный и достойный джентльмен, какой мне доводилось встречать; в своем же официальном качестве он, к сожалению, проповедует доктрины своего прославленного предка, доказывая при всяком удобном случае, что мы живем в лучшем из всех возможных официальных миров.

«Во имя человечности, — сказал я, — как эти люди дошли до такого плачевного состояния? Было ли судно должным образом снабжено припасами?»

«Я здесь не для того, чтобы утверждать, будто мне это достоверно известно на собственном опыте, — ответил Панглосс, — но у меня есть основания утверждать, что припасы были лучшими из всех возможных припасов».

Медицинский офицер положил перед нами горсть гнилых галет и горсть колотого гороха. Галета представляла собой изъеденную червями кучу опарышей и экскрементов опарышей. Горох был еще тверже этой грязи. Подобную горсть экспериментально варили шесть часов, и она не проявила никаких признаков размягчения. Таковы были припасы, которыми кормили солдат.

«Говядина... — начал было я, но Панглосс прервал меня».

«Была лучшей из всех возможных говядин», — заявил он.

Но, посмотрите-ка, перед нами были представлены определенные показания, данные на дознании коронера, проводившемся по поводу некоторых из солдат (которые упрямо умерли от такого обращения), и из этих показаний следовало, что говядина была худшей из возможных говядин!

«Тогда я кладу руку на сердце и стою на своем, — сказал Панглосс, — насчет свинины, которая была лучшей из всех возможных свинин».

«Но поглядите на эту пищу перед нашими глазами, если можно так злоупотребить этим словом, — сказал я. — Разве любой инспектор, исполнявший свой долг, пропустил бы такую мерзость?»

«Ее не следовало пропускать», — признал Панглосс.

«Тогда власти там... — начал было я, но Панглосс снова перебил меня».

«Безусловно, должно быть, где-то кроется какая-то ошибка, — сказал он, — но я готов доказать, что тамошние власти — лучшие из всех возможных властей».

Я отроду не слыхал ни об одном подвергшемся обвинению представителе общественных властей, который не являлся бы лучшим представителем общественных властей из всех существовавших.

«Нам говорят, что этих несчастных людей цинга свела в могилу, — сказал я. — С тех пор как лимонный сок стал регулярно закупаться и выдаваться на наших кораблях, эта болезнь, некогда опустошавшая флот, почти исчезла, не так ли? Был ли лимонный сок на борту этого транспорта?»

Мой официальный друг уже начал: «Лучший из всех возможных...», как неудобный медицинский указательный палец указал на другое место в показаниях, из которого следовало, что лимонный сок тоже был скверным. Не говоря уже о том, что уксус тоже был скверным, овощи — тоже скверными, условия для приготовления пищи — недостаточными (если вообще было что-то стоящее упоминания для готовки), водоснабжение — крайне неадекватным, а пиво — кислым.

«Тогда эти люди, — с некоторым раздражением произнес Панглосс, — были худшими из всех возможных людей».

«В каком отношении?» — спросил я.

«О, законченные пьяницы», — сказал Панглосс.

Но тот же самый неисправимый медицинский указательный палец снова указал на другое место в показаниях, из которого следовало, что умерших солдат осматривали после смерти и что они уж точно никак не могли быть законченными пьяницами, поскольку внутренние органы, которые непременно должны были нести следы этой привычки, были совершенно здоровы.

«К тому же, — заявили все трое присутствовавших врачей единогласно, — законченные пьяницы, доведенные до такого истощения, в каком оказались эти люди, не смогли бы оправиться под воздействием ухода и питания, как оправляется подавляющее большинство этих людей. У них не хватило бы на это физических сил».

«Тогда безрассудные и беспечные пропойцы, — изрек Панглосс. — Всегда так — в девяти случаях из десяти».

Я повернулся к смотрителю работного дома и спросил его, были ли у людей какие-нибудь деньги?

«Деньги? — переспросил он. — У меня в железном сейфе хранится около четырехсот фунтов, принадлежащих им; агенты располагают еще примерно сотней фунтов, а многие к тому же оставили деньги в индийских банках».

«Ха! — подумал я про себя, поднимаясь по лестнице. — Похоже, это далеко не лучшая из всех возможных историй!»

Мы вошли в большую палату, где стояло около двадцати или двадцати пяти коек. Мы зашли в несколько таких палат подряд. Мне чрезвычайно трудно описать то потрясающее зрелище, которое я там увидел, так, чтобы не отпугнуть читателя от чтения этих строк и не свести на нет мою цель — сделать это достоянием гласности.

О те запавшие глаза, что обращались ко мне, когда я шел между рядами коек, или — что еще хуже — остекленевшим взором смотрели на белый потолок, ни к чему не прислушиваясь и ни о чем не заботясь! Здесь лежал скелет человека, настолько слабо обтянутый тоньшеной, нездоровой кожей, что ни одна кость его анатомии не была прикрыта мясом, и я мог обхватить его руку выше локтя большим и указательным пальцами. Здесь лежал человек, у которого черная цинга разъедала ноги, десны исчезли, а зубы торчали голые и пугающие. Эта койка пустовала, потому что началась гангрена и пациент умер буквально вчера. Та койка была безнадежной, потому что ее обитатель стремительно угасал и лишь с трудом мог повернуть на подушке свое бедное исхудалое лицо, издав слабый стон. Ужасная худоба ввалившихся щек, ужасный блеск глубоко посаженных глаз, свинцовые губы, руки цвета слоновой кости, распростертые человеческие тени, лежащие в тени смерти с каким-то торжественным сумеречным светом на них, подобно тем шестидесяти, что умерли на борту корабля и покоятся на дне моря, — о Панглосс, да простит вас Бог!

На одной койке лежал человек, жизнь которого (как надеялись) была спасена глубокими надрезами на стопах и ногах. Пока я с ним разговаривал, подошла сиделка сменить припарки, необходимость в которых возникла из-за этой операции, и у меня возникло инстинктивное чувство, что нехорошо отворачиваться лишь для того, чтобы пощадить самого себя. Он был ужасно истощен и невероятно чувствителен, но усилия, с какими он подавлял любое проявление нетерпения или страдания, были поистине героическими. Было легко заметить по судорожному сжатию фигуры и натягиванию простыни на голову, насколько острой была эта боль, и меня тоже передернуло, словно я сам испытывал мучения; но когда новые повязки были наложены и бедные ноги снова устроены удобно, он извинился (хотя не произнес ни слова) и жалобно промолвил: «Видите ли, сэр, я такой нежный и слабый!» Ни от него, ни от какого-либо другого страдальца из всего этого ужасного множества я не услышал ни единой жалобы. О признательности за нынешнюю заботу и уход я слышал много; о жалобах — ни слова.

Думаю, я смог бы узнать в самом мрачном здешнем скелете призрак солдата. Что-то от прежней выправки все еще таилось в бледнейшей тени жизни, с которой я беседовал. Одно изможденное создание, в самом буквальном смысле стертое до костей, лежало навзничь, выглядя настолько похоже на смерть, что я спросил одного из врачей, не умирает ли он или не умер ли? Несколько добрых слов доктора ему на ушко — и он открыл глаза, улыбнулся, мгновенно выглядя так, будто попытался бы отдать честь, если бы мог. «Мы вытащим его, даст Бог», — произнес доктор. «Даст Бог, сэр, и спасибо вам», — ответил пациент. «Сегодня вам намного лучше, не правда ли?» — спросил доктор. «Даст Бог, сэр; мне бы выспаться, сэр; это мое дыхание делает ночи такими длинными». «Он парень осторожный, заметьте, — весело сказал доктор; — шел сильный дождь, когда его грузили в открытую телегу, чтобы привезти сюда, и у него хватило присутствия духа попросить достать из кармана соверенен и нанять кэб. Возможно, это спасло ему жизнь». Пациент выдавил из себя скелетный смешок и произвел впечатление человека, гордящегося этой историей: «Клянусь богом, сэр, открытая телега — это забавное средство доставлять умирающего человека сюда и прекрасный способ его убить». По этим словам можно было поклясться, что он солдат.