«Некоммерческий путешественник»

У меня были и другие темы для размышлений во время обратного пути, поскольку, прежде чем окончательно покинуть окрестности ловушки мистера Бейкера, я постучал в ворота работного дома Сент-Джордж-ин-эст и обнаружил, что это заведение делает честь тем местам и превосходно управляется весьма толковым мастером. Я заметил в нем пример того побочного вреда, который могут причинить упрямое тщеславие и глупость. «Это был тот самый зал, где те старые пауперы, мужчины и женщины, которых я только что видел, собирались на церковную службу, не так ли?» — «Да». — «Пели ли они псалмы под какую-нибудь музыку?» — «Они бы очень хотели; им было бы чрезвычайно интересно это делать». — «И нельзя было никого достать?» — «Ну, пианино можно было бы достать даже бесплатно, но эти прискорбные разногласия...» Ах, гораздо лучше, куда лучше, мой христианский друг в прекрасных одеждах, было оставить в покое поющих мальчиков и позволить толпе петь самим! Вам должно быть лучше знать, чем мне, но, кажется, я читал, что когда-то они так и делали и что, «воспев гимн», некто (не в прекрасных одеждах) взошел на Елеонскую гору.

У меня сжималось сердце при мысли об этой жалкой суете на улицах города, где каждый камень, казалось, взывал ко мне во время ходьбы: «Поверни сюда, человек, и посмотри, что ждет своего часа!» Поэтому я переключил свои мысли на другое, чтобы облегчить сердце. Но не знаю, удалось ли мне это, ибо я был настолько полон пауперов, что в конце концов это оказалось лишь заменой на одного-единственного паупера, который завладел моими воспоминаниями вместо тысячи.

«Прошу прощения, сэр, — доверительным тоном произнес он в другой раз, отведя меня в сторону, — но я видывал лучшие дни».

«Мне очень жаль это слышать».

«Сэр, у меня есть жалоба на управляющего».

«Уверяю вас, я здесь не имею никакой власти. А если бы и имел...»

«Но позвольте мне, сэр, упомянуть об этом между вами и человеком, который видывал лучшие дни, сэр. Управляющий и я — оба масоны, сэр, и я постоянно подаю ему знак; но из-за того, что я нахожусь в таком незавидном положении, сэр, он не хочет давать мне ответный знак!»

IV ДВА ВЗГЛЯДА НА ДЕШЕВЫЙ ТЕАТР

Когда я закрыл за собой дверь своей съемной квартиры и вышел на улицы в шесть часов промозглого субботнего вечера в январе прошлого года, весь этот район Ковент-Гардена выглядел весьма уныло. Это настолько по преимуществу район, видавший лучшие виды, что дурная погода влияет на него быстрее, чем на какое-либо другое место, не испытавшее падения в свете. В своем нынешнем упадническом состоянии он переносит оттепель едва ли не хуже любого известного мне места. Он впадает в такое жуткое уныние, когда начинается сырость. Те удивительные дома вокруг театра «Друри-Лейн», которые в лучшие дни театров были процветающими и устоявшимися торговыми точками, а теперь переходят из рук в руки каждую неделю, но никогда не меняют своего характера разделения на первом этаже на плесневелые лавки-норы, где на продажу выставляются — и никогда не продаются — апельсин с полдюжиной орехов, баночка помады, один кусок туалетного мыла и коробка сигар, — в тот вечер со скорбным видом озирались статуей Шекспира, по невинному носу которой катились дождевые капли. Те непостижимые крошечные конторки, где не было ничего (даже чернильницы), кроме мадели театра перед занавесом, где в сезон Итальянской оперы билеты по сниженным ценам продавали кочующие джентльмены в засаленных шляпах, оказавшихся им великоватыми, которых время от времени, кажется, доводилось видеть на ипподромах в тесном окружении полосок разноцветной ткани и катающегося шарика — эти бедуинские заведения, покинутые племенем и безлюдные, если не считать приютившегося в углу нестройного ряда бутылок из-под имбирного пива, от вида которых в такой вечер можно было бы содрогнуться, если бы не было очевидно, что они пусты, — ежась, шарахались от пронзительных криков разносчиков газет на их бирже в сточной канаве Кэтрин-стрит, как виновные при страшном призыве. Возле лавки курительных трубок на Грейт-Рассел-стрит трубки с «адамовыми головами» напоминали театральные memento mori, предостерегая зрителей об упадке театра как института. Я поднялся по Боу-стрит, испытывая желание сердиться на тамошние лавки, которые выдавали театральные секреты, демонстрируя будничному человечеству то, из чего делаются диадемы и королевские мантии. Я заметил, что некоторые магазины, некогда промышлявшие театральным реквизитом и с трудом выбравшиеся из этого дела, процветали не лучше — подобно некоторым знакомым мне актерам, которые занялись бизнесом и потерпели крах. Одним словом, те улицы выглядели столь унылыми и, если рассматривать их как театральные улицы, столь разоренными и обанкротившимися, что табличка «Найден мертвец» на доске объявлений у полицейского участка вполне могла бы возвещать о кончине Драмы, а лужи воды у мастерской изготовителя пожарных насосов на углу Лонг-Акр могли бы образоваться оттого, что он выкатил весь свой товар, чтобы залить его последние тлеющие угли.

И тем не менее в такой вечер и в столь выродившуюся эпоху целью моего путешествия было именно театральное зрелище. И тем не менее через полчаса я оказался в огромном театре, способном вместить почти пять тысяч человек.

Какой театр? «Хер Маджестис»? Гораздо лучше. «Роял Итальяно Опера»? Гораздо лучше. Бесконечно превосходит последний по акустике; бесконечно превосходит оба по обзору. К каждой части этого театра ведут просторные несгораемые пути входа и выхода. Для каждой его части предусмотрены удобные буфеты и туалетные комнаты. Все съедобное и выпиваемое тщательно проверяется по качеству и продается по фиксированной цене; респектабельные женщины-уборщицы наготове для самых простых зрительниц из публики; общее ощущение заботы, благопристойности и контроля заслуживает всяческих похвал; социальное устройство этого места оказывает несомненно облагораживающее влияние.

Должно быть, это дорогой театр? Ведь в Лондоне (не так давно) существовали театры с ценой за вход до половины гинеи, устройство которых было куда менее цивилизованным. Следовательно, это наверняка дорогой театр? Не очень дорогой. Галерка за три пенса, еще одна галерея за четыре пенса, партер за шесть пенсов, ложи и кресла в партере за шиллинг и несколько лож бенуа за полкроны.

Мое некоммерческое любопытство заставило меня проникнуть в каждый уголок этого великого заведения и побывать среди всех собравшихся в нем зрителей, число которых в тот вечер, по моим подсчетам, составляло около двух с лишним тысяч человек. Великолепно освещенное небосводом сверкающих люстр, здание вентилировалось превосходно. Мое обоняние, хотя и не отличается особой утонченностью, бывало настолько оскорблено в некоторых дешевых местах общественного пользования, что мне часто приходилось покидать их, даже когда я предпринимал некоммерческое путешествие специально ради наблюдений. Воздух в этом театре был свежим, прохладным и здоровым. Для достижения этой цели были предприняты весьма разумные меры предосторожности, искусно сочетающие опыт больниц и железнодорожных станций. Деревянные полы были заменены асфальтовыми, честные голые стены из глазурованного кирпича и плиткой — даже в задней части лож — вместо штукатурки и обоев; никаких набитых мягким матрасом скамей, никаких ковров или байки, а в качестве покрытия сидений использовался прохладный материал с легкой глазурованной поверхностью.

Все эти приспособления продуманы в данном заведении так же тщательно, как если бы это была инфекционная больница; в результате здесь чисто и здорово. Здание построено от фундамента до крыши с тщательным учетом видимости и слышимости из каждого угла; в результате его форма прекрасна, а вид зрителей со стороны просцениума — когда каждое лицо обращено к сцене, а весь зал настолько восхитительно наклонен и устремлен к этому центру, что в огромной массе зрителей едва ли может шевельнуться рука так, чтобы это осталось незамещенным оттуда, — поражает своим сочетанием огромности и компактности. Сама сцена и все ее принадлежности — механизмы, подвалы, высота и ширина — выполнены в масштабе, больше напоминающем Ла Скала в Милане, Сан-Карло в Неаполе или Гранд-оперу в Париже, чем то, что мог бы вообразить себе посторонний человек при упоминании театра «Британия» в Хокстоне, в миле к северу от больницы Сент-Люк на Олд-стрит-роуд в Лондоне. Здесь можно было бы поставить «Сорок разбойников», и каждый вор мог бы скакать на настоящей лошади, а переодетый капитан — внести свои кувшины с маслом на веренице настоящих верблюдов, и никому бы это не помешало. Это поистине выдающееся заведение является результатом предприимчивости одного человека и было возведено на руинах неудобного старого здания менее чем за пять месяцев при общей стоимости в двадцать пять тысяч фунтов. Завершая эту часть моего рассказа и отдавая должное заслугам владельца, я должен добавить, что его понимание лежащей на нем ответственности за то, чтобы дать своей публике лучшее и сделать для нее все возможное, является весьма отрадной приметой нашего времени.

Поскольку зрители этого театра, по причине, которую я вскоре укажу, были целью моего путешествия, я приобщился к спектаклю этого вечера как один из тех двух с лишним тысяч человек, оглядываясь по сторонам на своих соседей. Мы представляли собой пеструю толпу, среди нас было немало мальчиков и юношей, а также много девочек и девушек. Однако утверждать, что среди нас не было очень большого числа и вполне приличной доли семейных групп, было бы вопиющим искажением истины. Такие группы можно было видеть во всех частях зала; особенно в ложах и бельэтаже они состояли из людей весьма приличного вида со множеством детей. Среди наших нарядов преобладала поношенная и сальная одежда всех видов, а также множество бумазеи и вельвета, которые не отличались ни прочностью, ни приятным запахом. Кепки наших молодых людей носили по большей части мятый характер, а мы сами, носящие их, сутулясь и с высоко поднятыми плечами, пробирались на свои места с руками в карманах, то и дело закручивая галстуки вокруг шеи подобно уграм, то и дело завязывая их на груди вроде сосисочных гирлянд и то и дело подкручивая волосинки над каждой скулой с легким воровским оттенком. Помимо бездельников и праздношатающихся, здесь были механики, портовые рабочие, разносчики, мелкие торговцы, мелкие клерки, модистки, изготовительницы корсетов, обувщицы, швеи-надомницы, бедные труженики с сотен больших и малых дорог. Многие из нас — в целом подавляющее большинство — были совсем не чисты и вовсе не разборчивы в своей жизни или разговорах. Но все мы собрались вместе в месте, где о нашем удобстве хорошо позаботились и где за нами отлично присматривали, чтобы сообща насладиться вечерним представлением. Мы не собирались терять ни части того, за что заплатили, из-за чьей-то прихоти, и как общность мы дорожили своей репутацией. Поэтому мы были предельно внимательны и соблюдали отличный порядок; а тот мужчина или мальчик, который поступал иначе, пусть немедленно убирается отсюда, иначе мы выставим его вон с величайшей оперативностью.

Мы начали в половине седьмого с пантомимы — такой долгой пантомимы, что до ее окончания мне казалось, будто я путешествую уже недели две — ну, скажем, отправляюсь в Индию с Ост-Индским экспрессом. Дух Свободы был главным действующим лицом во вступлении, а Четыре Части Света вышли из глобуса, сверкая, и беседовали с Духом, который очаровательно пел. Нам было приятно узнать, что свободы нет нигде, кроме как среди нас самих, и мы бурно аплодировали этому приятному факту. Аллегорическим образом, который годился не хуже любого другого, мы и Дух Свободы попали в королевство Иголок и Булавок и обнаружили их в состоянии войны с монархом, который призвал на помощь их старого заклятого врага Ржавчину и который одержал бы над ними верх, если бы Дух Свободы вовремя не превратил вождей в Клоуна, Панталоне, Арлекина, Коломбину, Арлекину и целое семейство Спрайтов, состоящее из на редкость плотного отца и трех бесхребетных сыновей. Мы все знали, что произойдет, когда Дух Свободы обратился к королю с огромным лицом, а Его Величество попятился к кулисам и начал расстегиваться сзади, причем его огромное лицо съехало набок. Наше волнение в этот момент было велико, а восторг безграничен. После этой вехи в нашем существовании мы прошли через все перипетии пантомимы; это была вовсе не жестокая пантомима в смысле сжигания или варения людей, выбрасывания их из окна или расчленения; она часто была очень забавной, всегда щедро поставленной и умно поданной. Я заметил, что люди, державшие лавки, изображавшие прохожих на улицах и так далее, были лишены всякой условности и необычайно походили на саму жизнь — откуда я делаю вывод, что вы можете морочить голову этой публике (если захотите) насчет рыцарей и дам, фей, ангелов или тому подобного, но в том, что касается уличной жизни, провести их не удастся. Я также заметил, что когда два юноши, одетые в точном соответствии с «угрево-сосисочно-галстучной» частью публики, подвергались преследованию со стороны полицейских и, чувствуя угрозу быть пойманными, падали так внезапно, что заставляли полицейских кувыркаться через себя, среди кепок цаковало великое ликование — словно это была тонкая отсылка к чему-то, о чем они уже слышали раньше.

За пантомимой последовала мелодрама. Весь вечер я с удовольствием наблюдал, как Добродетель торжествует в той же мере, в какой она обычно торжествует за пределами театра, и, пожалуй, даже больше. Все мы (на время) согласились с тем, что честность — лучшая политика, мы были суровы как железо по отношению к Пороку и не желали слышать о том, чтобы Злодейство преуспевало в жизни — нет, ни при каких обстоятельствах.

В антрактах почти все мы выходили на улицу и подкреплялись. Многие доходили до того, что пили пиво у стойки соседнего питейного заведения, кое-кто пил крепкие напитки, толпы нас покупали сэндвичи и имбирное пиво в буфетах, устроенных для нас в театре. Сэндвич — столь же сытный, насколько это совместимо с портативностью, и возможно более дешевый — мы приветствовали как один из величайших наших институтов. Он пробивался к нам на всех этапах представления, и мы всегда были рады его видеть; его приспособляемость к меняющимся настроениям нашей природы поражала; мы никогда не умели так сладко плакать, как тогда, когда наши слезы капали на сэндвич; мы никогда не смеялись так от души, как тогда, когда давились сэндвичем; Добродетель никогда не казалась такой прекрасной, а Порок — таким уродливым, как тогда, когда мы останавливались с сэндвичем в руке, чтобы поразмыслить над тем, чем же завершится решимость этого негодяя в сапогах разлучить Невинность в цветастом ситце с Честным Трудом в полосатых чулках. Когда занавес опускался на ночь, мы все равно возвращались к сэндвичу, чтобы он помог нам преодолеть дождь и грязь и добраться домой до постели.

Это, как я уже упоминал, была суббота. Будучи субботним вечером, я выполнил лишь половину своего некоммерческого путешествия; ибо его целью было сравнить спектакль в субботний вечер с проповедью в том же самом театре в воскресный вечер.

Поэтому в тот же час половины седьмого в такой же промозглый и слякотный воскресный вечер я вернулся в этот театр. Я подъехал к входу (опасаясь опоздать, иначе пришел бы пешком) и обнаружил себя среди большой толпы людей, которые, к моему удовольствиию, были приведены моим появлением в отличное расположение духа. Не имея возможности разглядывать ничего, кроме грязи и закрытых дверей, они разглядывали меня и вовсю наслаждались этим комичным зрелищем. Моя скромность заставила меня отойти на пару сотен ярдов в темный угол, и они тут же забыли меня, вернувшись к своему прежнему занятию — разглядыванию грязи и заглядыванию в закрытые двери, которые, будучи решетчатыми, позволяли видеть освещенный коридор внутри. Это были главным образом люди респектабельной внешности, чудаковатые и импульсивные, как большинство толп, и обращающие свое присутствие там в шутку, как это обычно и бывает.

В темном угле я мог бы просидеть довольно долго, если бы один весьма любезный прохожий не сообщил мне, что театр уже полон и что всех людей, которых я видел на улице, не пустили внутрь из-за нехватки мест. После этого я без промедления протиснулся в здание и прокрался на место в ложе просцениума, которое было прибережено для меня.

Там должно было присутствовать не менее четырех тысяч человек. Тщательно оценивая один лишь партер, я мог бы прийти к выводу, что он вмещает едва ли менее четырнадцати сотен. Каждая часть зала была заполнена до отказа, и мне было непросто пробраться по задней части лож к моему месту. Люстры на потолке были зажжены; на сцене света не было; оркестр пустовал. Зеленый занавес был опущен, и на небольшом пространстве сцены перед ним довольно плотно на стульях разместились около тридцати джентльменов и две-три дамы. В центре их, за кафедрой или пультом, обитым красной байкой, находился председательствующий пастор. Занимаемый им род трибуны очень легко понять, если уподобить его заколоченному камину, обращенному к публике, причем джентльмен в черном сюртуке стоит внутри топки и наклоняется вперед через каминную полку.

Когда я вошел, читался отрывок из Священного Писания. За ним последовала проповедь, которую собравшиеся слушали с самым образцовым вниманием, при непрерывной тишине и благопристойности. Мое собственное внимание охватывало как слушателей, так и оратора, и в этом воспоминании сцены я обращусь к обоим точно так же, как делал это в тот момент.

«Как трудно, — подумал я, когда началась проповедь, — говорить уместно с такой огромной аудиторией и говорить с тактом. Без него лучше вообще не говорить. Бесконечно лучше хорошо прочитать Новый Завет и позволить говорить ему. В этом собрании несомненно бьется одно сердце; но я сомневаюсь, что любая сила, кроме гения, способна коснуться его как единого целого и заставить отозваться как единое целое».

По мере того как проповедь продолжалась, я никак не мог сказать себе, что пастор — хороший оратор. Я никак не мог сказать себе, что он выражает понимание общего уклада и характера своей аудитории. В гомилию был введен гипотетический рабочий, который должен был выдвигать гипотетические возражения против нашей христианской религии и быть посрамленным в ходе спора; этот персонаж был не только крайне неприятным человеком, но и поразительно непохожим на жизнь — куда более непохожим на нее, чем все, что я видел в пантомиме. Присущая этому ремесленнику независимость характера предполагалась авторами через намек на диалект, которого я точно никогда не слышал в своих некоммерческих путешествиях, с грубым размахом голоса и манер, которые, пожалуй, вряд ли были приятны ему самому, если рассматривать это как портрет, и столь же далеким от истины, как китайский татарин. Точно так же был введен образцовый паупер, который показался мне самым невыносимо высокомерным паупером из всех, кому когда-либо подавали милостыню, и проявил себя в абсолютной нужде и острой необходимости пройти курс каменоломни. Ибо как этот паупер свидетельствовал о том, что он принял евангелие смирения? Какой-то джентльмен встретил его в работном доме и сказал (что мне самому показалось довольно милым с его стороны): „Ах, Джон? Мне жаль видеть тебя здесь. Мне жаль, что ты так беден“. „Беден, сэр! — ответил тот человек, выпрямившись во весь рост. — Я сын Принца! Мой отец — Царь Царей! Мой отец — Господь Господ! Мой отец — правитель всех князей Земли!“ и т. д. И к этому могли прийти все согрешившие вместе с проповедником, если бы они приняли эту благословенную книгу — хотя должен сказать, что моему собственному чувству благоговения было несколько больно видеть, как ее вытягивают наотмашь на уровне вытянутой руки и с шумом хлопают ею, словно залежалым товаром на распродаже. Ну как тут было не задать себе вопрос: а не мог ли тот механик, сидящий передо мной, который наверняка заметил, что проповедник заблуждается насчет видимых манер его самого и ему подобных, а также насчет столь шумного показушника, как этот паупер, — не мог ли он, к величайшему несчастью для полезности этого мероприятия, усомниться в правоте этого проповедника в отношении вещей, невидимых для человеческих чувств?

Опять же. Стоит ли или целесообразно ли постоянно обращаться к такой аудитории как к «согрешившим вместе со мной»? Разве недостаточно быть собратьями по человечеству, рожденными вчера, страдающими и борющимися сегодня, умирающими завтра? Ради нашего общего человеческого начала, мои братья и сестры, ради нашей общей способности чувствовать боль и радость, ради нашего общего смеха и наших общих слез, ради нашего общего стремления достичь чего-то лучшего, чем мы сами, ради нашей общей склонности верить в нечто доброе и наделять всё, что мы любим или что мы теряем, какими-то качествами, превосходящими наши собственные изъяны и слабости, какими мы знаем их в наших бедных сердцах — ради всего этого, услышьте меня! Поистине, достаточно быть собратьями. Поистине, это включает в себя и другое наименование, и целый ряд трогательных смыслов сверх того.

Опять же. В проповедь был введен персонаж (не такая уж абсолютная новинка, насколько я помню из своего чтения), который был лично знаком с проповедником и являл собой просто Кричтона во всех вопросах философии, но был при этом неверующим. Не раз беседовал с ним проповедник на эту тему, и не раз ему не удавалось убедить этого умного человека. Но тот заболел и умер, и перед смертью зафиксировал свое обращение — словами, которые проповедник записал, согрешившие со мной, и прочтет вам с этого листочка бумаги. Должен признаться, что для меня, как представителя непросвещенной аудитории, они не показались особенно назидательными. Мне показался их тон чрезвычайно эгоистичным, и я усмотрел в них духовное тщеславие, принадлежащее к семейству вышеупомянутого бунтующего паупера.

Всякий сленг и фальшивые интонации предосудительны везде, но сленг и фальшивые нотки молитвенного дома — столь же скверные в своем роде, как и сленг Палаты общин, и худшего о них сказать нельзя — следует тщательно избегать при тех обстоятельствах, которые я описываю. Избежать этого в данном случае полностью не удалось. Также было не слишком приятно видеть, как проповедник обращает свои излюбленные «пункты» к поддерживающим его лицам на сцене, словно призывая этих учеников подыграть ему и засвидетельствовать перед толпой, что каждый из этих пунктов является неоспоримым доказательством.

Но в том, что касалось широкого христианства его общего тона; его отказа от всякой священнической власти; его настойчивых и неоднократных уверений людей в том, что даже самые простые из них могут достичь собственного спасения, если захотят, просто, с любовью и долгом следуя за Спасителем, и что они не нуждаются в заступничестве ни одного заблуждающегося человека, — в этих деталях этот джентльмен заслуживал всяческих похвал. Ничто не могло быть лучше духа или простых выразительных слов его проповеди в этих отношениях. И весьма показательным и обнадеживающим обстоятельством было то, что всякий раз, когда он затрагивал эту струну или описывал что-либо из того, что совершил сам Христос, лица перед ним становились гораздо более сосредоточенными и гораздо более выражающими эмоции, чем в любое другое время.

И теперь я подхожу к тому факту, что самая низшая часть аудитории предыдущего вечера там отсутствовала. В этом нет никаких сомнений. В тот воскресный вечер в этом здании ничего подобного не наблюдалось. Позже мне говорили, что самая низкая часть аудитории театра «Виктория» привлекалась на его воскресные богослужения. Я был очень рад это слышать, но в данном случае, о котором я пишу, наименее искушенная часть обычной аудитории театра «Британия» решительно и несомненно осталась дома. Когда я впервые занял свое место и оглядел зал, мое удивление переменами среди зрителей было столь же велико, как и разочарование. К наиболее респектабельной части публики предыдущего вечера добавилось множество респектабельных незнакомцев, привлеченных любопытством, а также делегации из регулярных прихожан различных часовен. Невозможно было ошибиться в распознавании характера последних, и их было очень много. Я выходил в сильном, медленном потоке их выхода из лож. Действительно, пока шла проповедь, респектабельный характер аудитории был настолько очевиден по их внешнему виду, что когда пастор обратился к гипотетическому «отверженному», действительно испытываешь некоторое нетерпение по поводу этой фигуры речи, ничем не оправданной тем, что мог обнаружить глаз.

Время, назначенное для окончания мероприятия, было восемь часов. Поскольку речь продолжалась ровно до этого времени и по обычаю полагалось завершать собрание гимном, проповедник несколькими разумными словами намекнул, что час пробил и те, кто желает уйти до пения гимна, могут сделать это сейчас, не вызывая неудовольствия. Никто не шелохнулся. Затем был спет гимн — в хорошем темпе, строю и унисоне, и его эффект был весьма поразительным. Всеобщая благожелательная молитва отпустила толпу, и через семь-восемь минут в театре не осталось ничего, кроме легкого облачка пыли.

Что эти воскресные собрания в театрах — вещь хорошая, я не сомневаюсь. И я не сомневаюсь, что они будут проникать все глубже и глубже в социальные низы, если те, кто ими руководит, проявят большую осторожность в двух пунктах: во-первых, не пренебрегать местами, где они выступают, или интеллектом своих слушателей; во-вторых, не противопоставлять себя естественному врожденному стремлению массы людей к развлечениям и отдыху.

Существует третий пункт, стоящий выше всех остальных, к которому и клонились мои замечания по поводу услышанной проповеди. В Новом Завете содержится прекраснейшая и трогательнейшая история, которую только может вообразить человек, и там же даны лаконичные образцы для всякой молитвы и всякой проповеди. Что касается образцов — подражайте им, воскресные проповедники, иначе зачем вы там находитесь, подумайте только! Что касается истории — рассказывайте ее. Некоторые люди не умеют читать, некоторые люди не хотят читать, многим (особенно среди молодежи и невежественных людей) трудно воспринимать стихотворную форму стихов, в которой преподнесена книга, и они воображают, что эти разрывы подразумевают пропуски и отсутствие непрерывности. Помогите им преодолеть этот первый камень преткновения, изложив историю в повествовательной форме, не боясь исчерпать ее. Вы никогда не будете проповедовать так хорошо, вы никогда не тронете их так глубоко, вы никогда не отпустите их домой с таким количеством тем для размышлений. Что представляет собой больший интерес: выбор Христа двенадцати бедняков для помощи в этих милосердных чудесах среди бедных и отверженных или благочестивый террор по отношению ко всему приходу нищих? Что мне до вашего изменившегося философа, бедному мне, заглядывающему в дверь из уличной грязи и грязи моей жизни, когда у вас есть история сына вдовы, история дочери правителя, другая фигура у двери, когда брат двух сестер умер и одна из них побежала к скорбящему со словами: «Учитель пришел и зовет тебя»? Пусть проповедник, который полностью забудет о себе и не вспомнит никакой индивидуальности, кроме одной, и никакого красноречия, кроме одного, встанет перед четырьмя тысячами мужчин и женщин в театре «Британия» в любой воскресный вечер и перескажет им эту историю как своим собратьям, — и он увидит незабываемое зрелище!

V БЕДНЫЙ ТОРГОВЫЙ ДЖЕК

Обязан ли тот милый маленький херувим, что сидит, улыбаясь в вышине, и бережет жизнь бедняги Джека, приглядывать и за торговым Джеком, а не только за Джеком из государственного военно-морского флота? Если нет, то кто же? Чем занят этот херувим и чем заняты все мы, в то время как бедному торговому Джеку медленно вышибают мозги по унциям на борту брига «Вельзевул» или барка «Боуи-найф», — когда он бросает последний взгляд на это адское судно, ощущая железный каблук первого помощника капитана в своем оставшемся глазу, или когда его умирающее тело волокут за бортом на буксире в кильватере корабля, в то время как жестокие раны на нем «бесчисленные воды обагряют багрянцем»?

Разве это необоснованная вера — полагать, что если бы на борту брига «Вельзевул» или барка «Боуи-найф» первый помощник причинил хлопку хотя бы половину того вреда, который он причиняет людям, с обеих сторон Атлантики тут же поднялся бы столь неистовый призыв к милому маленькому херувиму, что сидит в вышине и ведет расчеты, приглядывая за доходными рынками, что этот бдительный херувим в мгновение ока снес бы своим крылатым мечом орган разрушения из головы этого доблестного офицера?

Если это необоснованно, то я самый неразумный из людей, ибо верю в это всей душой.

Такие мысли бродили у меня в голове, когда я прогуливался по доковым набережным Ливерпуля, приглядывая за беднягой торговым Джеком. Увы мне! Я давно перерос состояние милого маленького херувима; но я был там, и торговый Джек был там, и был он очень занят, и было ему очень холодно: снег все еще лежал в замерзших бороздах земли, а северо-восточные ветры срезали верхушки мелких волн на Мерси и скатывали их в градины, чтобы швырять ими в него. Торговый Джек вовсю трудился в суровую погоду, как он по большей части трудится в любую погоду, бедный Джек. Он был привязан к мачтам кораблей и трубам пароходов, словно лесник к великому дубу, счищая ржавчину и крася; он лежал на реях, убирая паруса, которые норовили сбить его; он едва вырисовывался в мире гигантских паутин, беря рифы и сплетая канаты; его еле слышно было в трюмах, где он укладывал и выгружал груз; он крутил ворот — мелодично, монотонно и пьяно; у него был дьявольский вид от угольной пыли, предназначавшейся для Антиподов; он мыл палубу босиком, с распахнутой навстречу ветру грудью в красной рубахе, хотя тот был острее ножа в его кожаном поясе; он глядел через фальшборт — сплошные глаза да волосы; он стоял у желоба парохода компании «Кунард», отправляющегося завтра, в то время как запасы нескольких мясников, птичников и торговцев рыбой сыпались в ледник; он поднимался на борты других судов с пожитками в брезентовом мешке, сопровождаемый грабителями до самого последнего момента своего пребывания на берегу. Словно его чувства, освободившись от буйства стихий, были обязаны прийти в смятение от другого галдежа, на набережных стоял стук колес, цокот копыт, лязг железа, тряска тюков с хлопком, шкур, бочек и леса — непрерывный, оглушающий шум, который был самым настоящим безумием звуков. И пока посреди всего этого он стоял, покачиваясь, с растрепанными во все стороны волосами, несколько безумно прощаясь со своими грабителями, весь такелаж в доках пронзительно свистел на ветру, и каждый пароходик, сновавший туда и обратно через Мерси, резко выпускал пар, и каждый бакен в реке злобно подпрыгивал вверх и вниз, словно затягивая общий издевательский хор: «Иди сюда, торговый Джек! Плохо пристроенный, плохо накормленный, обиженный, опоенный дурманом, пойманный в ловушку, опереженный, обобранный до нитки. Иди сюда, бедный торговый Джек, и пусть тебя штормит, пока ты не утонешь!»

Некоммерческая сделка, которая свела меня и Джека вместе, заключалась в следующем: я поступил в ливерпульскую полицию, чтобы приглядеться к различным незаконным ловушкам, которые каждую ночь расставляются на Джека. Поскольку срок моей службы в этом славном корпусе был коротким, а моя личная предвзятость в качестве его члена исчезла, к моим словам не примешается никаких подозрений в том, что это превосходный отряд. Помимо того, что он без всяких излишних поблажек состоит из лучших людей, которых только можно отобрать, им руководит незаурядный интеллект. Организацию борьбы с пожатами в нем я считаю намного превосходящей лоличнскую систему, и во всех отношениях она умеряет свою замечательную бдительность еще более замечательным благоразумием.

Джек закончил работу в доках несколько часов назад, я же для опознания сфотографировал вора в портретной комнате нашего главного полицейского управления (в целом процедура ему даже польстила), побывал на полицейском построении, и маленькая стрелка часов приближалась к десяти, когда я взял фонарь, чтобы вслед за мистером суперінтендантом отправиться к ловушкам, расставленным на Джека. В мистере суперінтендантe я увидел, как мог бы любой, высокого, красивого, ладно скроенного человека с военной выправкой, кавалерийским духом, широкой грудью и решительным, но отнюдь не злым лицом. В руке он держал простую черную трость из твердого дерева; и когда и где бы в любое последующее время ночи он ни ударял ею о мостовую со звонким стуком, из темноты мгновенно возникал свисток и полицейский. С этой замечательной тростью я связываю атмосферу тайны и магии, которая пронизывала все мои поиски среди ловушек, расставленных на Джека.

Мы начали с того, что нырнули в самые глухие улицы и переулки порта. Внезапно прервав веселую беседу перед глухой стеной длиной, казалось, миль в десять, мистер суперінтендант ударил оземь, и стена открылась, исторгнув военным салютом приложенной к виску руки двух полицейских, ничуть не удивленных самих и ничуть не удививших мистера суперінтенданта.

— Все в порядке, Остроглаз?

— Все в порядке, сэр.

— Все в порядке, Бродяжья Нога?

— Все в порядке, сэр.

— А Острый Ух здесь?

— Здесь я, сэр.

— Идемте с нами.

— Слушаюсь, сэр.

Итак, Остроглаз шел впереди, мистер суперінтендант и я шли следом, а Бродяжья Нога и Острый Ух маршировали в арьергарде. У Остроглаза, как я вскоре заметил, был искусный и вполне профессиональный манерой открывать двери: он деликатно касался задвижек, словно это были клавиши музыкальных инструментов, и открывал каждую тронутую им дверь с таким видом, будто был абсолютно уверен в том, что за ней находится краденое имущество, и немедленно протискивался внутрь, не давая ее захлопнуть.

Остроглаз отпер несколько дверей в ловушки, расставленные на Джека, но самого Джека ни в одной из них не оказалось. Все они были столь жалкими местами, что право же, Джек, будь я на твоем месте, я бы держался от них подальше. В каждой ловушке кто-то сидел у огня, поджидая Джека. То это была сгорбленная старуха, похожая на портрет норвудской цыганки из старых шестипенсовых сонников; то вербовщик мужского пола в клетчатой рубашке и без пиджака, читающий газету; то вербовщик-мужчина и вербовщик-женщина, неизменно представлявшиеся состоящими в священном браке; то это была отрада Джека, его (не)прекрасная Нэн; но все они ждали Джека и все были ужасно разочарованы, увидев нас.

— Кто это у вас наверху? — обычно вопрошает Остроглаз. (В тоне «проходите дальше».)

— Никого, серр; клянусь, ни единой душеньки! (Женский ирландский ответ.)

— Что значит никто? Разве я не слышал женских шагов на лестнице, когда моя рука лежала на задвижке?

— Ах! Ну конечно, вы правы, серр, я забыла про нее! Это только Бетси Уайт, серр. Ах, вы же знаете Бетси, серр. Спускайся, крошка Бетси, и поприветствуй джентльменов.

Обычно Бетси выглядывает из-за перила (крутая лестница находится прямо в комнате) с выражением решительного протеста на лице — намерением компенсировать нынешнее неприятное испытание тем, что она обдерет Джека еще сильнее обычного, когда тот все-таки явится. Обычно Остроглаз поворачивается к мистеру суперінтенданту и говорит, словно предметы его замечаний сделаны из воска:

— Один из худших домов, сэр. Эту женщину привлекали к суду трижды. Этот малый тоже законченный негодяй. Настоящая его фамилия Пегг. Выдает себя за Уотерхауса.

— И в помине не было у меня за спиной такого имени, как Пегг, с тех пор как я в этом доме, ей-богу! — говорит женщина.

Обычно мужчина не говорит вообще ничего, лишь чрезвычайно сутулится и делает вид, что с упоением читает свою газету. Обычно Остроглаз взглядом направляет наше внимание на эстампы и картины, которых неизменно множество на стенах. Неизменно Бродяжья Нога и Острый Ух настороже на пороге. Если Остроглаз не знаком с точной личностью какого-либо встреченного джентльмена, один из этих двоих обязательно провозгласит из внешней темноты, словно суровый призрак, что Джексон — вовсе не Джексон, а знает себя под именем Фогла; или что Канлон — брат Уокера, против которого не хватило улик; или что тот человек, который утверждает, будто не бывал на море с мальчишеских лет, сошел на берег с корабля в прошлый четверг или уходит в плавание завтра утром. — И это скверный тип, как видите, — говорит мистер суперінтендант, когда мы снова выходим во тьму, — и с ним очень трудно иметь дело: сделав это место слишком жарким для себя, он нанимается в плавание стюардом или коком, исчезает из виду на месяцы, а потом объявляется снова хуже прежнего.

Побывав во многих таких домах и выйдя из них (неизменно оставляя всех возвращающимися к ожиданию Джека), мы направились в песенное заведение, где, как ожидалось, Джек должен был собраться в большом количестве.

Песнопения происходили в длинной низкой комнате наверху; в одном конце находились оркестр из двух исполнителей и небольшая сцена; поперек комнаты тянулся ряд открытых скамей для Джека с проходом посередине; на другом конце располагалась скамья побольше остальных, озаглавленная «Уютная» и зарезервированная для штурманов и прочей хорошей компании. По всей комнате висели потрясающие картины цвета кофе, залакированные на дюйм в глубину, и застекленные чучела животных; среди публики — в «Уютной» и вне ее — то тут, то там красовались «профессионалы», среди них знаменитый комический любитель мистер Банджо Боунс, выглядевший весьма устрашающе с почерневшим лицом и мятой высокой шляпой; рядом с ним, потягивая ром с водой, сидела миссис Банджо Боунс в своих естественных цветах — лишь немного ярче обычного.

Была пятница, а пятница считалась не лучшим днем для Джека. Во всяком случае, Джек не проявлял себя в большой силе даже здесь, хотя заведение это было из тех, куда он часто хаживает и где выручается немало денег. Тут был Британский Джек — слегка сентиментальный и сонный, развалившийся над пустым стаканом, словно пытаясь прочесть свое будущее на дне; был Праздный Джек из страны Звездно-полосатого флага — довольно сомнительный тип с длинным носом, впалыми щеками, высокими скулами и мягким в нем разве что шляпой из капустного листа; был Испанский Джек — с черными кудрями, кольцами в ушах и ножом неподалеку от руки, если с ним возникнут проблемы; были Мальтийский Джек, Шведский Джек и Джек Финн, вырисовывавшиеся сквозь дым своих трубок и обращавшие лица, казалось вырезанные из темного дерева, к молодой девушке, танцующей матросский танец хорпайп, для которого сцена казалась настолько тесной, что я в нервном ожидании ждал, как она во время шагов назад вылетит в окно. И все же, если бы собрать всех вместе, они едва ли наполовину заполнили бы комнату. Заметьте, однако, сказал мистер содержатель паба, хозяин заведения, что была пятница, к тому же дело шло к двенадцати, и Джек уже ушел на корабль. Мужчина резкий и бдительный, мистер хозяин-трактирщик, со сжатыми губами и полным изданием арифметики Кокера в каждом глазу. Делами своими занимался сам, говорил он. Всегда на месте. Когда слышал о таланте, никому на слово не верил, а отправлялся на поезде поглядеть. Если талант настоящий — нанимал. Фунты в неделю за талант — четыре фунта, пять фунтов. Банджо Боунс был несомненным талантом. Послушайте этот инструмент, который сейчас будет играть, — это настоящий талант! И вправду играли очень хорошо: нечто вроде пиано-аккордеона, на котором играла молодая девушка с деликатно-миловидным лицом, фигурой и в платьях, на фоне которых публика казалась грубее. Она и пела под этот инструмент: сначала песню о деревенских колоколах и о том, как они звонят; затем песню о том, как я ходил в море; завершив все имитацией волынки, которую торговый Джек, судя по всему, понял лучше всего. Хорошая девочка, говорил мистер содержатель паба. Держала себя обособленно. Сидела в «Уютной», не слушая ухаживаний штурманов. Жила с матерью. Отец умер. Когда-то преуспевающий купец, но заигравшийся на бирже. При деликатном расспросе о жаловании, выплачиваемом за рассматриваемый пункт таланта, фунты мистера трактирщика внезапно упали до шиллингов — впрочем, для такой молодой особы это было очень даже неплохо, знаете ли; она выступала всего шесть раз за вечер, и требовалось ее присутствие лишь с шести вечера до двенадцати. Еще более убедительным было заверение мистера трактирщика, что он «никогда не допускал никаких выражений и никогда не терпел никаких беспорядков». Остроглаз подтвердил это заявление, и царивший там порядок был лучшим тому доказательством, какое только можно было привести. Так что я пришел к выводу, что бедному торговому Джеку пришлось бы (чего я, боюсь, он и делает) куда хуже, чем довериться мистеру трактирщику и проводить здесь свои вечера.

Но мы еще не заглянули, мистер суперінтендант, — сказал Бродяжья Нога, встречая нас на улице новым военным салютом, — за Темным Джеком. Верно, Бродяжья Нога. Позвони в чудесную палочку, потри волшебный фонарь и пусть духи палочки и фонаря перенесут нас к темнокожим.

Разочарования насчет Темного Джека не было; он нашелся. Гении высадили нас на маленьком втором этаже небольшого трактира, и там, в удушливо-тесной атмосфере, сидели Темный Джек и отрада Темного Джека, его белая непривлекательная Нэн, расположившись вдоль стен по всему периметру комнаты. Более того: отрада Темного Джека была наименее непривлекательной Нэн, как в моральном, так и в физическом отношении, из всех, что я видел в ту ночь.

Поскольку среди публики сидел ансамбль скрипача и бубниста, Острый Ух предложил: почему бы не затянуть музыку? — Эй, ребятишки! — сказал сидевший у двери негр. — Сыграйте джентльменам танец. Берите своих партнерш, джентльмены, для кадрили.

Это был хозяин в греческой шапке и костюме наполовину греческом, наполовину английском. Как распорядитель танцев, он объявлял все фигуры и время от времени обращался с репликами в сторону в следующем роде. Когда он говорил очень громко, я использую заглавные буквы.

— Ну-ка! Эй! Один. Правой и левой. (Поддай пару, дай им жару.) Дамский круг. Воздушный шар. Лимонад! Два. Наступай и назад (закатите им брейк-данс, стряхните это с себя, шевелитесь). Смена углов, воздушный шар и лимонад! (Эй!) Три. Джентльмен выходит вперед с дамой и назад, напротив выходит и делает что может. (Эй-о-эй!) Воздушный шар и малец лимонад. (Тот самый негр у камина отстает от времени, стряхните это с себя, задайте жару.) Ну-ка! Эй! Четыре! Лимонад. Воздушный шар и качели. Четыре дамы встречаются в середине, четыре джентльмена идут вокруг дам, четыре джентльмена проходят под руками дам, качели — и лимонад, пока музыка не смолкнет! (Эй, эй!)

Танцоры-мужчины были сплошь чернокожими, и один из них отличался необычайной силой при росте в шесть футов три или четыре дюйма. Звук их плоских ступней об пол был так же не похож на звук ступней белых людей, как их лица были не похожи на лица белых. Они били носком и каблуком, шаркали, делали двойной шаг, двойной-двойной шаг, выбивали чечетку и отбивали ритм редкостно хорошо, танцуя с широкой демонстрацией зубов и с детским добродушным удовольствием, которое очень располагало к себе. Эти бедняги обычно держались вместе, говорил мистер суперінтендант, потому что поодиночке они были уязвимы и подвергались насмешкам на соседних улицах. Но будь я Светлым Джеком, я бы очень не скоро решился угнетать Темного Джека, ибо, всякий раз имея с ним дело, я находил его простым и мягким малым. Памятуя об этом, я попросил у него дружеского разрешения оставить ему на восстановление пива, желая ему спокойной ночи, и так вышло, что последними словами, услышанными мной, когда я ковылял вниз по истертым ступенькам, были: «За здоровье джентльмена! Дамы пьют первыми!»

Ночь уже далеко зашла за полночь, но в течение миль и часов мы исследовали странный мир, где никто никогда не ложится спать, но все вечно сидят допоздна, поджидая Джека. Это исследование проходило среди лабиринта мрачных дворов и тупиков, именуемых проходами, которые содержались полицией в удивительном порядке — много лучшем, чем со стороны корпорации: отсутствие газового освещения в самых опасных и печально известных из этих мест было совершенно недостойно столь энергичного города. Мне достаточно описать лишь два-три дома, где ждали Джека, в качестве образцов остальных. Во многие мы попадали через зловонные проходы, настолько непроглядно темные, что мы нащупывали дорогу руками. Ни один из всех посещенных нами домов не обходился без выставленных напоказ эстампов и декоративной посуды; количество последней, расставленной на полочках и в витринах в и без того убогих комнатах, указывало на то, что у торгового Джека должна быть необычайная страсть к посуде, раз в его ловушки требуется столько этой приманки.

Среди такого убранства в одной передней гостиной посреди глухой ночи у камина сидели четыре женщины. На руках у одной из них был мальчик. На табурете среди них сидел смуглый юноша с гитарой, который явно перестал играть, услышав наши шаги.

— Ну! Как поживаете? — говорит мистер суперінтендант, оглядываясь вокруг.

— Ничего себе, сэр, и надеемся, что вы, джентльмены, угостите нас, раз уж вы пришли нас навестить.

— Порядок там! — говорит Остроглаз.

— Никаких фокусов! — говорит Острый Ух.

Снаружи слышно, как Бродяжья Нога доверяет сам себе: «Это шайка Меггисона. И та еще дрянь!»

— Ну! — говорит мистер суперінтендант, кладя руку на плечо смуглого юноши. — А это кто?

— Антонио, сэр.

— И что же он здесь делает?

— Пришел поиграть нам на музыке. В этом же нет ничего дурного, полагаю?

— Молодой иностранный матрос?

— Да. Он испанец. Ведь ты испанец, Антонио?

— Я испанский.

— И он ни слова не понимает из того, что вы говорите, ни единого; даже если бы вы болтали с ним до Судного дня. (Триумфально, словно это делало честь заведению.)

— Сыграет ли он что-нибудь?

— О да, если хотите. Сыграй что-нибудь, Антонио. Ты же не стыдишься сыграть что-нибудь?

Треснувшая гитара извлекает слабейший призрак мелодии, и три женщины отбивают ей такт головами, а четвертая — вместе с ребенком. Если Антонио принес с собой какие-то деньги, я боюсь, что он их никогда отсюда не унесет, и мне даже кажется, что его пиджак и гитара могут оказаться в плачевном состоянии. Но вид молодого человека и перезвон инструмента так мгновенно преображают это место в страницу из «Дон Кихота», что я гадаю, где привязана его мул, пока он не прекращает играть.

Я вынужден признать (поскольку это скорее подрывает мою некоторую репутацию некоммерческого путешественника), что я создал заминку в этом заведении, взяв ребенка на руки. Ибо, когда я предложил вернуть его свирепому шутнику, подогретому ромом, которая заявляла, что она его мать, эта неестественная родительница заложила руки за спину и отказалась принять его; отступая к камину и очень пронзительно заявляя, невзирая на протесты подруг, что она знает закон: кто бы ни взял ребенка у матери по собственной воле, обязан с ним и остаться. Некоммерческое ощущение себя в довольно нелепом положении, когда бедный малыш начал пугаться, было развеяно моим достойным другом и товарищем-констеблем Бродяжьей Ногой, который, схватив предмет словно бутылку, передал его ближайшей женщине и велел ей «взять это». Когда мы выходили, бутылка была передана свирепому шутнику, и все они уселись как прежде, включая Антонио с гитарой. Было ясно, что у этого младенца нет никакого ночного чепчика и что даже он никогда не ложится спать, а всегда бодрствует — и вырастет бодрствующим, ожидая Джека.

Еще позже ночью мы подошли (мимо двора, «где был убит человек», и другого двора через улицу, куда было втащено его тело) к другой гостиной в другом проходе, где несколько человек сидели вокруг камина точно так же. Это было грязное и отталкивающее место, где сохло какое-то рваное белье; но над входной дверью имелась высокая полка (возможно, вне досягаемости мародерских рук) с двумя большими белыми буханками и большим куском чеширского сыра.

— Ну! — говорит мистер суперінтендант с всеобъемлющим взглядом вокруг. — Как поживаете?

— Нечем особо хвастаться, сэр. — От приседающей женщины в доме. — Это мой благоверный, сэр.

— Вы не зарегистрированы как обычный ночлежный дом?

— Нет, сэр.

Остроглаз (в тоне «проходите дальше») вставляет уместный вопрос: «Тогда почему же нет?»

— Здесь нет никого, мистер Остроглаз, — отвечают женщина и мой благоверный хором, — кроме нашей собственной семьи.

— Сколько вас в семье?

Женщина берет время на подсчет под предлогом кашля и добавляет с отдышкой: «Семь человек, сэр».

Но она упустила одного, поэтому Остроглаз, который все знает, говорит:

— Вот тут молодой человек, получается восемь, который не входит в вашу семью?

— Нет, мистер Остроглаз, он жилец по неделям.

— Чем он зарабатывает на жизнь?

Молодой человек берет ответ на себя и коротко отвечает: «Ничем не занимаюсь».

Молодой человек скромно размышляет за влажным фартуком, висящим на бельевой веревке. Когда я бросаю на него взгляд, мне — сам не знаю почему — смутно вспоминаются Вулидж, Чатем, Портсмут и Дувр. Когда мы выходим, мой уважаемый товарищ по службе Остроглаз, обращаясь к мистеру суперінтенданту, говорит:

— Вы заметили того молодого человека, сэр, у Дарби?

— Да. Кто он такой?

— Дезертир, сэр.

Мистер Остроглаз далее намекает, что, когда мы закончим с его услугами, он вернется и заберет этого молодого человека. Что со временем он и делает: будучи абсолютно уверенным в том, что найдет его, и зная наверняка, что никто в тех краях еще не ложился спать.

Еще позже ночью мы подошли к другой гостиной в двух шагах от улицы, которая содержалась очень чисто, аккуратно и даже с талантом, и в которой на драпированном комоде, закрывавшем лестницу, было выставлено столько декоративной посуды, что ею можно было бы обставить красивую торговую палатку на ярмарке. Она подпирала крепкую старушку — Хогарт рисовал ее точный портрет не единожды — и мальчика, который тщательно выводил палочки в тетради.

— Ну, мадам, как поживаете?

Прелестно, может уверить она дорогих джентльменов, прелестно. Очаровательно, очаровательно! И счастлива видеть нас!

— Ишь ты, странное время для этого мальчика писать прописи! Посреди ночи!

— Верно, дорогие джентльмены, да благословит Господь ваши приветливые лица и пошлет вам процветание, но он ходил в театр с молодым другом для развлечения, а теперь совмещает полезное с приятным, выполняя школьные задания после, да будет Бог милостив к вам!

Пропись наставляла человеческую природу обуздывать огонь каждого свирепого желания. Можно было подумать, что она рекомендует подбросить дров в печь, так сильно старушка одобряла ее. Сидела она там, лучезарно улыбаясь тетради и мальчику и призывая ливни благословений на наши головы, когда мы оставили ее посреди ночи в ожидании Джека.

Еще позже ночью мы пришли в тошнотворную комнату с земляным полом, куда стекались отбросы из переулка. Зловоние этого жилища было отвратительным, а кажущаяся бедность — больной и ужасной. И все же здесь снова находился гость или постоялец — мужчина, сидевший у огня, как и остальные в других местах, и, по-видимому, не противный племяннице хозяйки, которая тоже сидела у огня. Сама хозяйка имела несчастье сидеть в тюрьме.

Три жуткие старухи запредельного устрашающего вида занимались рукоделием за столом в этой комнате. Бродяжья Нога говорит Первой Ведьме: «Что вы делаете?» Та отвечает: «Мешки для денег».

— Что вы делаете? — переспрашивает Бродяжья Нога, немного потеряв самообладание.

— Мешки для ваших денег, — говорит ведьма, качая головой и стискивая зубы, — для вас, у которых они есть.

Она поднимает обычный денежный мешок, а на столе лежит целая куча таких мешков. Вторая Ведьма смеется над нами. Третья Ведьма хмурится на нас. Сестричество ведьм все шьет да шьет. Вокруг каждого глаза Первой Ведьмы залегли круги. Мне кажется, это похоже на зарождение извращенного дьявольского ореола, и когда он расплывется по всей ее голове, она умрет в аромате чертовщины.

Бродяжья Нога хочет узнать, что это у Первой Ведьмы за столом, сбоку от нее, там? Ведьмы Вторая и Третья сердито каркают: «Покажи ему ребенка!»

Она вытаскивает тощую ручонку из коричневой кучи мусора на полу. Получив приказ не тревожить ребенка, она позволяет ей упасть обратно. Так мы наконец обнаруживаем в мире проходов одного ребенка, который ложится спать, — если это можно назвать постелью.

Мистер суперінтендант спрашивает, как долго они собираются работать над этими мешками?

— Как долго? — повторяет Первая Ведьма. — Скоро будем ужинать. Видите чашки, блюдца и тарелки.

— Поздно? Да! Но мы должны заработать свой ужин, прежде чем съесть его! Обе другие ведьмы повторяют это за Первой Ведьмой и окидывают Некоммерческого оценивающим взглядом, словно примеряя заговоренный саван. Завязывается мрачная беседа, касающаяся хозяйки пещеры, которую завтра выпустят из тюрьмы. Ведьмы признают Бродяжья Нога «совершенно правым», когда он считает это расстояние тяжелым для пешей прогулки старухи; племянница заберет ее на рессорной повозке.

Когда я бросил прощальный взгляд на Первую Ведьму, уходя, красные отметины вокруг ее глаз, казалось, уже стали больше, и она с жадностью и жаждой выглядывала из-за меня в темный дверной проем, чтобы проверить, не пришел ли Джек. Ибо Джек заглядывал даже сюда, а хозяйка угодила в тюрьму из-за того, что обманывала Джека.

Когда я наконец завершил эту ночную поездку и лег в постель, мне не удалось удержать в мыслях приятные думы о Домах моряков (не перегруженных строгостью) и улучшенных доковых правилах, дающих Джеку больше возможностей для тепла и света на борту корабля, поскольку мои мысли блуждали среди виденных мной паразитов. Впоследствии те же паразиты бегали по всему моему сну. Отныне и впредь, когда в ветреный день я вижу бегущего в порт под всеми парусами при попутном ветре бедного торгового Джека, я буду думать о неусыпной армии пожирателей, которые никогда не ложатся спать и всегда поджидают его в своих расставленных ловушках.

VI УГОЩЕНИЕ ДЛЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

Во время недавних сильных ветров меня занесло во множество мест — и в самом деле, с ветром или без ветра, у меня обычно на руках обширные операции со свежим воздухом, — но меня в последнее время не заносило ни в одно английское место, и я очень редко бывал занесен в своей жизни в какое-либо английское место, где я мог бы получить что-нибудь хорошее поесть и выпить за пять минут или где меня, если я этого искал, встретили бы с радушием.

Это любопытная вещь для размышления. Но прежде чем (побуждаемый собственным опытом и рассказами многих попутчиков всякого некоммерческого и коммерческого ранга) поразмыслить над этим дальше, я должен высказать мимолетное слово удивления по поводу сильных ветров.

Интересно, почему столичные бури всегда дуют так сильно в Уолворте? Я не могу представить, что такого сделал Уолворт, чтобы навлечь на себя столь ветреное наказание, какое я неизменно нахожу зафиксированным в газетах, когда ветер дует хоть сколько-нибудь сильно. Брикстон, кажется, имеет что-то на совести; Пекхем страдает больше, чем добродетельный Пекхем может заслуживать; воющий район Дептфорда широко фигурирует в отчетах остроумных господ, которые выходят при любом дующем ветре и для которых любой дурной сильный ветер приносит хоть какое-то благо; однако от самого Уолворта к этому времени вряд ли что-то осталось. Его наверняка сдуло. Я читал о куда большем числе дымовых труб и кровельных карнизов, рухнувших с ужасным грохотом в Уолворте, и о том, как священные здания чуть было не унесло в открытое море из той же проклятой местности, чем читал о практикующих ворах с внешностью и манерами джентльменов — популярном феномене, который никогда не существовал на земле вне художественной литературы и полицейских протоколов. Опять же: мне интересно, почему людей вечно сдувает в Суррейский канал и ни в какой другой водоем! Почему люди встают пораньше и отправляются группами, чтобы их сдуло в Суррейский канал? Говорят ли они друг другу: «Приветствуем смерть, лишь бы попасть в газеты»? Даже это было бы недостаточным объяснением, потому что даже тогда они могли бы иногда вставать на пути так, чтобы их сдувало в Риджентс-канал, вместо того чтобы всегда седлать Суррей. Какой-то безымянный полицейский тоже постоянно по малейшему поводку оказывается сдутым в этот самый Суррейский канал. Обратит ли сэр Ричард Мейн на это внимание и укротит ли этого слабоумного и хилого констебля?

Возвращаясь к рассмотрению любопытного вопроса об угощении. Я британец, и как таковой я знаю, что никогда не стану рабом, — и все же у меня есть скрытое подозрение, что в этом вопросе кроется какое-то рабство дурных привычек.

Я путешествую по железной дороге. Я выезжаю из дома в семь или восемь утра, позавтракав наскоро. Между скольжением по открытому ландшафту, копанием во влажных недрах земли, стуком, грохотом и воплями за десятки миль я чувствую голод к моменту прибытия на станцию «Угощения», где меня ожидают. Пожалуйста, обратите внимание: ожидают. Я сказал, что голоден; возможно, я мог бы сказать с большим основанием и силой, что я в некоторой степени истощен и что мне нужно — в выразительном французском смысле этого слова — подкрепиться. Что предусмотрено для моего подкрепления? Помещение, призванное меня подкрепить, представляет собой ветролов, хитроумно устроенный так, чтобы заманивать все сквозняки в этой округе и придавать им особую интенсивность и скорость, когда они вращаются в двух ураганах: один — вокруг моей несчастной головы, другой — вокруг моих несчастных ног. Обучение молодых леди за стойкой, которые должны меня подкрепить, с самого их детства было направлено на принятие вызывающе-драматического вида, что меня никто не ждет. Напрасно я демонстрирую им своими скромными и примирительными манерами, что желаю быть щедрым. Напрасно я внушаю себе для ободрения падающей духом души, что у молодых леди есть финансовый интерес в моем прибытии. Ни мой разум, ни мои чувства не могут противостоять холодному, стеклянному блеску глаз, которым меня уверяют, что меня здесь не ждут и в мне не нуждаются. Одинокий мужчина среди бутылок иногда сжалился бы надо мной, если бы смел, но он бессилен против прав и мощи Женщины. (О рассыльном я и не говорю, ибо он мальчик и потому естественный враг Творения.) Быстро остывая в смертоносных торнадо, которым подвергаются мои верхние и нижние конечности, и подавленный моральным невыгодным положением, в котором я нахожусь, я обращаю свои унылые взоры на угощения, призванные меня подкрепить. Я обнаруживаю, что должен либо ожечь себе горло, безумно зачерпывая в него на время и без всякого пари коричневую горячую воду, загущенную мукой; либо сделать себя хрупким и больным от банберийского кекса; либо запихнуть в свой деликатный организм смородиновую подушечку для иголок, которая, я знаю, раздуется до необъятных размеров, когда окажется внутри; либо добыть из окованного железом карьера вилкой, словно возделывая неблагодатную почву, несколько клейких комьев хрящей и жира, именуемых свиным пирогом. Пока я занят этим унылым делом, я обнаруживаю, что угнетающий банкет на столе во всех проявлениях своего глубоко неудовлетворительного характера до того похож на банкет на самой убогой и жалкой вечерней вечеринке, что я начинаю думать, будто я «привел» к ужину незнакомую старушку, посиневшую от холода, которая сводит зубы от оскомины прохладным апельсином у меня под локтем; — что кондитер, заключивший подряд на угощение компании по минимальной цене на человека, является мошенником-банкротом, реализующим свой контракт за счет залежавшегося товара с витрины; — что по какой-то необъяснимой причине семейство, дававшее вечеринку, стало моими смертельными врагами и устроило ее специально для того, чтобы оскорбить меня. Или мне кажется, что я снова «скатываюсь вниз» на школьном вечернем конверсационе, за который в полугодовом счете взяли два шиллинга шесть пенсов; или снова проваливаюсь на той знаменитой вечерней вечеринке, устроенной в пансионе миссис Богл, когда я был там пансионером, по каковому случаю миссис Богл была подвергнута аресту представителями юридической профессии, проникшими под видом арфы, и удалена (вместе с ключами и подписным капиталом) в место заключения за полчаса до начала празднеств.