«Американец двадцатого века: Сравнительное исследование народов двух великих англосаксонских наций»

Пусть Сирано и не дотягивает до уровня пьес Шекспира (за исключением величайших), — из других работ месье Ростана очевидно, что он не Шекспир, — но вне всякого сомнения, это было неизмеримо более прекрасное творение, чем девяносто девять процентов книг того года, что англичане читали той зимой по совету отечественных критиков. Нация, которая читала и обсуждала произведение месье Ростана, занималась куда более достойным делом, чем нация, поглощавшая английские романы того сезона.

С другой стороны, когда бедный Василий Верещагин столь трагически погиб близ Порт-Артура, его имя мало о чем или вообще ни о чем не говорило подавляющему большинству образованных англичан, хотя в Лондоне проходили выставки его работ — те же самые выставки, что устраивались по крупнейшим городам Соединенных Штатов. В Америке скорбь по нем была всеобщей и личной, ибо он олицетворял для американцев нечто вполне определенное — впрочем, возможно, в каком-то смысле досадное, поскольку Верещагин рисовал и тех несчастных сипаев, которых извечно расстреливали из британских пушек.

Всеобщее английское непонимание нынешнего состояния искусства и литературы в Америке порой проявляется в самых неожиданных местах. Я питаю огромную любовь к «Панчу». Со времен, когда украшение его обложки желтой охрой, киноварью и изумрудно-зеленым цветом составляло главное утешение дождливых дней в детской, я вряд ли за сорок лет пропустил хотя бы дюжину номеров лондонского «Шаривари». После периода изгнания в краях, где текущая литература недоступна, одна из главных радостей возвращения к цивилизации — это «наверстывание упущенного» за прошлые номера «Панча»; и вопреки насмешкам недоброжелателей журнал никогда не был столь блестящим, как при нынешней редакции. И тем не менее «Панч» в текущем номере от 11 сентября 1907 года изображает американскую женщину, судя по всему, богатую и знатную американку (во всяком случае, она в это время путешествует по Италии), которая, услышав мелодию из «Трубадура», изрекает: «Послушайте, эти итальянцы ужасно не оригинальны. Кажется, я слышала эту мелодию на наших шарманках в Нью-Йорке с самого детства».

Слабости народов других стран — честная мишень; но суть точной карикатуры в том, чтобы обладать хоть каким-то правдоподобием. «Панч» не мог опубликовать этот рисунок с сопутствующей подписью, если бы редакция или сотрудники искренне не верили, что подобный солецизм более или менее вероятно может слететь с уст именно такой американки, какая на нем изображена; а это в точности та же ошибка, что совершает француз, верящий, будто англичане продают своих жен на Смитфилдском рынке. Тридцать лет назад этот пасквиль имел бы под собой некие основания; но в настоящее время как абсолютное число, так и процент женщин, знакомых с итальянскими операми, на мой взгляд, в Америке несравненно выше, чем в Англии. Это утверждение несомненно встретит недоверие у большинства англичан, ничего не знающих о Соединенных Штатах; но никто из тех, кто действительно знает народ этой страны, оспаривать его не станет. В Англии опера по-прежнему, несмотря на все перемены последней четверти века, остается в значительной степени развлечением узкого круга. Возможно (и я лично в это верю), что в этом кругу насчитывается большее число истинных музыкантов, которые хорошо знают оперы и любят их с пониманием, чем можно найти в Соединенных Штатах; но количество людей, обладающих вполне разумным знакомством с большинством опер и знакомых с наиболее известными ариями из каждой и с общими характеристиками различных композиторов, в Америке неизмеримо больше. Мы сталкиваемся со всё тем же фактом, с которым встречались уже столь часто — фактом большей однородности или единообразия вкусов и занятий американского народа.

Следует четко уяснить здесь, как и везде, что я сравниваюню не просто жителей Нью-Йорка с жителями Лондона, а народ Соединенных Штатов во всем его многообразии классов — городских и провинциальных, промышленных и крестьянских, с Востока и Запада — со всем населением Британских островов во всех его классах; ибо огромный процент ошибок, совершаемых англичанами в отношении Америки, проистекает из их упорного стремления сравнивать образованные классы Лондона с теми людьми, которых им довелося встретить в Нью-Йорке или в одном-двух восточных городах, пребывая в уверенности, что тем самым они проводят параллель между двумя нациями. Мнение сенатора Хоара о Мэтью Арнольде уже цитировалось; и истина заключается в том, что лишь очень немногие англичане, писавшие об Америке, жили в этой стране достаточно долго, чтобы осознать, какая огромная часть Соединенных Штатов лежит по ту сторону Северной реки. Не только один Нью-Йорк, но и Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия и Вашингтон вместе взятые не имеют и близко такого отношения к Америке в целом, какое Лондон имеет к Британским островам. Англичане не принимают в расчет — поскольку они этого не видели и никто им об этом не докладывал — ту страстную жажду культуры и самосовершенствования, которая существует (и существует уже не первое поколение) не только в таких крупных городах, как Чикаго, Цинциннати, Сент-Луис, Милуоки и Новый Орлеан, но и в сотнях малых общин, разбросанных от Атлантики до Тихого океана. Нужно составить о Соединенных Штатах в целом такое представление, которое позволило бы вообразить все эти устремления, ныне распыленные по столь огромному пространству, спрессованными на территории не больше Британских островов, — и лишь тогда можно прийти к интеллектуально обоснованной базе для сравнения двух народов. То, что в Англии централизовано, в Америке рассеяно по полуконтиненту и поддается измерению с гораздо большим трудом.

Так случилось, что в момент, когда я вычитываю корректуру этой главы, лондонские газеты за этот день (25 января 1908 года) сообщают о кончине в Нью-Йорке Эдварда Мак-Довелла. Его часто называли «американским Григом»; но эта фраза раздражала многих авторитетных музыкальных критиков в Америки по той причине, что они считали своего соотечественника более крупной фигурой из двоих. Они предпочли бы, чтобы Грига называли норвежским Мак-Довеллом. В этом суждении они могли быть правы или неправы; но для позиций британского и американского народов весьма характерно следующее: в то время как жители Соединенных Штатов знают Грига лучше, чем его знают в Англии (иначе говоря, большая доля людей вне кругов, профессионально именующих себя музыкальными, более или менее знакома с его музыкой), точно так же, как они знают творчество доброй полудюжины английских композиторов, Мак-Довелл, несмотря на то что он исполнял свои фортепианные концерты в Лондоне, остался практически неизвестен в Англии за пределами строго музыкальных кругов. Несомненно, будь Мак-Довелл англичанином, он был бы неизмеримо более известен в Америке, чем он — будучи американцем — когда-либо был в Англии.

В смежной области драматургии общее английское представление об американской сцене основывается главным образом на знакомстве с тем шумным жанром «музыкальной комедии», столько образцов которого в последние годы было привезено в Англию с другого берега Атлантики. Это все равно что судить об английской литературе по творениям мисс Мари Корелли и Гая Торна. Подобные вещи доставляются в Англию потому, что антрепренеры считают их именно тем, чего жаждет Англия или что способно иметь здесь успех, а вовсе не тем, что Америка почитает за свой лучший продукт. Попытка сравнить ныне живущих драматургов или актеров в обеих странах была бы делом щекотливым и чреватым опасностями; и если уж проводить какое-либо сравнение, то делать это следует легко и, по возможности, прибегая к примерам из творчества тех, кто уже не выходит активно на подмостки. Мадам де Наварро (мисс Мэри Андерсон) оставила официальное свидетельство своего мнения о мисс Кларе Моррис как о «величайшей драматической актрисе из всех, что я когда-либо видела». Едва ли мадам де Наварро, вынося этот вердикт, забыла мисс Терри или миссис Кэмпбелл, равно как мадам Режан и Бернар или синьору Дузе. Мадам де Наварро — судья авторитетный; и те, кто читал удивительную книгу мисс Моррис «Жизнь на сцене», сочтут это суждение вполне правдоподобным.

Подобным же образом я считаю, что в лице мистера Ричарда Мэнсфилда Соединенные Штаты только что лишились актера, которому не было равных на английской сцене по глубине, академизму, сдержанности и силе таланта. Мне неизвестен сегодняшний английский актер, который по совокупности всех этих качеств стоял бы с ним в одном ряду. Его «Пер Гюнт» был явлением, к которому, как я полагаю, ни один из ныне живущих английских актеров не смог бы даже подступиться; и я весьма сомневаюсь, что в Англии нашлась бы публика, способная оценить это творение в достаточных количествах, чтобы сделать его постановку успешной, если бы она была осуществлена в Лондоне.

Утверждалось, что при любой попытке составить представление об американской культуре или выразить ее через понятия английской культуры нам придется искать ориентиры в мелочах. Все эти вещи — суть такие мелочи. Давайте признаем, что Сирано — не величайшая литература, а творчество Верещагина — не высшее искусство; тем не менее ни то, ни другое нельзя сбрасывать со счетов при оценке общего итога созидательного труда этого поколения. Возможно, найдется немало американских женщин, не знающих Верди, и вполне вероятно, что оценки мадам де Наварро в отношении мисс Моррис, моя — в отношении мистера Мэнсфилда, а также мнения некоторых американских критиков об Эдварде Мак-Довелле в равной степени ошибочны; однако по-прежнему абсурдно считать незнание итальянских опер характеристикой американских женщин или отзываться об американском театре с презрением, как это делают многие англичане, лишь потому, что их познания о нем не идут дальше одного-единственного жанра постановок — от «Красотки из Нью-Йорка» до «Принца из Пильзена», — или судить об американской музыке на том основании, что их знакомство с ней начинается и заканчивается Сузой и авторами «негритянских песен».

Кто-нибудь возразит, что сменяющие друг друга «поветрия» в отношении отдельных художников или авторов, конкретных произведений или даже изолированных школ вовсе не свидетельствуют о какой-либо общей культуре. Даже признавая это, невозможно избежать вопроса: предположим, что некая нация или отдельный человек тратят каждые очередные полгода на новое увлечение — полгода на Платона и аристотелизм; полгода, взяв за отправную точку «Свет Азии», мистера Синнетта и «Ким», — на буддизм и эзотерическую философию; полгода, вдохновленные Фицджеральдом, — на Омара, персидскую литературу и историю со всеми их ответвлениями; полгода — на месье Родена, его отношение к искусству скульптуры в целом и в особенности к греческой скульптуре; аналогичные полгода посвящены мистеру Ватту с сопутствующими экскурсами в его ближайшее и отдаленное окружение; полгода — Милле, Барбизону и истории французской живописи; полгода русского искусства с Верещагиным и полгода русской литературы и политики, начиная с графа Толстого; полгода философских спекуляций вокруг Геккеля; полгода погружения в японское искусство; полгода копания в египетских раскопках и египетской истории. Вопрос, повторяю, звучит так: предположим, что нация или индивидуум прошли через двадцать подобных вспышек (из которых я назвал десять, и каждая из этих десяти является темой, которая, по моему собственному опыту, становилась повальным увлечением в Америке в большей или меньшей степени и на более или менее долгий срок), и предположим, что эта нация или этот индивидуум обладают исключительной серьезностью и способностью к концентрации наряду с огромным стремлением учиться, — как далеко продвинется такая нация или такой индивидуум на пути к чему-то приближающемуся к культуре? Допустим, что индивидуум или нация стартуют с меньшим запасом эстетического темперамента, хуже подготовлены к художественным или литературным штудиям или менее склонны к ним, чем среднестатистический англичанин, который с толком использовал свои возможности в школе, университете и в условиях повседневной жизни; интеллектуальное состояние этого индивидуума или нации по истечении десяти лет сменяющих друг друга повальных увлечений не будет тождественно интеллектуальному состоянию англичанина, который после окончания колледжа провел десять лет в обычном образованном обществе Англии, однако вполне вероятно, что помимо накопления огромного массива информации будут выработаны и некоторые вполне адекватные или корректные общие стандарты вкуса и критики. Стоит вспомнить, что по меньшей мере один исключительно компетентный английский критик заявлял: хотя эрудиции в Америке, пожалуй, меньше, культуры там заметно больше.

Когда англичанин слышит, как американец, и особенно американка, столь гладко скользит от Родена к Рамзесу, от Канта к какемоно, он клеймит ее как поверхностную. Возможно, так оно и есть, если рассматривать лишь наличный объем знаний в сравнении с потенциальной возможностью познания любой из этих тем. Существует байка, которую примеряли к самым разным людям и ситуациям, но лет тридцать назад ее рассказывали о мистере Гладстоне, хотя, насколько мне известно, она вполне может уходить корнями в поколения, родившиеся задолго до его появления на свет. Согласно преданию, мистер Гладстон присутствовал на обеде, среди гостей которого был выдающийся японец; и, как это нередко случалось, мистер Гладстон монополизировал беседу, рассуждая с беглостью и кажущимся всезнанием на самые разнообразные темы, среди которых не последнее место занимала и Япония. У именитого гостя позднее поинтересовались его мнением об английском государственном деятеле. «Удивительный человек, — ответил тот. — Поистине удивительный человек! Он, кажется, знает абсолютно всё на свете — за исключением Японии. О Японии он не знает ровным счетом ничего».

Специалист в узкой области всегда способен обнаружить бреши в познаниях «универсального специалиста» по данному вопросу. Но стоит заметить, что, подобно практически любой другой яркой черте американского характера, это американское стремление стать универсальным специалистом — эта тяга ко всеобщей культуре и всезнанию — является по сути своей англосаксонской, или английской, чертой. Немец может довольствоваться тем, что всю жизнь кропотливо ковыряется в одной маленькой щели. Француз (позвольте мне повторить: я прекрасно сознаю, что любые национальные обобщения хромают) с легким сердцем отмахнется при помощи «ля-ля-ля» от целых областей знания, которые ему неинтересны. Но и все англичане, и все американцы стали бы Кричтонами и Сидни, если бы могли. И — возможно, руководствуясь принципом «на воре шапка горит» — хотя человек эпохи Возрождения является идеалом для обоих народов, каждый из них одинаково подозрительно относится к интеллектуальной округлости (у другого лица), кажущейся чересчур завершенной.

Американцы любят повторять эту историю о мистере Гладстоне, когда заходит разговор об английской культуре.

Американец, как правило, лучший лингвист, чем англичанин — иными словами, он быстрее схватывает современный язык и склонен говорить на нем с лучшим акцентом. «Никогда не доверяйте англичанину, который говорит по-французски без английского акцента», — изрек принц Бисмарк; и это замечание, сколь бы несправедливым оно ни казалось по отношению к какому-нибудь отдельному человеку, демонстрировало проницательное понимание английского характера. Всегда следует принимать в расчет тот факт, что существуют десятки, а возможно, и сотни тысяч англичан, говорящих на хиндустани, пушту или языке любого из сотен отдаленных племен, с которыми империя ведет дела, в то время как американец не имел контактов с другими народами, которые требовали бы знания какого-либо языка, кроме собственного, если не считать скромного применения испанского. Но что касается европейских языков, то англичанин, находясь в более или менее постоянных и близких отношениях с каждым из европейских народов, был до того уверен в собственном превосходстве над каждым из них, что ему казалось куда более уместным, чтобы они учили его язык, чем ему утруждать себя изучением их наречий. При любых обстоятельствах разве не очевидно, что каждому из европейских народов легче научиться говорить по-английски, чем англичанину — выучить восемь европейских языков с восемьюдесятью разномастными диалектами?

Когда англичанин всё же учит иностранный язык, чаще всего это делается в литературных или академических целях, а не для разговорной практики (за исключением французского в определенных кругах). Американец же, не нуждавшийся в языках в прошлом и сталкивающийся ныне с остальным миром, видит, что в Европе есть три-четыре языка, которые крайне желательно знать хотя бы в коммерческих целях; а язык, изучаемый для коммерческих целей, должен быть освоен разговорно и идиоматически. Американца не отвлекает необходимость учить санскрит или какой-либо из многочисленных более или менее примитивных языков, которые определенная часть англичан обязана освоить ради поддержания имперских дел. Его зрение не затуманивается и оттого, что все европейские языки свалены, так сказать, в кучу прямо перед ним на слишком близком расстоянии. Он способен различить, какие языки являются главными или желанными для его целей; и подрастающее поколение американцев учит эти языки более повсеместно и практично, чем подрастающее поколение англичан.

И все же мы еще не пересекли эту трясину; — и возможно, сколь бы превосходящими по глупости ангелов мы ни были, нам и не следует делать это при дневном свете. Мы обрели в худшем случае лишь небольшую точку опоры: насыпали холмик высотой с Писгу, с которого открывается далёкий вид на то, что лежит по ту сторону болота, пусть даже мы порой принимали какие-то миражи и блуждающие огни за твердую почву и реальные ориентиры.

Устремления и идеалы двух народов принципиально схожи; не столь уж велика и разница — вопреки тому, что кажется на первый взгляд, — в их методах достижения этих идеалов и воплощения этих чаяний, пусть даже американец пользуется определенными инструментами (он называет их современными, тогда как англичанин предпочитает говорить «новомодные»), к которым руки англичанина не привыкли. Вполне естественно, что английская нация, обладающая столь гораздо более долгим прошлым, находится под его влиянием в большей степени, чем американская. Естественно и то, что американец, осознающий, что его национальный характер только что сформировался из небытия и перед ним лежит всё будущее, смотрит в настоящее и будущее куда пристальнее англичанина.

Англичанин предпочитает обращаться почти исключительно к изучению древности — искусства, философий и литературы прошлых эпох — как к фундаменту своей работы, и оттуда двигаться дальше в строго британских границах. Американец же стремится впитать лишь столько из мудрости и вкуса древности, сколько необходимо для осмысленного постижения мирового искусства, мировых философий, мировой литературы сегодняшнего дня, после чего, заимствуя всё, что ему угодно, из каждой этих областей, он старается на таком фундаменте выстроить нечто превосходящее любое из них. В Америке немало ученых и студентов, которые предпочли бы видеть соотечественников менее спешащими в своем движении вперед. В Англии же хватает мыслителей и педагогов, которые утверждают, что английская ученость и подготовка чересчур увязли в прошлом и было бы лучше, если бы Англия шире глядела за рубеж и уделяла больше внимания условиям современной жизни — тем условиям, с которыми её молодежи предстоит столкнуться в грядущем поколении.

Если бы американца спросили, какой из двух народов более культурен, обладает более широким кругозором, он, вероятно, ответил бы: «Вы, ребята, в этой игре дольше нас. У вас больше опыта в этом деле; но мы верим, что наш сырьевой материал ничуть не хуже вашего, а механизм — чертовски лучше. К тому же мы целеустремленнее и крутим этот механизм усерднее вас. Может, мы пока и не выдаем столь качественный товар — а может, и выдаем. Но уж в чем можно быть абсолютно уверенным, так это в том, что если не выдаем пока, то обязательно выдадим».

Обычным показателем степени культурности любого народа служит его повседневная речь — язык, на котором он говорит; однако и здесь, рассматривая Америку с британской точки зрения, мы должны проявлять осторожность, иначе мы рискуем попасть в ту же ловушку, что подстерегает нас при попытке судить о Соединенных Штатах по их газетам. Во-первых, следует признать право любого народа изобретать новые формы словесной валюты для удовлетворения потребностей своего разговорного оборота. Было время, когда американизмы в речи осуждались в Англии именно за то, что они американские. Когда столь многие американизмы десятилетней давности сегодня прочно вошли в ежедневную речь даже образованных англичан, в наши дни было бы издевательством выдвигать подобные претензии. Заглядывая глубже, мы, несомненно, обнаружим, что образованный англичанин говорит сегодня с большей точностью, чем образованный американец. Образованный англичанин изъясняется на языке того слоя, который я уже назвал классом публичных школ и университетов. Но в то время как англичанин говорит на языке этого слоя, американец говорит на языке всего народа. Это, конечно, не совсем верно, поскольку в Соединенных Штатах существуют градации речи, но это верно относительно — верно для целей сравнения с ситуацией в Великобритании. Англичанин может быть удивлен количеством солецизмов, совершаемых в ходе часовой беседы зажиточным жителем Нью-Йорка, с которым он повстречался в обществе джентльменов в Англии. Пожалуй, еще больше его удивило бы то, что простой механик с Дальнего Запада допускает их не больше. Язык образованных англичан — это вовсе не язык масс; и дело здесь не только в акценте, но и в формах, во вкусе, в грамматике и в самом мышлении. Если бы в Англии обеспеченные и благородные классы вели коммерческие дела только между собой, для их нужд, вероятно, хватило бы денежного обращения, состоящего исключительно из золота и серебра; медь вводится в монетную систему для удовлетворения потребностей бедняков. Американская речь содержит свои медные элементы по той же причине — чтобы каждый мог иметь с ней дело, давать и получать сдачу в этих терминах. Мы имеем дело с тем же самым фактом, с которым сталкивались и ранее: большей однородностью американского народа — нивелирующей силой (за неимением лучшего термина) демократии.

Англичанин может возразить — и вполне справедливо, — что раз образованный человек обязан включать в свою речь слова, фразы и формы, необходимые для общения с простонародьем, то нет никаких причин не уметь резервировать эти формы и фразы исключительно для общения с этим самым простонародьем. Джентльмен не расплачивается медными монетами за долг, проигранный за карточным столом другу. Почему же образованный американец не может сохранить свою серебряную и золотую речь для образованных ушей? Всё это справедливо. В Соединенных Штатах есть люди, которые говорят с точностью, не уступающей требованиям самых взыскательных английских пуристов, но они не отгорожены, подобно англичанам, рамками определенного класса; в то время как общая речь американского народа, используемая большинством тех, кто в Англии попал бы внутрь этого огороженного пространства, гораздо более небрежна по форме и фразеологии, чем речь образованных англичан. Можно возразить, что она гораздо менее небрежна, лучше и несравненно более единообразна, чем любая из бесчисленных форм речи, используемых различными низшими классами в Англии, — и это правда. Уровень речи в Америке выше; но речь образованных и зажиточных слоев в Англии в целом значительно лучше. Всё это, однако (что является банальным общим местом), можно признать, но пусть образованные американцы и используют более испорченную речь, чем образованные англичане, суть в том, что отсюда небезопасно выводить заключение об ущербности американской культуры; ведь американец использует свою речь для иных, более широких целей, чем англичанин. Различные американские классы — точно так же, как они одинаково одеваются, читают одни и те же газеты и журналы и, в известных пределах, едят одну и ту же пищу — говорят на одном и том же языке. Несправедливо сопоставлять этот язык с тем языком, на котором в Англии изъясняются исключительно образованные классы.

Но что является бесконечно более масштабным фактом — убожество американской речи по сравнению с английской ежедневно и стремительно исчезает. Двадцать лет назад практически вся американская речь резала слух образованных англичан своей провинциальностью. Сегодня это далеко не так; и самое интересное заключается в том, что это изменение произошло вовсе не в результате перемены одной лишь американской дикции. Изменились и англичане. В какой бы степени ни улучшилась американская речь, совершенно очевидно и то, что английская речь стала гораздо менее точной — гораздо менее единообразной среди образованных и «джентльменских» классов, — и английский слух стал, как следствие, менее требовательным.

По мере постепенного стирания классовых различий в Англии — или, вернее, размывания границ, отделяющих один класс от другого, — множество людей сходят сегодня за «джентльменов» в Англии, хотя тридцать пять лет назад они и помыслить не могли (и их отцы уж точно не помышляли) о том, чтобы числиться среди особ благородного происхождения. Этот факт может быть как благом, так и злом; но одним из его следствий стало то, что новички, прорвавшиеся в вышестоящие круги, принесли с собой речь своих прежних сотоварищей, так что теперь в номинально вежливых кругах можно услышать такие интонации, речевые формы и точки зрения, которые были бы абсолютно немыслимы в молодости людей, чей возраст сегодня не превышает среднего.

Было время, когда одежда сразу выдавала человека из высшего общества. Это различие начало уходить в прошлое с исчезновением шелка, рюшей и париков из мужского костюма. Еще целое столетие шибболеты голоса и манер сохраняли свою силу. Но теперь и они уходят; и в результате английская речь образованного класса стала менее точной и менее единообразной. Тот же самый язык теперь общ для большей доли населения. В те дни, когда почти все члены образованного общества — мы говорим только о мужчинах, ибо в те времена в счет шли только они — прошли через ту или иную из одних и тех же «семи великих публичных школ» (назвать которые правильно сегодня не сможет и один выпускник публичной школы из ста) и через один или другой из тех же двух университетов, они сохраняли для употребления между собой на протяжении всей последующей жизни речевые формы, крылатые фразы и классические аллюзии, бывшие в ходу в их школьные и студенческие годы. Это было речевое масонство, в которое посторонний не мог проникнуть. Сегодня, когда и четверти членов тех же кругов не учились ни в одной из тех самых семи школ, и половины — в тех же университетах, когда по меньшей мере четверть вообще не посещала никаких признанных классических школ, сохранение подобного масонства невозможно. Существовала сотня заезженных классических цитат (не то чтобы великое свидетельство учености, но сделанных шутливо-привычными благодаря старым школьным программам), которые наши отцы могли безопасно использовать в любой случайной компании своего привычного круга, однако даже самые знакомые из них сегодня стали бы рискованным экспериментом в светской беседе. Они исчезли из обычного разговора еще более полно, чем из дебатов Палаты общин. И это лишь типичный пример изменений, постигших образованную английскую речь, — изменений, которые мы можем оплакивать или приветствовать. Возможно, печально, что английский джентльмен говорит в менее литературной форме, чем тридцать лет назад, но эта утрата может многократно перевешиваться тем фактом, что столь значительно большая доля людей говорит на том же языке, что и он, — не столь изысканном, каким он был некогда, но существенно лучшем, чем тот, к которому большинство пользующихся им сегодня могли бы тогда приспособить свои губы. По меньшей мере немногие англичане согласились бы с мнением, будто это свидетельствует об упадке культуры в Англии — о том, что народ стал более невежественным или менее образованным. Проводить аналогичные выводы в отношении американского народа вряд ли целесообразно.

История, хорошо известная большинству англичан, связана с человеком, который, прибыв на станцию Ватерлоо, чтобы сесть на поезд, зашел в буфет выпить чашку кофе. В спешке он пролил кофе на манишку своей рубашки и тотчас же разразился безудержной бранью в адрес «этой проклятой Лондонской и Юго-Западной железной дороги».

Американский вариант или продолжение этой же истории повествует о жителе Восточного побережья, который приближался к Солт-Лейк-Сити пешком и присел отдохнуть у дороги. По несчастливой случайности он опустился прямо на муравейник. Вскоре он поднялся, проклиная «сладострастный мормонский город», и снова повернул на восток, оставшись ненавистником мормонов до конца своих дней.

Не менее нелогичен знакомый мне англичанин, который, проведя около трех недель в Соединенных Штатах, презирает этот народ и все его институты почти исключительно (хотя определенную роль здесь сыграл и грохот поездов надземной дороги в Нью-Йорке) из-за того, что, как он обнаружил, они называют словом «малиновка» то, что он именует «проклятой громадной птицей изряда дроздовых». Почти каждый английский гость в Соединенных Штатах поначалу испытывал раздражение, обнаружив этот или какой-либо схожий факт; однако из-за этого вовсе не обязательно ненавидеть американский народ, выражать презрение к его искусству и литературе и преуменьшать его торговое величие и все великолепие его истории. Англичанам следовало бы скорее одобрять то, что первые колонисты перенесли на объекты своего нового окружения заветные наименования хорошо знакомых вещей с родины. Это показывает, что они несли с собой в дикие места затаенную в сердцах любовь к английской тропинке и живой изгородли и стремились смягчить суровость нового окружения, находя среди обычных диких созданий те знакомые птицы и цветы, которые стали им дороги в далеких мирных английских деревнях.

Мы не будем теперь снова топтаться на исхоженных тропах различий в фразеологии двух народов, которые служили столь благодатным источником «впечатлений» для сменяющих друг друга поколений английских гостей в Соединенных Штатах, поскольку это выглядит абсурдно, когда такие слова, как «кар» (вагон), «стор» (магазин), «сайдволк» (тротуар) и «элеватор» (лифт), стали общим местом в устах каждого лондонского кокни; нет здесь нужды и вновь блуждаиь в лабиринтах избитой дискуссии о том, в какой мере особенности современной американской речи представляют собой лишь хорошие старые английские формы, уцелевшие в Новом Свете после того, как они исчезли в своих исконных местах. Однако эта тема заслуживает упоминания именно потому, что ее обсуждение стало почти абсурдным, — поскольку в результате процесса, происходившего, как мы уже говорили, по обе стороны океана одновременно, сами различия исчезают, языки двух народов сближаются и вновь сливаются. Два потока, на которые разделился ручей, вытекавший из того первоначального источника английского языка, сближаются и, по сути, уже настолько близки, что пройдет совсем немного времени, и слово «американизм» применительно к языковой особенности перестанет употребляться в Англии. «Янки тунг» (гнусавый акцент янки) и «сильный английский акцент» просуществуют в каждой из двух стран еще некоторое время, но письменный и разговорный язык двух наций станет — и уже почти стал — единым, и английские гости в Соединенных Штатах лишатся одного благодатного источника впечатлений.

Этот процесс шел в обеих странах, но в весьма различных формах. И это представляется мне исключительно знаменательным фактом. В Америке язык народа постоянно и неуклонно стремится к улучшению, и эта тенденция, как следует заметить англичанам, является результатом осознанного и преднамеренного стремления самого народа к совершенствованию. На этом едва ли не стоит настаивать самым решительным образом.

Большинство «американизмов» в речи по своему происхождению были простыми провинциализмами — способами выражения и произношения, которые возникли беспрепятственно в изолированных общинах разрозненного народа. Они росли вместе с ростом общин, пока не начали угрожать окончательным укоренением в языке нации. Соединенные Штаты больше не являются страной изолированных и разрозненных общин. После Гражданской войны, отчасти как следствие оной, но еще в большей степени как результат сплочения всей страны благодаря созданию американской железнодорожной системы и последовавшему за этим резкому усилению тесноты общения между всеми частями, у народа развилось новое чувство национального единства. Англия видела революцию в своих средствах связи, когда железные дороги вытеснили дилижансы и когда была учреждена песочная почта, однако никакая революция не сравнима с той, что произошла в Соединенных Штатах в нынешнем поколении. До 1880 года — фактически вплоть до 1883 года — Портленд в штате Орегон находился едва ли дальше от Портленда в штате Мэн, чем Кейптаун от Ливерпуля сегодня, а неудобства путешествия из одного города в другой были несравнимо большими. Теперь они ближе друг к другу в моральном отношении, чем Лондон и Абердин, поскольку нигде между Атлантикой и Тихим океаном не существует такого осознания расового различия, какое отделяет шотландцев от англичан.

Работа по федерализации, начатая первоначальными тринадцатью колониями, еще не завершена, поскольку индивидуальность отдельных штатов обречена все непрерывнее растворяться — пока в конечном счете почти не исчезнет — в федеративном целом; однако можно сказать, что за последние двадцать пять лет и только теперь американский народ стал поистине единым — сущностью, осознающей свое единство и свое торговое величие в этом единстве, мыслящей общие мысли, участвующей в общих устремлениях и говорящей на общем языке. В этот язык вначале вобрались, как уже говорилось, особенности, местные обороты и провинциализмы, которые неизбежно возникали в различных уголках в дни отсутствия связи. Но в точности те же причины — освоение страны, строительство железных дорог, развитие природных ресурсов, — которые способствовали объединению и заложили основы величия, породили вместе с богатством и досугом новые устремления у народа. Стремление к искусству и литературе и тому, что мы назвали всеобщей культурой, не было новым ростком, но являлось инстинктом, унаследованным от первоначального английского корня. Оно несомненно подхлестывалось моральным подъемом народа в результате Гражданской войны, но, как мы уже видели, некоторое время после окончания этой войны все силы народа неизбежно отдавались материальным вещам. Лишь с завершением залечивания ран этой войны и с почти одновременным освоением последних крупных пустошей страны люди получили свободу тянуться к вещам нематериальным и эстетическим; и лишь с притоком богатства, который опять-таки породили те же причины, появилась возможность удовлетворять тягу к этим вещам. И в жажде самосовершенствования и саморазвития, вновь пробужденной и впервые поистине национальной, одним из предметов, к которым народ обратился с характерной серьезностью, стало улучшение общего языка. Нация целеустремленно и решительно взялась за очищение своего языка и предотвращение его дальнейшей порчи.

Движение за «упрощение» орфографии может вестись в направлении очищения, а может и не вестись, однако будет замечено, что само это движение не могло бы возникнуть без национального стремления к совершенствованию. Американская речь теперь является языком окрепшей и великой нации; и ей нельзя позволять сохранять неадекватности и разговорные излишества, которые, пожалуй, не были невыносимы в диалекте какой-либо местности в те времена, когда эта местность имела лишь ограниченные связи с другими частями страны. Эта попытка очистить общую речь является осознанной, открытой и находит сочувствие во всех частях страны в равной мере.

Когда в ведущей американской газете в наши дни обсуждается какой-либо вопрос литературной или грамматической формы, доминирующей нотой звучит пуризм более строгий, чем тот, который обнаружится в аналогичном обсуждении в Англии. Во многих редакциях американских газет правила «стиля» запрещают использование определенных слов и фраз, которые принимаются без вопросов в лучших лондонских изданиях. Конечно, всегда существовали круги — как, по общему признанию, в Бостоне и вокруг него, так и, менее явно, но не менее истинно, в Филадельфии и Нью-Йорке, — где письменная или устная речь отличалась столь же щепетильной формой и грамматикой, как и в самых ученых кругах Великобритании. Эти круги соответствовали тому, что мы назвали английским классом государственных и университетских школ, и они, точно так же как и он, не говорили на общем языке своей страны. Лишь теперь народ в целом сознательно стремится к возвышению этой общей речи.

В Англии, с другой стороны, происходящий процесс был совершенно непроизвольным и до сих пор остается практически полностью неосознанным.

До сих пор мы говорили лишь об одном факторе этого процесса, а именно о происходящей демократизации английского народа и стирании границ между классами. С этим взаимодействуют и другие силы. Точно так же как самые воспитанные люди могут позволить себе в определенных случаях быть небрежнейшими в манерах, точно так же как лишь старинная аристократия способна безрассудно относиться к характеру новых знакомых, которых ей угодно приблизить, вполне возможно, что человек с прекрасным образованием, уверенный в своей безупречности и совершенно потерявший бдительность, легче впитывает в повседневную речь штампованные фразы и даже солецизмы, чем полуобразованный человек, который вечно настороже, опасаясь оступиться. У американца есть привычка писать, образно говоря, со словарем под локтем и грамматикой в пределах досягаемости. Мало найдется образованных англичан, которые не считали бы собственный авторитет — авторитет, почерпнутый из школьного и университетского образования, — выше авторитета любого словаря или грамматики, особенно любого американского. Так получилось, что, в то время как тенденция американского народа неуклонно ведет к большей точности и правильности письменной и разговорной речи, английская тенденция столь же неуклонно движется в сторону растущей распущенности; и пока американец сурово и добросовестно трудился, выпалывая неадекватности из своего языка, британец легкомысленно усваивал эти самые неадекватности. Очевидно, что подобная двоякая тенденция не может продолжаться долго без того, чтобы пропа между качеством соответствующих языков заметно не сузилась.

Американские писатели, которые ныне занимают места в штатах лондонских изданий, всецело заслуживают своего положения. Они заслужили его и удерживают благодаря своей способности добывать новости и блеску описательного мастерства. Они обладают тем, что описывается как «газетные способности» в противоположность «литературным способностям». Тем не менее остается фактом, что в большинстве газетных редакций «материал» этих авторов допускается в печать с таким иммунитетом от вмешательства со стороны редактора или корректора, который десятилетие назад был бы невозможен ни в одном лондонском офисе. Таким образом, британская публика, не будучи предупрежденной и ничего не подозревая, ежедневно впитывает за завтраком, а также в утренних и вечерних поездах американский газетный английский язык, который является продуктом английских газетных редакций. Мы не утверждаем сейчас, будто этот английский язык хуже того, который публика могла бы получить от того же слоя английских писателей, однако сам этот факт заслуживает внимания. Я не готов согласиться с мистером Эндрю Лэнгом в том, что английский писатель обязательно заслуживает порицания, если он «в серьезной работе без необходимости вводит в наш язык американскую фразу». Подобные заимствования, сколь бы излишними они ни были, могут существенно обогатить язык, и я бы, даже с позволения мистера Лэнга, распространил ту же свободу и на введение шотландизмов.

Более важным предметом для рассмотрения является нынешнее состояние законов о защите авторских прав в обеих странах. Английские издатели прекрасно понимают, почему порой бывает дешевле или, учитывая все условия в совокупности, выгоднее набирать в Соединенных Штатах, а не в Великобритании произведение выдающегося английского романиста и выпускать английское издание в печать с дубликата комплекта американских стереотипных матриц. С другой стороны, скорее исключением является ситуация, когда роман или любая книга американского автора набирается в Англии для публикации в обеих странах. В целях приведения текста таких книг в соответствие с требованиями английских читателей ведущие американские издатели практикуют выделение одного из отделов своих наборных цехов под набор по английскому стандарту с использованием корректорами английского словаря. Однако случается, что внимание этих корректоров к задаче обеспечения английского текста ограничивается лишь несколькими типичными примерами, такими как написание слова «colour» с буквой «u» и проверка того, чтобы слово «centre» не появлялось в виде «center», в то время как все то, что составляет самую суть американского стиля по сравнению со стилем английским, пропускается без сопротивления и без изменений.

Подобный результат, несомненно, неизбежен в случае произведения американского писателя, у которого есть собственное представление о литературном выражении и собственный стандарт того, что составляет литературный стиль, но получающийся в итоге текст не редко дает повод для критики со стороны английских рецензентов и вызывает некоторое чувство досады у образованных английских читателей.

Что касается книг английских авторов, набираемых в американских типографиях, то здесь, разумеется, не возникает вопроса о модификации стиля или формы выражения, однако и в них, как уже отмечалось, корректорам не всегда удается полностью устранить американские формы правописания.

Английский издатель, даже если он лично просматривает книгу в том виде, в каком она окончательно выходит из его рук (а в большинстве случаев, прочитав ее один раз в рукописи, он отказывается перечитывать страницы вторично, довольствуясь беглым изучением деталей вроде «colour» и «centre»), нередко остается недоволен, но менять что-либо в тексте уже поздно, и ему остается лишь выпустить томик в свет. В случае книг, отпечатанных в Англии с матриц, изготовленных в Америке, читателя вообще ничто не предупреждает; тогда как в случае книг, переплетенных в Англии с листов, отпечатанных непосредственно в Соединенных Штатах, нет ничего такого, что читатель мог бы заметить; и в девяти случаях из десяти англичанин даже не подозревает, что читает что-либо иное, кроме английской книги. Критик может понять, а человек, проживший долгое время в Соединенных Штатах и умеющий распознавать особенности американской речи, непременно поймет, но они, разумеется, составляют весьма малочисленный класс в обществе; и когда остальная часть публики постоянно читает американские тексты без малейшей мысли о том, что они отличаются от английских, вряд ли удивительно, что американские формы речи день ото дня все шире проникают в английский язык. Поистине удивительно то, что органы просвещения оказались готовы принять и использовать в английских школах множество американских учебных пособий, несущих в себе американские речевые формы и американское правописание.

Мораль или разумность английских законов об авторском праве в данный момент не обсуждаются, однако по моему личному мнению (которое, как я полагаю, разделяет каждый англичанин, уделивший этому вопросу хоть какое-то внимание), вовсе не из соображений литературной критики или каких-либо канонов вкуса, но исключительно как вопрос фунтов, шиллингов и пенсов для Англии и ради обеспечения дополнительной занятости британских рабочих, законы об авторском праве нуждаются в не менее радикальных и срочных поправках, чем английские почтовые законы. Однако нас здесь занимает то, какое влияние оказывает нынешнее состояние этих законов в качестве одного из сопутствующих факторов, которые совместно работают над уменьшением разницы, некогда столь широкой, а ныне столь узкой, между американским и английским языками.

Не может быть никаких сомнений и относительно исхода этого двоякого процесса, если ему позволить продолжаться бесконечно, действуя в Англии в направлении демократизации и американизации речи, а в Америке — в направлении более высокого стандарта вкуса, основанного на более ранних английских литературных образцах. Два потока, некогда расходившиеся, а ныне столь тесно сливающиеся, встретятся; но продолжат ли они течь в одном русле? Или те же тенденции сохранятся, так что потоки пересекутся и снова разойдутся, заняв противоположные позиции?

Спустя сто лет отныне, когда в результате очевидно неизбежного роста Соединенных Штатов в богатстве, могуществе и влиянии их язык и все прочие институты станут пользоваться высочайшим уважением, возможно ли, чтобы лондонцы стали яростно отстаивать свое право говорить на более чистом американском языке, чем сами американцы, — точно так же, как многие американцы сегодня утверждают, будто их речь ближе к языку елизаветинской Англии, чем речь современных англичан? Возможно ли, что лишь в общенародном языке англичан филологи смогут обнаружить сохранившиеся колоритные, добрые старые американские слова и фразы последних десятилетий девятнадцатого века — периода, который станет для американской литературы тем же, чем елизаветинская эпоха является для английской? Это, конечно, может показаться абсурдным, но уже сейчас существуют определенные отдельные американизмы, которые давно находятся под запретом во всех уважаемых редакциях Соединенных Штатов, однако используются беззаботно и без каких-либо комментариев в лондонских ежедневных газетах.

В очередной раз представляется необходимым принять предосторожности, дабы меня не истолковали так, будто я сказал больше, чем сказал на самом деле. Было бы просто неуместно претендовать на вынесение общего суждения об уровне культуры или достижений двух народов во всех областях искусства и усилий; и максимум того, что может сделать отдельный человек, — это взять такие единичные примеры, почерпнутые из одной или другой стороны, которые могут послужить в конкретных вопросах некоторого рода эталоном для измерения. То, что я стремлюсь донести до среднего английского читателя, разумеется, вовсе не впечатление какой-либо неполноценности англичан, а лишь тот факт, что нынешняя оценка американцев со стороны англичанина выглядит почти гротескно неадекватной.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[214:1] Мистер Арчер, как я обнаружил, приводит эту прелестную историю: «Мой друг вернулся из короткой поездки по Соединенным Штатам, заявляя, что ему категорически не понравилась эта страна и он больше туда никогда не вернется. Расспросы о причинах его недовольства не выявили никаких более определенных или убийственных обвинений, кроме того, что „они“ (собирательное местоимение, призванное охватить весь американский народ) вешают его брюки вместо того, чтобы складывать их, — или наоборот, ибо я достаточно невежественен, чтобы не помнить, какой именно процесс является ортодоксальным».

[215:1] Но я не могу удержаться от того, чтобы не отметить свое удивление при обнаружении у Бена Джонсона фразы «to have a good time» (хорошо провести время), употребленной именно в том значении, в котором американская девушка использует ее сегодня, или при узнавании от Маколея, что епископ Купер во времена королевы Елизаветы говорил о «platform» (платформе) в ее точном современном американском политическом значении.

[220:1] Хотя стоит отметить, что несравненно лучший словарь английского языка из всех созданных на сегодняшний день является американским.

ГЛАВА IX

ПОЛИТИКА И ПОЛИТИКИ

«Англо-американский» голос — Лучшие люди в политике — Что означает политика в Америке — Где заводится коррупция — Опасность в Англии — Президентская номинация на продажу — Покупка законодательства — Могло ли это случиться в Англии? — Достопочтенный олдермен — Налоги, пока вы ждете — Угрозы, которых избегает Англия — Моральность Конгресса — Политическая коррупция и ирландцы — Демократы и республиканцы.

Американскому народу следует сердечно ценить англичан, приезжающих жить в Соединенные Штаты, хотя бы по той причине, что они никогда не организовывались в политических целях. На каждых выборах по всему пространству Соединенных Штатов то и дело слышишь об ирландском голосе, немецком голосе, скандинавском голосе, итальянском голосе, французском голосе, польском голосе, еврейском голосе и многих других голосах, каждый из которых представляет клиентелу, которую необходимо умиротворять или ублажать. Но еще никто никогда не слышал об английском голосе или об «англо-американском» элементе среди населения. Дело вовсе не в том, что англичанин, независимо от того, является он натурализованным американцем или нет, не проявляет к политике страны столь же живого интереса, как выходцы из любой другой нации; напротив, он несравненно лучше подготовлен к тому, чтобы проявлять этот интерес осмысленно. Но он играет свою роль так, будто участвует в политической жизни собственной страны, руководствуясь ровно теми же соображениями, что и окружающие его американские избиратели.

Отдельный ирландец или немец часто гордится тем, что в политических вопросах отделяется от людей своей крови и голосует «как американец». Англичанину и в голову не приходит поступать иначе. Ирландец и немец часто хвастаются, или же вы услышите, как за них утверждают, будто они быстро ассимилируются и что «со временем» или «во втором поколении» они становятся хорошими американцами. Англичанину не нужна ассимиляция; он чувствует себя чуть ли не с первого дня своего приезда (при условии, что он приехал жить, а не в качестве туриста) единым по сути и цвету с окружающими его людьми. Нередко он бывает даже разсадован тем, что окружающие, помня о его английском происхождении, кажутся ожидающими от него настроений «иностранца», которых он совершенно не испытывает.

Правда, во время моего проживания в Америке ко мне не раз обращались отдельные лица или комитеты с приглашениями присоединиться к какому-нибудь предлагаемому политическому объединению англичан, «чтобы заставить считаться с нашим весом»; но, отдавая должное тем, кто выступал с подобным предложением, следует сказать, что это всегда становилось результатом раздражения в те моменты, когда феенизм был особенно развит поблизости либо когда представители других национальностей изо всех сил старались посеять неприязнь между Великобританией и Соединенными Штатами. Мысль организовываться так, как организуются члены других национальностей, исключительно ради участия в партийной добыче, полагаю, никогда серьезно не рассматривалась никем из англичан в Америке; хотя имеется множество общин, где их голос вполне мог бы дать им перевес сил. Как правило, было бы легче обнаружить — скажем, в Чикаго — южанина, прожившего на Севере десять лет, чем англичанина, прожившего там же тот же самый срок. Угадать партийную принадлежность южанина определенно было бы надежнее.

Представления англичан в Англии об американской политике весьма туманны. У них есть общее понятие о том, что в Америке происходит масса политических событий, что они в основном коррумпированы и что «лучшие люди» не проявляют к этому никакого интереса. Что же касается последнего утверждения, то оно верно лишь отчасти или в отдельных местах и совершенно неверно в том смысле, в каком его понимает англичанин.

Слово «политика» означает две совершенно разные вещи в Англии и в Соединенных Штатах. Понимая это слово в его английском значении, совершенно неверно утверждать, будто «лучшие люди» в Америке не проявляют к политике по меньшей мере столь же сильного интереса, каковой «лучшие люди» проявляют в Англии. Выбирая в качестве представителя «лучших людей» Америки любого гражданина, выдающегося в своей конкретной общине — капиталиста, землевладельца или «владельца недвижимости», банкира, промышленника, юриста, президента железной дороги или кого бы то ни было еще, — мы увидим, что этот человек обычно проявляет весьма активный интерес к политике, причем не только национальной политики, но также политики своего штата и муниципалитета. Известно, что он является оплотом той или иной партии; он щедро жертвует собственные средства и средства своей фирмы или компании в партийную казну; с ним консультируются местные комитеты, и он советуется с ними; представители национальных комитетов или из других частей штата обращаются к нему за информацией; он самым тесным образом интересуется назначениями на политические посты из своего региона; он посещает публичные собрания и принимает у себя дома приезжих ораторов; насколько это благоразумно (а порой и гораздо дальше), он старается своим примером или наставлением влиять на голоса и образ мыслей тех, кто находится у него в подчинении. Шансы на то, что он будет отправлен в Конгресс или Сенат, станет министром кабинета, будет назначен на дипломатическую миссию или примет должность в какой-либо комиссии общественного характера, во многом выше, чем у человека с соответствующим положением в Англии. Далеко не уклоняясь от интереса к политике, как англичане понимают эту фразу, он обычно выступает энергичнейшим и ценнейшим сторонником своей партии.

Но — и в этом вся суть — политика в Америке включает целые пласты политической работы, которые почти не осмысляются в Англии. Когда английскому гостю в Соединенных Штатах говорят, что «наши лучшие люди не желают интересоваться политикой», это обычно происходит в кабинете финансиста или за модным обеденным столом в Нью-Йорке либо каком-то другом из крупных городов. Этим стремятся донести то, что «лучшие люди» не станут принимать участие в активной работе муниципальной политики или в той части национальной политики, которая приходится на городскую зону. Миллионер, человек изысканных манер и досуга не станет «снимать пиджак» и посещать первичные собрания, либо совершать обходы питейных заведений и встречаться с Таммани или «бандіей сити-холла» на ее собственном поле. На самом деле довольно удивительно видеть, как часто он все же делает это; но происходит это урывками и в ходе случайных приступов энтузиазма ради Реформы «с большой буквы Р». И какова бы ни была временная ценность этих прерывистых усилий (а они имеют большую ценность хотя бы как предупреждение «бандам», что заходить слишком далеко нельзя), в конечном счете они мало помогают против постоянной ежедневной и ночной работы членов «партийной машины», для которых этот труд означает насущный хлеб.

Я говорил, что удивительно видеть, как часто эти «лучшие люди» все же спускаются в трущобы и начинают работу с самых низов; и тенденция поступать так становится все более частой. Упрек в том, что они делают это недостаточно, не имеет сегодня той силы, что прежде. Тем временем в Англии мало жалуются на то, что те же люди не выполняют эту конкретную работу, по той прекрасной причине, что такой работы просто не существует. Было бы лишь утомительно вдаваться здесь в пространные объяснения того, почему она отсутствует. Причина кроется в различиях политического устройства двух стран — в гораздо более представительном характере правительства (или, точнее, методов избрания на должности) в Америке, в умножении числа федеральных, государственных, окружных и муниципальных должностных лиц, в большем количестве постов, включая многие сугубо судебные, которые являются выборными и замещаются партийными кандидатами, избираемыми партийным голосованием, а также в слиянии национальной и муниципальной политики по всей стране.