«Воспоминания астронома»

Я рассказал лишь о тех людях, которые служили в учреждении в пору моего поступления. До моего прихода там числилось несколько человек, ушедших ради профессорских должностей в разных концах страны. Среди них были профессора Ван Влек из Мидлтауна, а также Хедрик и Керр из Северной Каролины. Не желая оставлять у читателя впечатление, будто все те, о ком я не упомянул, остались в безвестности, замечу, что мистер Айзек Брэдфорд поднялся до поста мэра города Кембриджа, а случайные прозаические и поэтические произведения мистера Э. Дж. Лумиса были собраны в один том. [2]

Дисциплина государственной службы в конторе в то время была менее жесткой, чем в любом правительственном учреждении, о каком мне доводилось слышать. По существу, существовало негласное соглашение, что от каждого сотрудника «ожидается» присутствие в учреждении в течение пяти часов в день. Часы он мог выбирать сам, и обычно они длились с девяти до двух, причем последнее было в ту пору часом обеда в колледже и в семьях. Однако на деле работа выполнялась где и когда сотрудник сочтет нужным, и все, что действительно требовалось, — это сдать ее вовремя.

Как видно, прекрасные возможности, предоставляемые этой системой, использовались теми, кто ими пользовался, наилучшим образом — использовались так, что, боюсь, оказалось бы невозможным в любой иной обстановке. Я воспользовался ими, записавшись студентом-математиком в Научную школу Лоуренса. Я отлично помню свой теплый прием Чарльзом В. Элиотом, тьютором по математике, и Е. Н. Хорсфордом, профессором химии и, кажется, деканом школы. Новому человеку в мире света было приятно ощутить дух, с которым они меня приветствовали. Кафедры химии и инженерного дела были едва ли не единственными, имевшими тогда хоть какую-то четкую организацию. В качестве студента-математика я едва ли был обязан посещать лекции или сдавать экзамены вплоть до момента подачи документов на степень бакалавра наук. Предполагалось, однако, что я буду вести свои штудии под руководством профессора Пирса.

Столь поверхностная связь с университетом не дает мне права выступать в роли авторитетного наблюдателя его людей или его уклада. И все же с ним связано множество особенностей, которых я не встречал в печати, которые, вероятно, исчезли с прогрессом эпохи и о которых поэтому можно упомянуть. Одна из них, какой она предстает в моей памяти, — это великое разнообразие и живописность характеров, отличавшие тогда университет. Мне хотелось бы знать, реальны ли те перемены в людях, которые человеку чудятся при переходе от юности к старости, или же они зависят исключительно от точки зрения. Если мои впечатления верны, наш образовательный продольно-строгальный станок обтесывает все сучья гениальности и подводит лучших из прошедших через него людей к более или менее одинаковому стандарту. Разве сегодняшний гарвардский профессор не обещает непременно во фраке? Разве он не свободен от всякой эксцентричности? Называют ли его студенты когда-нибудь «Бенни» или «Тоби»? Бродит ли теперь по университетской лужайке хоть один «старый софист» [3]? Разве управление библиотекой не представляет собой сочетание либерализма и аккуратности? Возможен ли такой библиотекарь, как Джон Лэнгдон Сибли?

Мистер Сибли под суровой внешностью скрывал одно из самых добрых и восхитительных сердец и впоследствии стал моим близким другом. Однако наше знакомство началось с весьма неблагоприятных обстоятельств. Все вышло следующим образом: спустя всего несколько дней после зачисления в контору Морского альманаха мне потребовалась книга из университетской библиотеки, и я спросил не слишком сообразительного пожилого джентльмена в учреждении, какие формальности необходимы для ее получения.

«Просто сходите туда и скажите, что она вам нужна для Морского альманаха».

«Но в библиотеке меня не знают и уж конечно не выдадут книгу первому встречному только на том основании, что он заявит, будто она требуется для Морского альманаха».

«Вам нужно лишь произнести слова „Морской альманах“, и вы получите книгу».

Я спорил столь решительно, насколько позволяла вежливость, но в конце концов, решив, что я еще новичок в здешних правилах и предписаниях, покорился якобы превосходящим познаниям моего осведомителя и с должной долей уверенности отправился в библиотеку. Первый же сотрудник, к которому я обратился, перенаправил меня к помощнику библиотекаря, а тот, в свою очередь, — к библиотекарю. После этих формальностей, проделанных с внушительной важностью, моя уверенность испарилась, когда меня ввели в августейшее присутствие главного библиотекаря.

Мысленный образ разыгравшейся сцены, сформировавшийся за более чем сорок лет, запечатлел особу внушительной внешности, с гигантскими чертами лица и отталкивающим выражением, стоявшую на возвышении за конторкой и толкующую смущенному юноше, стоявшему перед ним, закон, регулирующий выдачу книг из библиотеки Гарвардского колледжа. Я ушел без книги, но с ценным пополнением в моих познаниях о библиотечном деле. Мы оба помнили эту встречу и много лет спустя обменивались впечатлениями о ней.

«Я считал вас самым сварливым и несговорчивым стариком из всех, кого я когда-либо видел».

«А я считал вас самым самонадеянным юнцом, когда-либо появлявшимся в библиотеке».

Одним из профессиональных принципов мистера Сибли было убеждение, что заслуживает сохранения хотя бы один экземпляр всего напечатанного. Я пытался опровергнуть его, но долгое время безуспешно. Наполовину в насмешку я предложил библиотеке корешок моей прачечной книжки. Вместо того чтобы отправить его в мусорную корзину, он сохранил его с замечанием, что прачечная книжка студента XIX века в будущем представит интерес для антиквара. В свое время я получил изящно гравированную благодарность за дар. Но в конце концов я вытеснил его с этой позиции. Ему пришлось признать, что экземпляры театральных афиш вовсе не обязательно сохранять целиком. Достаточно оставить несколько образцов.

Профессор Пирс был гораздо большим, чем просто математик. Подобно многим людям той эпохи, он страстно любил и горячо ненавидел. Не всегда удавалось угадать, какую сторону в спорном вопросе он примет; однако можно было с полным основанием ожидать, что он окажется в той или иной крайности. Как оратор и лектор он производил очень приятное впечатление — не столько внушительное или красноречивое, сколько интересное благодаря своей страстности и живости. Рассказывают, что именно поэтому его однажды выбрали для изложения позиции университетских профессоров на собрании горожан, где обсуждался какой-то представлявший для них интерес вопрос. Несколько профессоров пришли на собрание, и Пирс произнес речь. Затем поднялся местный житель и занял противоположную позицию, выразив надежду, что собрание не позволит диктовать себе этим набабам из Гарвардского колледжа. Когда тот сел, Пирс остался сидеть в безмятежном молчании, не дав никакого ответа. Когда собрание закончилось, кто-то спросил Пирса, почему он не ответил тому человеку.

«Ну как же! Разве вы не слышали, как он нас назвал? Он сказал, что мы набабы! Я так наслаждался тем, что сижу там наверху и вижу, как вся эта толпа смотрит на меня как на набаба, что не смог вымолвить против этого парня ни слова».

Первым из ведущих астрономов, с которым я познакомился, был доктор Бенджамин Апторп Гулд. Зная о его выдающемся положении, я был весьма удивлен его юношеской живостью. Его биография, будь у меня время ее пересказать, могла бы послужить хорошим уроком о тех требованиях, которые даже образованная общественность предъявляет к научному исследователю, способному выполнять самую высокую и лучшую работу в своей области. Сама щедрость и олицетворение чести, всегда готовый протянуть руку помощи нуждающемуся в ней молодому человеку, в котором он видел заслуживающего поддержки, страстно преданный своей любимой науке и служащий ей в возвышеннейшем духе, лишенный каких-либо низких побуждений, он, казалось бы, мог рассчитывать на то, что в своей карьере получит в свое распоряжение все условия, которые только способен предложить мир. Если дело обстояло не в той мере, в какой можно было бы пожелать, я вовсе не хочу сказать, что его жизнь следует считать неудачной. В чем бы результаты ни отступали от его высокого идеала, об этом приходится сожалеть скорее ради науки, чем ради него самого.

Презирая всякое притворство и шарлатанство, веря, что поощрения заслуживают лишь лучшие, он был далеко не народным человеком. Лишь немногие избранные пользовались его благосклонностью, но эти немногие вполне ее заслуживали. Я был бы далек от мысли утверждать, будто ее не заслужил никто другой. Неприкрытая манера, с которой он выражал свое отношение к любому человеку — сколь бы влиятельным тот ни был, — если он не дотягивал до установленных им высоких стандартов, никак не способствовала завоеванию симпатий даже в самых образованных кругах. По части житейской мудрости он, по крайней мере в молодые годы, казалось, не знал ничего.

Он окончил Гарвард в 1845 году в составе весьма выдающегося выпуска. Питая страсть к астрономии, он был поражен отсталым состоянием этой науки в нашей стране. Он решил посвятить свою жизнь развитию науки в Америке. Он отправился в Германию, бывшую тогда единственной страной, где астрономия развивалась в ее наиболее передовых формах, учился у Гаусса и Аргеландера и получил степень в Геттингене в 1848 году. Вскоре после возвращения он основал «Astronomical Journal», а также занял должность начальника отдела долгот в Береговой службе.

Великое несчастье его жизни и, по крайней мере временно, тяжелый удар по американской астрономии были связаны с его руководством обсерваторией Дадли в Олбани. Это учреждение было основано на средства богатой вдовы из Олбани. Лица, которым она доверила управление своим даром, принадлежали к числу виднейших и наиболее уважаемых граждан этого места. Попечители действовали мудро. Они начали с формирования консультативного научного совета в составе Баша, Генри и Пирса. Под руководством этого совета обсерватория была построена и укомплектована инструментами. Когда в 1857 году она была готова к активной работе, Гулд переехал туда и принялли личное руководство. Очень скоро донеслись слухи о разногласиях. Дело постепенно переросло в конфликт между директором и попечителями, превосходивший по своему ожесточению все, что мне доводилось встречать в мире науки или даже политики. Несомненно, все началось с самых малых причин. Политика директора не признавала никакой иной цели, кроме научной эффективности. Попечители же, как ответственные распорядители фонда, чувствовали, что у них есть определенные права в этом деле, и прежде всего право приводить посетителей для осмотра учреждения и наблюдения в телескоп. Насколько губительно предоставление подобных любезностей для непрерывной работы с инструментом, знают только астрономы; и одной из самых тягостных трудностей, с которыми сталкивается директор подобного учреждения, является достижение разумного компромисса между научной эффективностью его заведения и пожеланиями публики. Но Гулд не знал слова «компромисс». Для человека в положении попечителя было унизительно отправить какого-нибудь посетителя с разрешением осмотреть обсерваторию, а получить в ответ весть, что того приняли без должной изысканной учтивости и, возможно, даже не показали директора, а лишь ознакомили силами ассистента с правилами заведения и невозможностью попасть внутрь.

Этой искры хватило, чтобы разжечь пламя. Когда огонь набрал силу, директор вместо того, чтобы уступить, призвал на помощь научный совет. Вполне вероятно, что если бы к этим мудрым и рассудительным людям обращались на каждом шагу и следовали их советам, он подчеркнул бы свой протест отставкой. Но к моменту их привлечения дело зашло столь далеко, что совет, полагая директора формально правым в занятой им позиции и проделанной работе, счел себя обязанным защищать его. Результатом стала война, в которой оружием служили брошюры с обвинениями, оправданиями и контраргументами. О степени разгоревшейся вражды говорит тот факт, что нападки не ограничивались одним Гулдом и его администрацией, а распространялись на любое учреждение, с которым он и председатель совета предположительно были связаны. Руководство Баша в Береговой службе подвергалось высмеиванию и осмеянию. Предполагалось, что Гулд как кембриджский астроном неизбежно связан с конторой Морского альманаха и получает там высокое жалованье. Исходя из этого предположения, контора также попала под удар — с таким успехом, что статья расходов на ее содержание на 1859 год по предложению мистера Доуза была исключена из военно-морского законопроекта. О масштабах распространения пожара можно судить по тому факту, что целый тираж «Astronomical Journal», в обложке которого, как предполагалось, содержалось упоминание об этом инциденте, был отправлен из обсерватории, но так и не дошел по почте до адресатов. Гулд ничего не знал об этом, пока несколько недель спустя я не выразил ему удивления по поводу неполучения № 121. Каким образом или кем он был перехвачен, он, насколько мне известно, так и не попытался серьезно выяснить. Итогом дела стало то, что попечители отстояли свои права, силой завладев обсерваторией.

В течение моего первого года в Кембридже я сошелся со студентом выпускного курса, чью преждевременную кончину семь лет спустя я не переставал оплакивать. Это был Уильям П. Г. Бартлетт, сын весьма уважаемого бостонского врача доктора Джорджа Бартлетта. Последний приходился братом Сидни Бартлету, долгое время возглавлявшему бостонскую адвокатуру. Бартлетт был моложе меня, но его характер и окружающие обстоятельства сложились так, что он оказал на меня мощное влияние. Его мужественной и бескомпромиссной честности не было предела. Его математические способности отличались высоким уровнем, и у него не было иных амбиций, кроме как стать математиком. Если бы он начал государственную службу в Вашингтоне, и кто-нибудь заявил мне, будто он замешан в нечестном поступке, я бы ответил: «Вы с тем же успехом можете утверждать, будто он прошлой ночью поднял Капитолий и унес его на спине». То, что о ком-либо можно сказать столь громкие слова, я всегда считал иллюстрацией одного из величайших преимуществ получения высшего образования в колледже. Подлинно важными результатами я считаю не только культуру или выучку, но и знакомство с кругом людей, многие из которых займут ведущие посты в мире, — знакомство такой полноты и близости, какого никогда не удастся приобрести при иных обстоятельствах. Студент видит своих товарищей насквозь так, как никогда не сможет разглядеть человека в последующие годы.

Было, а я полагаю, и остается обыкновением у выпускников Гарварда добавлять к своим биографиям в выпускном альбоме девиз, выражающий их чаяния или жизненные взгляды. У Бартлетта он звучал так: «Люблю математику и ненавижу шарлатанство». К чему привела бы последняя составляющая в его случае, отправься он в большой мир, трудно даже предположить.

«У меня был долгий разговор с моим дядей Сидни, — сказал он мне однажды. — Он хочет, чтобы я изучал право, утверждая, что богатство, которое можно этим приобрести, и выдающееся положение, которого можно достичь, обеспечат мне более высокое место в обществе и общественном уважении, чем когда-либо сможет дать простая ученость. Но я ответил ему, что если я могу заслужить высокое уважение двадцати таких людей, как Кэли, Сильвестр и Пирс, то мне совершенно безразлично, буду ли я заметен в глазах остального мира». Подобное высказывание видного члена бостонской адвокатуры, самого выпускника Гарварда, стало первым поразительным свидетельством того, что мои взгляды на возвышенную природу астрономических исследований вовсе не разделяются обществом в целом. Одним из величайших благ, доставшихся мне благодаря Бартлетту, стало близкое знакомство с образованной и утонченной бостонской семьей.

В 1858 году мистер Ранкл основал «Mathematical Monthly», предварительно заручившись поддержкой ведущих профессоров этого предмета по всей стране. Журнал просуществовал, преодолевая множество трудностей, три года. Будучи органом для публикации исследований по высшей математике, он не мог претендовать на высокий уровень ввиду необходимости обеспечения подписки. Его задачей было поэтому пробуждение интереса к предмету у студентов и профессоров и тем самым подготовка почвы для будущего роста математических штудий среди нас. Его главной особенностью стало предложение студентам конкурсных задач, а также премий за эссе на математические темы. Первым лауреатом премии за эссе стал Джордж В. Хилл, недавний выпускник Ратгерса, представивший мемуар, в котором насквозь чувствовалась рука будущего мастера.

В общем ведении журнала Бартлетт и я, хотя и не будучи официально соредакторами, по крайней мере были помощниками. При всей простоте этого дела некоторые из наших происшествий носили интересный и, возможно, поучительный характер.

Вскоре после выхода в свет первого номера некий профессор из отдаленного штата предложил статью для публикации. Выяснилось, что важная часть этой статьи была полностью заимствована из книги английского автора Уолтона «Проблемы механики» (Problems in Mechanics), которая, как можно было предположить, была мало известна в нашей стране. Ранкл не хотел рисковать своей подпиской, оскорбив человека, занимающего влиятельное положение, если только мог избежать этого с честью для журнала. Разумеется, речь шла не о публикации статьи, а лишь о том, чтобы дать автору понять, почему мы ее не публикуем, — «мягко отказать ему».

Совет Бартлетта был характерен для него. «Просто напишите этому малый, что мы не публикуем краденые статьи. Вот и всё, что нужно сказать».

Я предложил нанести ему всё необходимое унижение, сообщив в самой мягкой из возможных форм, что мы раскусили обман. Разумеется, Ранкл предпочел этот путь и написал ему, обратив его внимание на сходство между его трактовкой темы и трактовкой Уолтона, что существенно умаляло новизну первой. Кажется, ему было предложено достать эту книгу, если возможно, и убедиться в этом самому.

С обратной почтой пришел бурный ответ. Он являлся обладателем книги Уолтона, прекрасно знал об аналогичном рассмотрении этого вопроса Уолтоном и не видел в этом никаких препятствий для публикации своей статьи. По-моему, именно он завершил свое письмо утверждением, что, хотя он и признает право редактора публиковать всё, что тому угодно, он сам, автор, слишком занят, чтобы тратить время на написание отвергнутых статей.

Выдающимся потенциальным автором оказался видный пенсильванский политик, который зачитал длинную и сложную статью перед неким учительским сообществом об арифметической задаче про поедающих траву быков; умение решать эту задачу считалось высшим признаком математических способностей среди школьных учителей в первой половине столетия. Ассоциация передала эту работу редактору журнала «Mathematical Monthly», который, полагаю, отправил ее в корзину для бумаг. Результатом стала долгая переписка, поскольку подобное разбирательство было довольно унизительным для столь выдающегося человека, выступившего перед столь почтенным собранием. Итогом дела стало то, что статья, больше напоминавшая юридический документ, чем математическое исследование, была сильно сокращена автором, а затем еще сильнее урезана редактором, пока не стала занимать всего две или три страницы журнала; в таком сокращенном виде она и была опубликована.

Время для развития математической науки среди нас еще не созрело, и любое развитие, которое могло бы произойти в этом направлении, было грубо прервано Гражданской войной. Возможно, этим объясняется любопытный факт: насколько я помню, никто из авторов-студентов журнала, за исключением Хилла, не проявил себя как математик-исследователь. Не только состояние математического образования, но и условия успеха в то время для учебника по математике ярко иллюстрируются одним из наших опытов.

Одно из ведущих издательств учебной литературы в стране выпустило весьма полную и продвинутую серию книг, написанную бывшим преподавателем по данному предмету. Они широко внедрялись в практику и были присланы в журнал «Mathematical Monthly» на рецензию. Они отличались весьма удачными иллюстрациями, возможно, хорошо подходящими для того, чтобы помочь слабо подготовленному учащемуся в начальных разделах работы, но книги для продвинутого уровня, по крайней мере, выглядели просто нелепо. Появилась рецензия, в которой указывался характер этих изданий. Доказательства никчемности всей серии были столь убедительны, что издательство полностью переписало ее с помощью более компетентных авторов. Теперь следовала самая странная часть всего этого дела. Новая серия вышла под именем того же автора, что и старая, как будто признание его полного провала никак не умаляло ценности его имени как автора.

В 1860 году в Британской Америке наблюдалось полное солнечное затмение. Лунная тень, начинаясь вблизи острова Ванкувер, пересекла континент в северо-восточном направлении, прошла через центральную часть региона Гудзонова залива, пересекла сам Гудзонов залив и Гренландию, затем, отклоняясь к югу, пронеслась над Атлантикой в сторону Испании. Поскольку это было первое затмение подобного рода, наблюдавшееся за последнее время, к его наблюдению проявили большой интерес. От лица Управления Морского альманаха я вычислил путь тени и моменты пересечения ею определенных точек. Результаты были нанесены на карту, изданную управлением. Одна экспедиция, снаряженная совместно с Американской ассоциацией содействия развитию науки, была отправлена в Гренландию. Адмирал Дэвис пожелал отправить другую — от имени своего собственного ведомства — в центральные районы континента. В качестве участников этой группы были выбраны мистер Феррел и я. По просьбе профессора Агассиса к нам присоединился один из помощников Музея сравнительной зоологии, мистер Сэмюэл Х. Скаддер. Более двадцати лет спустя мистер Скаддер опубликовал небольшую книгу, описывающую некоторые из наших приключений и проиллюстрированную набросками, показывающими жизнь экспедиции на диком Западе в то время.

Наш путь лежал из Сент-Пола через Миннесоту к Ред-Ривер Севера, оттуда на север к Форт-Гарри близ южного окончания озера Виннипег, затем через озеро и некоторое время вверх по реке Саскачеван. В Сент-Поле мы выразили свое почтение губернатору Рамзи, впоследствии сенатору от Миннесоты и военному министру. Мы были весьма удивлены тем чрезвычайным почтением, с которым местное общество относилось к некоему мистеру Бёрбанку, ведущему гражданину города и владельцу дилижансов, которые нам пришлось нанять для нашей поездки через страну. Он казался человеком, обидеть которого боялся каждый. Даже местные газеты тщательно следили за тем, что они пишут о делах, затрагивающих его интересы.

Два или три дня, которые мы потратили на сборы перед отправлением, выдались довольно скучными. На следующее утро после нашего прибытия во время утренней прогулки я увидел на холме чуть за городом большое новое здание, на котором красовалось слово «Атенеум». Бостонский Атенеум обладал прекрасной библиотекой; неужели возможно, что здесь положено начало чему-то подобному? Воодушевленный этой надеждой, я поднялся на холм и вошел в здание, которое казалось совершенно пустым. Первыми словами, бросившимися мне в глаза, были «Бар» (Bar Room), написанные над дверью. Это был просто театр, и я ушел оттуда сильно разочарованный.

Здесь к нам присоединился молодой священник-методист — Эдвард Эгглстон, — и мы вчетвером со своими инструментами и приспособлениями отправились в пятидневное путешествие по равнинам. В первый день мы частично следовали по линии проектируемой железной дороги, где были завершены земляные работы, но строительство по какой-то причине было остановлено в ожидании более благоприятного сезона. Здесь мы впервые столкнулись с городами на бумаге. Судя по тому, с каким воодушевлением кучера говорили о местах, где нам предстояло остановиться на ночлег, можно было подумать, что деревни, если не города, изобилуют вдоль нашего пути. Один пример такого города в то время будет вполне достаточен. Главным пунктом на нашем маршруте, судя по разговорам, был Брекенридж. Мы должны были добраться до него в конце четвертого дня, рассчитывая на приятную перемену после трех ночей ночевок в палатке. Мы прибыли уже после наступления темноты и с нетерпением выискивали признаки приближающегося города.

Наконец упряжка остановилась перед предметом, который при внимательном рассмотрении в темноте оказался самым примитивным строением, какое только можно вообразить. У него не было фундамента, а если стена и имела место, то ее высота составляла не более двух-трех футов. Представьте себе крышу, снятую с дома длиной в сорок футов и шириной в двадцать и положенную прямо на землю, — и вы получите отель и единственное здание, если не считать, пожалуй, конюшни, в Брекенридже в то время. Вход находился с одного из торцов. Войдя внутрь, можно было увидеть дымоход посреди здания. Пол представлял собой не что иное, как голую землю. По обе стороны от двери в мерцающем свете огня мы увидели нечто похожее на два огромных ящика. Второй взгляд показал, что эти ящики были заполнены человеческими головами и ногами. На самом деле это были кровати жителей Брекенриджа. Койки для прибывающих путешественников, если они вообще существовали, чего я точно не помню, находились в задней части дома. Кажется, эту часть занимали остальные члены группы. Я просто расстелил свое одеяло на очаге перед огнем, завернулся в него и заснул так крепко, словно это была мягчайшая кровать королевского дворца.

В Форт-Гарри нас принял губернатор Мактавиш, с которым капитан Дэвис вел некоторую переписку по поводу нашей экспедиции и который вручил нам рекомендательные письма к «факторам» Гудзонова залива, разбросанным вдоль нашего маршрута. Мы обнаружили, что остаток нашего путешествия придется совершить на берестяном каноэ. Одно из лучших судов такого класса было одолжено нам губернатором. В прошлые времена оно служило специальной яхтой для него самого или какого-нибудь высокопоставленного гостя. Ими управляли восемь метисов — людей, чьей выносливости я никогда больше не встречал.

Потребовалось три-четыре дня на подготовку всего необходимого, и этот промежуток времени, разумеется, был использован Скаддером для сбора коллекций. Он дал знать местным рыбакам, что ему нужны образцы каждого вида рыб, которые только можно найти в озере. Весьма небольшая награда побудила их к действию, и в положенный срок рыбы были доставлены натуралисту, но о ужас! — все красиво выпотрошенные и пригодные для кулинарии. Они были крайне удивлены, когда им сказали, что все их труды по потрошению улова испортили его для целей приезжего натуралиста, которому требовалось всё в точности так, как оно было извлечено из воды.

Продвижение по озеру было поистине медленным. На каноэ можно плыть только по практически гладкой воде, и мы то и дело застревали из-за штормов на каком-нибудь безлюдном острове или мысу на два-три дня подряд. Когда после многочисленных приключений, некоторые из которых казались чудом избегнутой гибелью, мы достигли реки Саскачеван, до затмения оставалось всего три-четыре дня, и стало сомнительно, успеем ли мы прибыть на место для наблюдения. Оно должно было произойти утром 18 июля, и благодаря тому, что наши люди гребли двадцать четыре часа подряд, они доставили нас на место накануне вечером.

Теперь возникла новая трудность. В сезон дождей Саскачеван затопляет низкую плоскую равнину, по которой он протекает, во многом подобно Нилу. Местность фактически ушла под воду. Мы нашли самое возвышенное место из всех возможных, вытащили наши инструменты, установили их на ящики или что попалось под руку в мелких лужах воды и спали в каноэ. На следующее утро погода была безнадежно облачной. Мы увидели лишь темноту затмения и ничего более.

Астрономы испытывают сильнейшее разочарование, когда, проехав полмира ради наблюдения затмения, из-за облаков лишаются возможности его увидеть; и всё же за этим разочарованием кроется чувство облегчения. Вы не несете ответственности за неудачу; возможно, что-то сломалось бы во время проведения наблюдений, так что они все равно сорвались бы при самой прекрасной погоде; но теперь вы освобождены от всякой ответственности. Назад ехать и рассказывать об облаках было гораздо проще, чем признаться, что телескоп расстроился в критический момент и наблюдения провалились.

По возвращении через Миннесоту у нас был случай, который я всегда помню как иллюстрацию ошибочности всех человеческих свидетельств о призраках, постукиваниях и прочих явлениях подобного рода. Мы провели два дня и одну ночь в Форт-Снеллинге. Некоторые офицеры были крайне удивлены небесным феноменом весьма необычного характера, который наблюдался последние несколько ночей. Звезда появлялась вечер за вечером, поднимаясь на востоке, как обычно, и отправляясь в свой путь на юг. Но вместо того чтобы продолжать этот путь через меридиан, как звезды неизменно делали с незапамятных времен, она поворачивала на север, опускалась к горизонту и наконец заходила возле северной точки горизонта. Разумеется, требовалось объяснение. Мои уверения в том, что в наблюдениях должна быть какая-то ошибка, не принимались, поскольку это странное движение небесного тела наблюдалось всеми ими столь отчетливо, что на этот счет не могло быть никаких сомнений. Люди, видевшие это, были вовсе не обычными необученными обывателями, а выпускниками Вест-Пойнта, которые уж кто-кто, а они должны быть свободны от оптических иллюзий. Меня с уверенностью пригласили выйти в ту ночь и убедиться воочию. Мы все стали наблюдать с величайшим интересом.

Вскоре на востоке показалась планета Марс, направлявшаяся к югу. «Вот она!» — воскликнули мы.

«Да, вот она, — сказал я. — Теперь эта планета будет продолжать свой путь прямо на юг».

«Нет, не будет, — возразили они; — вы увидите, как она повернет назад и спустится к северу».

Час за часом шло время, и по мере того как планета продолжала свое обычное движение, остальные наблюдатели начали немного нервничать. Она не проявляла никаких признаков отклонения от своего курса. Время от времени мы выходили на улицу, чтобы посмотреть на небо.

«Вот она, — наконец произнес один из наблюдателей, указывая на Капеллу, которая теперь поднималась чуть к востоку от севера; — вот звезда заходит».

«Нет, не заходит, — сказал я; — вот звезда, за которой мы наблюдали, сейчас она едва заметна вблизи меридиана, а та звезда, которая, по вашему мнению, заходит, на самом деле восходит и скоро окажется выше».

Лишь небольшое дополнительное наблюдение показало, что никаких нарушений общих законов природы не произошло, а наблюдатели предыдущих ночей поспешили сделать вывод, что два далеких друг от друга на небе объекта — это одно и то же.

Я провел более четырех лет в таких условиях жизни, окружении и деятельности, как описано. В 1858 году я получил степень доктора наук в Лоуренсовской школе точных наук и после этого остался в списках университета в качестве штатного аспиранта. Жизнь в новой атмосфере находилась в столь приятном и поразительном контрасте с моим прежним миром, что я чрезвычайно наслаждался ею. У меня не было какой-то определенной цели, кроме продолжения учебы и исследований в области математической астрономии. Вскоре после моего прибытия в Кембридж кто-то, говоря о профессоре Пирсе, заметил мне, что он пользуется европейской репутацией как математик. Мне показалось, что это одно из самых возвышенных положений, которых может достичь человек, и я страстно желал его. Тем не менее спешить было некуда. Репутация придет к тому, кто заслужил ее своими трудами; труды первоклассного уровня являются результатом тщательного размышления и изучения, а не спешки. Мне поступало предложение занять профессуру в каком-нибудь западном колледже, но после должного рассмотрения я отказался обсуждать этот вопрос. И всё же необходимость быть начеку в поисках какой-либо вакансии, должно быть, казалась весьма острой, поскольку в 1860 году я стал серьезным кандидатом на должность профессора физики в новообразованном Вашингтонском университете в Сент-Луисе. Меня пригласили посетить университет, и я сделал это по пути на наблюдения затмения 1860 года. Моим соперником был лейтенант армии США Дж. М. Шофилд, в то время преподаватель в Вест-Пойнте. Читателя не удивит тот факт, что предпочтение отдали человеку, которому впоследствии предстояло командовать армией США, так что я терпеливо прождал еще больше года.

[1] Генри Холт и др.: Нью-Йорк, 1877.

[2] «Придорожные зарисовки» (Wayside Sketches), Э. Дж. Лумис. Робертс: Бостон

[3] Евангелинос Апостолидес Софокл, грек по рождению и ученый профессор литературы своей страны.

IV

ЖИЗНЬ И РАБОТА В ОБСЕРВАТОРИИ В августе 1861 года, проводя отпуск на мысе Энн, я получил письмо от доктора Гулда, находившегося тогда в Вашингтоне. Он сообщал, что в штате профессоров математики Военно-морской обсерватории США открывается вакансия, и намекал, что это место могло бы мне понравиться. Сначала я не был склонен рассматривать это предложение. Кембридж был для меня центром науки и просвещения нашей страны. Я опасался, что в том, что касалось мира науки, я заживо похороню себя, переехав в вашингтон. Рутинная ночная работа в обсерватории также помешала бы ведению любых регулярных исследований. Но, подумав вторично — поскольку на тот момент у меня ничего не было на примете, а позиция позволяла уйти, если она окажется не по душе, — я решил попробовать и написал следующее письмо:

Управление Морского альманаха, Кембридж, Массачусетс, 22 августа 1861 г.

Сэр, — имею честь обратиться к Вам с прошением о назначении меня на должность профессора математики ВМС США. По поводу любой информации обо мне, которая позволила бы Вам судить о целесообразности моего назначения, я с уважением отсылаю Вас к коммандеру Чарльзу Генри Дэвису, ВМС США, профессору Бенджамину Пирсу из Гарвардского университета, доктору Бенджамину А. Гулду из Кембриджа и профессору Джозефу Генри, секретарю Смитсоновского института.

С глубоким уважением, Ваш покорный слуга, Саймон Ньюком, ассистент Морского альманаха.

Достопочтенному Гидеону Уэллсу, Министру военно-морских сил, Вашингтон, округ Колумбия.

Я также написал капитану Дэвису, который тогда служил в Министерстве военно-морских сил, рассказав ему о своем шаге, но больше никаких усилий предпринимать не стал. Каково же было мое удивление, когда месяц спустя я обнаружил на почте, без малейшего предварительного уведомления, очень большой официальный конверт, содержавший мое назначение за надлежащей подписью Авраама Линкольна, Президента Соединенных Штатов. Выраженная в документе уверенность в храбрости, способностях и т. д. назначенного лица очень обнадеживала. К нему прилагалось письмо от министра военно-морских сил с предписанием явиться в Бюро артиллерии и гидрографии в Вашингтон для выполнения тех обязанностей, которые оно мне поручит. Я прибыл 6 октября и немедленно нанес визит профессору Дж. С. Хаббарду, который был ведущим астрономом обсерватории. На следующий день я явился по назначению и был направлен к капитану Джиллиссу, недавно назначенному суперинтенданту Военно-морской обсерватории, перед которым стоял с большим трепетом. Отвечая на его вопросы, я был вынужден признаться в своем полном отсутствии опыта работы в обсерватории или проведения астрономических наблюдений. Наблюдатель береговой охраны однажды позволил мне посмотреть в его пассажный инструмент и попытаться пронаблюдать прохождение звезды. В экспедиции по наблюдению затмения, упомянутой в прошлой главе, я пользовался секстантом. Это было почти всё, что я мог назвать опытом практической астрономии. На самом деле я никогда не бывал внутри обсерватории, за исключением двух или трех случаев в Кембридже в качестве посетителя. Капитан успокоил меня, сказав, что от новичка не ждут большого опыта, и велел приступать к работе на пассажном инструменте под началом профессора Ярнелла, под чью опеку я и был передан.

Поскольку существование корпуса профессоров математики свойственно только нашему флоту и представляет собой очевидную, а возможно, и реальную аномалию, некоторое описание этого явления может представлять интерес. В начале века — едва ли кто знает, когда именно зародилась эта практика, — министр военно-морских сил в силу своих общих полномочий назначал людей профессорами математики на флоте для выхода в море и обучения мичманов искусству судовождения. В 1844 году, когда должна была начаться работа обсерватории, Конгресс не предусмотрел никаких штатных должностей для астрономов. Самым удобным способом удовлетворить эту потребность было поручить министру назначить профессоров математики и направить их на службу в обсерваторию.

Несколько лет спустя была основана Военно-морская академия в Аннаполисе, и для обеспечения ее штатом преподавателей был применен аналогичный подход. До этого времени профессора не имели никакой формы назначения, кроме ордера от министра военно-морских сил. В самом начале истории академии мичманы сожгли профессора на костре в виде чучела. Их привлекли к военному трибуналу по обвинению в неуважении к старшему по званию офицеру, но они заявили в свое оправдание, что профессор, не имея офицерского патента, не является их старшим по званию, и на этом основании были оправданы. Конгресс после этого занялся данным вопросом, постановив, что число профессоров не должно превышать двенадцати и что они должны назначаться Президентом по совету и с согласия Сената. Это повысило их статус до уровня офицерского состава флота. Они должны были исполнять такие обязанности, которые укажет министр военно-морских сил, и по большей части распределялись между Военно-морской академией и обсерваторией.

Во время гражданской войны высказывались жалобы на то, что мичманы, выпускающиеся из академии, недостаточно обучены обязанностям офицеров морской службы; предполагалось, что это происходило из-за того, что слишком много времени они уделяли научным дисциплинам. Это приписывали в вину профессорам, в результате чего почти все они, прикомандированные к академии, были в течение четырех лет после окончания гражданской войны отозваны и направлены в другие места, главным образом в обсерваторию. Их места заняли строевые офицеры, которых в перерывах между морскими походами назначали начальниками отделений и преподавателями мичманов практически по всем предметам.

Такое положение дел привело к принятию закона (в 1869 году, кажется), согласно которому «впредь никакие вакансии в ранге профессоров математики на флоте замещаться не должны».

В 1873 году это положение было отменено новым законом, вновь предусматривавшим корпус из двенадцати профессоров, трое из которых должны были иметь относительное звание капитана, четверо — коммандера, а остальные — лейтенант-коммандера или лейтенанта.

До 1878 года министр военно-морских сил не был ограничен в выборе профессора какими-либо рамками. Он мог назначить любого гражданина, которого считал обладающим необходимыми квалификациями. Затем было законодательно закреплено, что перед назначением кандидат должен пройти медицинское и профессиональное освидетельствование.

Я уже говорил, что главная причина моих колебаний при подаче заявления проистекала из неприязни к работе допоздна. Вскоре стало очевидно, что для опасений на этот счет было меньше оснований, чем я предполагал. Организация работы отличалась свободой и непринужденностью, что казалось удивительным для того, кто воображал всё устроенным по строгим планам и выполняемым в соответствии с правилами и дисциплиной. Профессор Ярнелл, чьим помощником я был, являлся чрезвычайно приятным в общении джентльменом. Несмотря на то, что он был одним из самых трудолюбивых сотрудников обсерватории, в нем не было ничего от строгого приверженца дисциплины. Он показал мне, как обращаться с инструментом и записывать наблюдения. Существовали Морской альманах и каталог звезд. Из них каждый мог выбрать то, что считал лучшим для наблюдения.

Обычай предписывал, чтобы один из нас приходил в каждый ясный вечер, вел наблюдения столько, сколько пожелает, а затем отправлялся домой. Пассажный инструмент находился на одном конце здания, а стенной круг под началом профессора Хаббарда — на другом. Он был слабого здоровья и не мог выполнять много непрерывной работы любого рода, особенно тяжелого труда наблюдателя. Мы с ним договорились вести наблюдения в одни и те же ночи; однако я вскоре обнаружил, что никакого согласованного плана между двумя группами наблюдателей не существовало. Инструменты были старомодными: мой мог определять только прямое восхождение звезды, а его — исключительно склонение; следовательно, чтобы полностью определить положение небесного тела, необходимо было проводить наблюдения одного и того же объекта с помощью обоих инструментов. Но я быстро понял, что никакого согласования действий в этом отношении нет. У Хаббарда на стенном круге был свой план работы; у нас с Ярнеллом на пассажном инструменте — свой. Когда кто-нибудь из нас, я или Хаббард, уставал, мы могли «объявить погоду пасмурной» и отправиться поесть устриц в соседний ресторан.

Справедливости ради по отношению к капитану Джиллиссу следует сказать, что он никоим образом не был ответственен за эту бессистемность. Она проистекала из происхождения и истории учреждения, а также из бездействия Конгресса. Желательность наличия у нас национальной обсерватории того же ранга, что и в других странах, время от времени подчеркивалась выдающимися государственными деятелями еще с первой четверти века. Джон Куинси Адамс — как во время своего президентского срока, так и после него — предпринимал активные усилия в этом направлении; однако существовали серьезные сомнения в том, обладает ли Конгресс какими-либо конституционными полномочиями для возведения такого учреждения, и проект запутался в партийных и политических интригах. Настроения по этому поводу были настолько сильны, что при организации Береговой охраны было прямо оговорено, что ей запрещается учреждать астрономическую обсерваторию.

Результатом всего этого стало то, что в 1842 году, когда Конгресс наконец решил, что у нас должна быть своя национальная обсерватория, она именовалась не иначе как «здание», служащее складом карт и инструментов для флота. Но все прекрасно понимали, что речь идет об обсерватории. Джиллиссу было поручено ее возведение, и он совершил визит в Европу, чтобы проконсультироваться с тамошними астрономами насчет ее проекта и заказать необходимые инструменты. Когда он завершил эту работу и доложил о ее окончании, его освободили от должности, а суперинтендантом нового учреждения назначили лейтенанта Мэтью Ф. Мори.

Мори, несмотря на то что (как он писал несколько лет спустя) совершенно не имел опыта использования астрономических инструментов, взялся за дело с огромной энергией и результативностью, так что в течение двух или трех лет учреждение имело все шансы занять высокое положение в науке. Затем он переключился на практическую работу, имевшую неизмеримо большую важность — изучение ветров и течений океана. Эпохальный характер его исследований в этой области и их значимость для судоходства в те времена, когда корабли зависели от парусов как источника движущей силы, были вскоре признаны всеми морскими державами, и приобретенная им в ходе этих изысканий слава значительно повысила авторитет учреждения, при котором велась работа, хотя в действительности астрономическое оснащение было для нее совершенно не нужно. Новая деятельность настолько его поглотила, что он, казалось, утратил интерес к астрономической стороне работы заведения, переложив ее на своих помощников. В результате дела в этой сфере пришли в то состояние, которое я описал, и оставались в нем до тех пор, пока Мори не подал в отставку и не связал свою судьбу с Конфедерацией. Тогда руководство взял на себя Джиллисс, которому пришлось решать, что можно сделать в сложившихся обстоятельствах.

Ему быстро стало очевидно, что никакая система работы первостепенной важности не может быть начата до тех пор, пока инструментальное оснащение не будет существенно улучшено. Часы, совершенство которых лежит в основе успешной работы, абсолютно не годились к использованию. Астрономические часы, по которым мы с Ярнеллом вели наблюдения, шли хуже, чем современные карманные часы высокого класса. Инструменты были устаревшими и имели дефекты по нескольким пунктам. Прежде чем можно было приступить к реальной работе, требовалось приобрести новые. Но шла гражданская война, и время не благоприятствовало их быстрому приобретению. То, что деятельность обсерватории поддерживалась, объяснялось чувством гордости наших властей за продолжение работы без перерывов на протяжении всего конфликта. Штатный состав был столь же недостаточен, как и инструменты. На нем лежала обязанность не только проводить астрономические наблюдения, но и выдавать карты и хронометры для чрезвычайно разросшегося в тот период флота. Фактически обсерватория оставалась складом карт для военно-морской службы и оставалась таковой до создания Гидрографического управления в 1866 году.

В 1863 году Джиллисс добился разрешения удовлетворить самые насущные потребности путем создания большого пассажного круга силами фирмы «Пистор и Мартинс» в Берлине. У него имелся всеобъемлющий план работы с этим инструментом после его прибытия, однако осуществление любых подобных планов откладывалось до его фактического получения.

Каким-то образом работа по редактированию, разъяснению и подготовке к печати новой серии наблюдений, выполненных нами с Ярнеллом на старом пассажном инструменте, легла на мои плечи. Чтобы сделать это наилучшим образом, необходимо было тщательно изучить методы и систему работы ведущих обсерваторий других стран в выбранном нами направлении, особенно Гринвича. Здесь меня поразило превосходство их системы над нашей. Там всё делалось по точному и единообразному плану, который, как мне казалось, лучше приспособлен для достижения наилучших результатов, чем наш. Для неастронома стоит отметить, что после того, как астроном провел и записал свои наблюдения, требуется огромный объем вычислений для получения конечного результата, к которому они ведут. Выполнение таких расчетов называется «редукцией» (обработкой) наблюдений. Так вот, в предыдущей истории обсерватории астрономы привыкли к тому, что каждый не только вел наблюдения по-своему, но и обрабатывал их самостоятельно. Из-за этого Ярнелл проводил и обрабатывал наблюдения по-своему, а я в ночи через день проводил и обрабатывал их по-своему — по образцу гринвичской моды и потому совершенно иначе, чем он. И вот я внезапно столкнулся с проблемой сведения этих двух разнородных вещей воедино так, чтобы они выглядели как однородное целое. Я был крайне удручен тем, как жалко это будет выглядеть в глазах зарубежных астрономов. Но я не мог сделать ничего иного, кроме как описать работу и методы так, чтобы затушевать характеризовавшую их бессистемность.

Несмотря на все эти нынешние препятствия, перспективы будущего успеха казались блестящими. Джиллисс пользовался неограниченным доверием министра военно-морских сил, его семья была очень популярна в вашингтонском обществе, он был энтузиастом своего дела, стремился развивать работу обсерватории и собирал вокруг себя лучших молодых людей, каких только можно было найти для этой работы. Он ставил за правило, чтобы его отношения с научными подчиненными носили не только служебный, но и самый дружеский, неформальный характер. Всех постоянно приглашали в его очаровательный семейный круг. Именно из возникавших таким образом бесед я узнал подробности его плана работы с будущим инструментом.

В 1862 году Джиллисс увеличил рабочий штат за счет назначения четырех «ассистентов», как их тогда называли, — число, которое впоследствии было сокращено до трех. Это стало началом корпуса трех помощников астронома, который существует и поныне. Интересно отметить, что первым ассистентом был Асаф Холл; но прежде чем его назначение состоялось, пришлось преодолеть препятствие, которое поначалу казалось серьезным. Джиллисс желал, чтобы ассистент занимал хорошее положение в обществе и семье. Поскольку жалованье составляло всего 1000 долларов, это требовало, чтобы он не был женат. Так как Холл был женат и имел растущую семью, против его назначения долго возражали, и лишь благодаря долгим уговорам со стороны Хаббарда и меня Джиллисс в конце концов был вынужден снять свои возражения. Среди других ранних назначенцев были Уильям Харкнес и Джон А. Истмен, чья дальнейшая карьера в связи с обсерваторией хорошо известна.

Смерть профессора Хаббарда в 1863 году привела к тому, что в начале сентября того же года я занял его место, возглавив работу со стенным кругом. Это дало мне возможность попытаться внести небольшие улучшения в порядок работы. Я быстро осознал тот факт, на который прежде никто особо не обращал внимания: при схеме, когда каждый обрабатывает собственные наблюдения, мало того что полностью отсутствовало однородность результатов, так еще и чем больше человек работал ночью, тем больше ему приходилось трудиться днем. С некоторым трепетом я представил дело Джиллиссу, который быстро понял, что работа, выполняемая с помощью инструментов, должна рассматриваться как работа обсерватории и обрабатываться по единому плану, а не считаться собственностью того конкретного лица, которое ее осуществило. Так был сделан первый шаг к надлежащей официальной системе.

В феврале 1865 года обсерватория понесла величайшую утрату за всю свою историю — внезапно скончался ее суперинтендант. Бесполезно гадать, во что бы она превратилась, если бы он остался жив, но нет сомнений, что ее история сложилась бы совсем иначе, чем сложилась.

Вскоре после этого адмирал Дэвис оставил свой пост начальника Бюро навигации, чтобы занять подчиненную должность суперинтенданта обсерватории. Этот шаг меня очень обрадовал. Дэвис испытывал не только огромный интерес к научным изысканиям, особенно в астрономии, но и неподдельное восхищение учеными, степень которого я больше нигде не встречал, в сочетании с искренней любовью к общению с ними и их трудам.

В октябре 1865 года произошло то, что в моих глазах было величайшим событием в истории обсерватории. Новый пассажный круг прибыл из Берлина в ящиках. Теперь впервые за свою историю обсерватория получила меридианный инструмент, достойный ее, и, как надеялись, сможет выполнять точнейшую работу по меньшей мере в одной ветви астрономии. К моему огромному восторга, Дэвис поручил его мне. Последние три месяца года ушли на установку инструмента в рабочее положение и проведение тех исследований его особенностей, которые необходимы перед тем, как инструмент подобного рода вводится в регулярную эксплуатацию. 1 января 1866 года всё это было завершено, и мы были готовы приступить к работе. Появилась возможность посмотреть, на что мы способны в плане регулярной и хорошо спланированной деятельности. Благодаря большей прозрачности нашего неба и более южной широте нашей обсерватории мы обладали двумя огромными преимуществами перед Гринвичем. Оглядываясь на свои первые два-три года работы в обсерватории, Мори писал другу: «Мы разбили Гринвич в пух и прах». Возможно, мне хотелось попытаться сделать то же самое заново. Во всяком случае, я набросал план работы, на выполнение которого потребовалось бы четыре года.

Это была часть того, что в астрономии называется «фундаментальной работой», в ходе которой результаты должны быть получены независимо от любых данных, ранее добытых другими наблюдателями. Из наших собственных наблюдений, а также из изучения материалов европейских обсерваторий мне стало очевидно, что ошибка в прямом восхождении звезд — из-за чего звезды в противоположных четвертях неба не согласовывались друг с другом — вполне могла закрасться почти во все современные наблюдения в Гринвиче, Париже и Вашингтоне. Определение этой ошибки было непростой задачей. Было необходимо, чтобы по возможности наблюдения продолжались большую часть суточного цикла. Один наблюдатель должен был работать с относительной непрерывностью с девяти часов утра до полуночи или даже до рассвета следующего дня. Это требование, однако, было менее обременительным, чем могло показаться на первый взгляд. Как правило, половина ночей оказывалась облачной, и от наблюдателя не требовалось работать по воскресеньям. Следовательно, ни одному из четырех наблюдателей вряд ли пришлось бы выполнять такую дневную работу чаще тридцати или сорока раз в год.

Всё это само по себе было достаточно тяжелым трудом, но существовали условия, делавшие его еще труднее. Никаких жилых домов для астрономов тогда не предоставлялось, а сама обсерватория располагалась в одном из самых нездоровых районов города. С двух сторон она граничила с Потомаком, кишащим малярийными комарами, а с двух других на протяжении почти полумили не было ничего, кроме каркасных зданий, забитых имуществом интендантства, с редкими вкраплениями негритянских хижин. Большинство наблюдателей жили в миле или более от обсерватории; большую часть времени я жил в двух милях. Считалось небезопасным даже на час прилечь поспать в обсерватории. В результате, если после пасмурного вечера небо прояснялось, я часто вставал с постели в любой час ночи или утра и шел пешком две мили к обсерватории, чтобы провести какое-нибудь наблюдение из программы.

Это, безусловно, был новый отход от той свободной и непринужденной манеры, которой мы придерживались ранее, и он мог прийтись не по душе никому, кроме ревностного астронома. Поскольку львиная доля славы за результаты досталась бы мне, хотел я того или нет, мой интерес к работе был естественен. Но было бы неразумно ожидать такого же интереса от моих помощников, один или два из которых были возведены в ранг профессора, и это делает огромную честь их усердию, что мы продолжали трудиться в том же духе столь долго. Если и существовало какое-то серьезное недовольство этими обязанностями, до меня оно не доходило.

На второй год этой работы адмирал Дэвис был отозван и направлен на службу в море. Вопрос о преемнике волновал многих помимо нас. Министр Уэллс обдумывал вопрос о том, какой политики следует придерживаться при назначении. Профессор Генри принял участие в этом деле, написав министру письмо, в котором настаивал на назначении астронома главой учреждения. Его положение не позволяло ему поддерживать какого-то конкретного кандидата; поэтому он представил список из четырех имен, любое из которых было бы приемлемо. Это были: профессор Уильям Шовене, доктор Б. А. Гулд, профессор Дж. Х. К. Коффин (ВМС США) и мистер Джеймс Фергюсон. Последний занимал гражданскую должность в обсерватории под званием «помощника астронома» и на тот момент имел самый большой стаж работы среди всего ее персонала.

Министру внушали иную точку зрения, формулируя ее примерно так: «Просторы столь талантливые, как сотрудники обсерватории, не нуждаются ни в каком руководстве их работой. Всё, что действительно нужно обсерватории, — это административный руководитель, который будет поддерживать порядок, следить за ее делами в целом и заботиться о том, чтобы всё шло гладко». Такого руководителя флот может предоставить без труда.