«Красное царство: Подлинная история года приключений в России»

(4) Мариам Ованесянц, 60 лет, замужем: Будучи пожилой женщиной, я не убежала, думая, что меня не тронут. Казакам была дана воля, все бросились в дом; они начали избивать, грабить и насиловать; по всей деревне слышались крики о помощи, но власти не обращали на это никакого внимания. В нашем доме сорвали замки с дверей комнат, забрали серебро, платья и всякие другие вещи, а затем изнасиловали меня. В нашем доме было три или четыре казака.

(5) Балаханума Чичаяц, 25 лет: Имея грудного и других малолетних детей, я не могла убежать; самые ужасные надругательства были совершены казаками в моем доме; казаки врывались в наш дом несколько раз отдельными группами; моя маленькая девочка Надежда, 4 лет, умерла от испуга; раньше она была здорова, а мой мальчик Арменак до сих пор лежит в постели больным от испуга. Каждая группа входила и насиловала меня; таких групп было около шести или семи — я точно не помню, сколько именно, потому что лежала почти без сознания, и после их ухода я сильно болела в постели и болею до сих пор.

(6) Майбо Саркисянц, 16 или 17 лет: Я замужем два года, мне не удалось вовремя убежать. Двое казаков ворвались в наш дом, избили моего мужа, выгнали его и оба изнасиловали меня; затем, собрав все ценные вещи, они ушли.

(9) Шоганата Чах-Мисянц, 14 лет: Я была среди тех женщин, которым не удалось вовремя спрятаться. В понедельник утром на наше крыльцо поднялись двое казаков. Я вбежала в комнату и хотела спрятаться, но они ворвались туда, и один за другим изнасиловали меня. Я была девственницей. Я потеряла сознание [6].

К чему продолжать эту отвратительную историю? За время моего пребывания в этом крае каждый день добавлял тяжести трагедиям. В общей сложности я пробыл на Кавказе более пяти недель. Времени достаточно, чтобы увидеть, что означает российское управление там, времени достаточно, чтобы узнать и воочию увидеть ужасную бесчеловечность армии «умиротворения» под началом генерала Алиханова. Часы, проведенные в компании офицеров, были приятными часами, светлыми от песен и смеха. Они были хорошими парнями. И тем не менее я не мог не понять благодаря им, а также другим офицерам и чиновникам, с которыми сталкивался, почему терроризм считается законным орудием борьбы у жителей Кавказа. Я стопроцентный американец по духу. И как таковой, революция — мое священнейшее достояние. Если бы я жил на Кавказе, страдая и кровью обливаясь под российским дурным управлением, я был бы революционером. Если бы мой дом был захвачен и сожжен каким-нибудь Алихановым до того, как против меня успели собрать хоть какие-то юридические улики; если бы члены моей семьи подверглись издевательствам со стороны казаков точь-в-точь так же, как там издеваются над сотнями девушек и женщин, я думаю, на эти варварские орудия — санкционированные и одобренные царским правительством — я ответил бы самыми эффективными средствами, какими только мог располагать, — возможно, даже револьвером, ножом и бомбой.

Легко рассуждать о сдержанности, когда ты сам не пострадал. Созерцание того, что я видел на Кавказе собственными глазами, доносит всю чудовищность режима с непреодолимой силой, и если человека это и не подталкивает непосредственно к тому, чтобы взяться за оружие в защиту беспомощных, подвергшихся надругательству людей, то по крайней мере заставляет проявлять снисходительность и терпимость при вынесении суждений о методах этих обиженных людей в их попытках защитить себя и исправить любыми известными им способами тот жестокий и бесчеловечный режим, при котором они живут и страдают.

ГЛАВА VI. НАПРАШИВАЯСЬ НА АРЕСТ

Поездка в глубь страны — Предупреждение о возвращении — Старт — Типичная волжская губерния — Причины голода — Прибытие в Царицын — Два студента-медика — «Откройте! Полиция!» — Обыск — Положение крестьян — Пеский — Группа незаурядных личностей — Деревенские обычаи — Драматичная встреча — Ночная поездка — Внезапный перерыв в наших планах.

Периодические погромы евреев, армян, татар, интеллигенции в городах внутренней России — об этом мир знает. Погромы устраиваются для достижения определенных конкретных результатов, таких как запугивание части населения с целью принудить ее к пассивности или принуждение общественного мнения в заданном направлении. Но происходят они лишь время от времени и в самых разных уголках империи. Произвол же полиции, напротив, постоянен и существует повсюду. Туриста в России полиция встречает уже на границе — его книги могут быть конфискованы, личные бумаги подвергнуты тщательнейшему досмотру; обосновавшись в Санкт-Петербурге или Москве, он с большой долей вероятности обнаружит, что его письма вскрывают, а порой из них изымают части текста. Я помню, как одно время все мои письма исправно вскрывались полицией перед доставкой, и не раз в доставленном письме недоставало страницы-двух, а то и целого листа. Власть полиции столь же всеведуща, сколь и вездесуща. Это единственная инстанция в царской империи, которая может опуститься до самого Царя. Примерно во время созыва Думы московский издатель выпустил полное собрание речей императора. Том был небольшим, без каких-либо предисловий и примечаний, однако полиция конфисковала весь тираж и запретила его распространение! Слабость и истинный характер Николая II были столь явно обнажены в этом сборнике, что подобный шаг был сочтен оправданным.

Сталкиваться с этой полицейской властью вскользь или читать о ней — одно. Жить под ее абсолютным господством — совсем другое. Так называемые аграрные бунты зачастую представляют собой восстания против невыносимого произвола полиции.

Покинув Кавказ, я отправился в город Саратов, столицу одноименной губернии, чтобы оттуда начать путешествие протяженностью в несколько сотен верст по крестьянским местам. Приближалась весна — время, когда из года в год голод с большей или меньшей силой опустошает крестьянские села центральной России. Между делом мне довелось увидеть несколько больше, чем я рассчитывал, особенно в том, что касается сельской полиции.

«Вам не позволят путешествовать по этому уезду, — сказали мне в Саратове. — Каждого корреспондента, который пытается это сделать, под тем или иным предлогом арестовывают или заворачивают назад».

Я проехал более тысячи миль, чтобы совершить эту поездку, а потому не был склонен просто так сворачивать с пути. Я нанял переводчика и договорился о лошадях и специфической русской телеге с кузовом из прутьев наподобие большой корзины, именуемой тарантасом.

Тройка с громким звоном бубенцов вывезла нас из Саратова прямо на север, подальше от всех железных дорог и крупных городов. Зеленеющая степь холмилась на востоке, и холмы поднимались все выше и выше, все дальше и дальше на восток, пока в лиловой дымке смутно не замаячили вершины Урала.

В двух часах езды от Саратова домов стало меньше. Насколько хватало глаз на запад и север простиралась бескрайняя одинокая степь. Время от времени мы проезжали убогую деревню с безобразными домами из камня и глины и осыпающимися соломенными крышами. Дважды за поездку нам попадались развалины барской усадьбы, превращенные в пепелище разъяренными крестьянами. Вдоль дороги валялись поваленные телеграфные столбы.

Саратовская губерния граничит с величественной Волгой. Ни одна более могучая или прекрасная река не петляет по владениям Царя. Поля, которые могли бы быть плодородными, и десятины с удивительным потенциалом для богатых урожаев уходят назад от ее берегов на много миль. И тем не менее здесь люди падают в обморок от голода; женщины сгибаются под бременем дней, а маленькие дети высыхают до состояния теней и умирают. Самые страшные болезни укореняются среди народа и буйно растут, как сорняки на пастбище — не потому, что природа поскупилась на ресурсы, а потому, что любое развитие сельскохозяйственных земель до сих пор остается неизведанным. О «сухом земледелии» здесь никогда не слышали; а о проектах ирригации, которые так легко осуществить, никогда и не думали. Но пуще всего остального, пожалуй, порочная система землевладения, которая продолжается по сей день. Там, где один человек владеет ста тысячами десятин [7], две тысячи человек имеют по одной десятине! Тот, у кого сто тысяч, богат и живет в Москве, Санкт-Петербурге или Париже, лишь изредка навещая свои «имения» здесь, в глубинке. Две тысячи рождаются, маются на протяжении своей тоскливой жизни и умирают на том клочке некогда хорошей, а ныне истощенной земли, которую изначально их отцы получили при отмене крепостного права или которую прадеды много поколений назад купили, когда колонизация поощрялась Екатериной, Елизаветой или Петром. И поскольку жизненные потребности сегодня умножились со времен Екатерины или даже Александра I, в то время как крестьянские наделы остались прежними, невыносимое положение, столь широко распространенное по всей центральной и восточной России, легко понять.

Когда в 1861 году было отменено крепостное право, каждой деревне был выделен определенный участок земли, и сельский сход, называемый сельской общиной, нарезал эту землю отдельным крестьянам, перераспределяя участки каждые три, пять или семь лет в соответствии с решением сельского схода. С 1861 года население во многих деревнях удвоилось, а в некоторых утроилось, но совокупные земельные наделы остались такими же, какими были вначале. Участок земли, которого едва хватало для прокорма, скажем, двух тысяч душ в 1861 году, в 1907-м совершенно недостаточен для четырех или пяти тысяч. Оттого по всему этому обширному краю центральной и восточной России жизнь соседствует со смертью. Призрак голода обрушивается на регион в годы, когда урожаи собираются наиболее обильно. В годы заморозков, засухи или неурожая ситуация приобретает масштабы бедствия.

Сгущались сумерки, когда мы тяжело вкатились в Царицын — село с 1800 жителями в пятидесяти пяти верстах от Саратова. Наш кучер остановился у квадратного домика, ничем не лучше средних и по всем признакам похожего на остальные в деревне. Не успели мы вытащить наши отекшие и сильно потрясенные на безрессорной телеге члены, доставившей нас сюда, как двое молодых людей, незнакомых нам обоих, но переполненных радушием и радостью по поводу нашего прибытия, бросились нас встречать. Это были два студента-медика из временно закрытого Московского университета, прибывшие сюда для руководства распределением продовольственной помощи голодающим. Мы были их первыми гостями за несколько месяцев, и, как мы вскоре смогли убедиться, существование их в этом глухом месте было достаточно тоскливым. Они приехали служить крестьянам, распределять помощь голодающим, следить за их физическими недугами и учить их основам грамотности везде, где могут. На каждом шагу их стесняют и третируют местные полицейские.

Очарование, которое обычно окружало молодых людей, стоявших у истоков движения в пользу «сеттльментов» в Англии и Америке — образованных и культурных юношей и девушек, селившихся в самом сердце мрачных трущоб крупных городов, чтобы поделиться плодами своих больших возможностей с обитателями доходных домов, — меркнет перед жизнью и делами молодой интеллектуальной России. Правительство закрыло университеты, поскольку они стали очагами бунта. Но студенты, которые пожили — пусть даже недолго — в лучах деятельного идеализма и которых коснулся огонь энтузиазма приблизить лучший день России, не согласны просто вернуться по домам в ожидании открытия своих университетов по воле и прихоти реакционного, робкого правительства. Свободная жизнь, радостная жизнь для России и всего ее народа — вот их цель. Движение, стремящееся к этой цели, — их дело.

Мы сели за скромный ужин с нашими обрадованными хозяевами и все еще засиживались за дружеским самоваром, когда часы в соседней комнате пробили десять. Бой едва смолк, как в ставни одного из окон обрушился град тяжелых ударов и чей-то голос заорал:

«Открывайте! Открывайте полиции!»

Один из наших хозяев наощупь прошел через соседнюю комнату, чтобы затеплить маленькую масляную лампу у двери. Мы в своей комнате услышали, как скрипнули на ржавых петлях грубые задние двери, когда их распахнули настежь. Тяжелая поступь шагов пересекла неровный пол, сопровождаемая звоном шпор и лязгом волочащейся сабли. Молодой полицейский офицер вальяжно вошел в комнату, где мы сидели. На пороге он замер, полуобернулся и рявкнул приказ людям позади себя. Звук опускаемого оружия отозвался эхом на его слова.

«Ваши паспорта», — потребовал офицер без предисловий.

«Сколько у вас с собой солдат?» — спросил мой спутник.

«Можете сосчитать», — ответил офицер.

«Раз, два, три, пять, седьмой, десятый! Хорошо. А нас двое».

Офицер выдал свое нетерпение. Мы протянули ему наши американские паспорта, наивно полагая, что этого окажется достаточно, чтобы заставить его уважать нас. В то время я еще не усвоил, что в глубине России быть гражданином США означает не больше, чем принадлежать к одному из племен индейцев ирокезов. Впрочем, помимо паспортов, у нас были и другие верительные грамоты, которые в конце концов приняли, хотя и с явной неохотой.

Во время досмотра наши хозяева-студенты невозмутимо сидели рядом и курили сигареты. Эта процедура была им более чем знакома. Их жилища подвергались обыскам со стороны этого же офицера и его людей порой два-три раза в неделю, и любая книга, брошюра или рукопись, которую ему вздумывалось объявить «опасной», конфисковывалась.

Когда офицер и его десять солдат удалились, мы

Друг крестьян

Студенты-медики Московского университета во главе продовольственного пункта помощи в Саратове

услышали за окном другие шаги. Любопытство побудило меня выглянуть наружу, поэтому мы отперли ставню и позволили свету лампы залить двор. Ещё тридцать солдат в коричневых шинелях выстроились двумя фалангами.

Позже мы удивлялись с моим спутником, зачем этот проводивший обыск офицер привел с собой сорок солдат. Тридцать шесть часов спустя, когда нас по-настоящему арестовали и увезли в тюрьму, эту работу выполнили один полицейский чин и один стражник.

Ближе к полуночи мы завернулись в одеяла и легли спать на пол. В крестьянских домах это обычное дело. Дети и совсем старики спят на квадратной кирпичной печи, на специальной лежанке, но остальная часть семьи и чужаки довольствуются полом. Всю эту ночь мы слышали медленные шаги за окнами. Два солдата несли караул. Лишь когда жаворонки уже час кружили над соседними полями и наступил белорукий день, эти часовые ушли.

Ранним утром крестьяне из села начали заходить к нам. Мы были друзьями их друзей, и этого оказалось достаточно. Они с полной откровенностью поведали о суровости своей жизни. Один старик рассказал нам, что сидел в тюрьме уже не менее восьми раз из-за того, что неоднократно добровольно вызывался отнести царю — их «Батюшке» — деревенскую петицию с изложением их бед. Казалось, эти крестьяне по-прежнему непоколебимо верили, что их положение таково лишь потому, что царю никогда не доводилось узнать об их бедственном положении. Примечательным фактом по всей России было то, что порой даже среди самых революционных крестьян вплоть до весны 1906 года сохранялась сильная преданность царю. Их бунт был направлен против правительства, окружившего царя и преграждающего «Батюшке» путь к его народу. Первая Дума рассеяла это убеждение почти повсеместно, но первая Дума в то время была еще в месяце пути.

Трое пожилых мужиков с длинными белыми бородами и ясными голубыми глазами рассказали историю о том, как они и еще пятеро отправились депутацией к тогдашнему губернатору губернии в надежде, что тот откроет им дорогу к царю. За свою веру они были обнажены до пояса и высечены розгами. Другой рассказывал о гораздо более многочисленной депутации — более шестидесяти человек; тридцать из них были отправлены на короткий срок в тюрьму, а тридцать шесть получили по сто ударов каждый. Узнав, что мы сочувственно их слушаем, они умоляли нас прийти и посмотреть на крыши некоторых их домов, которые ежедневно разбирали на корм лошадям. Поскольку крыши в основном состояли из соломенных скатов, в них содержалось некоторое количество питательных веществ — это было последним средством в борьбе с повальным голодом.

«Есть ли у вас в Америке крупные землевладельцы? — с жаром спросил один мужчина. — Мешают ли людям зарабатывать достаточно на жизнь из года в год?» Все вопросы, которые нам задавали, были животрепещущими. Крестьяне вполне открыто признавали свое участие в бунте. «Что делать? — говорили они. — Одна лишь аренда земли стоит восемьнадцать рублей (девять долларов) за десятину на сезон. Откуда взять деньги, чтобы заплатить за это? Земля наша. Мы трудимся на ней, и она должна принадлежать нам».

Буквально на той же неделе офицер казаков и полицейский чин созвали всех жителей села вместе и предупредили: если кто-то прикоснется хоть к клочку земли, принадлежащей помещикам, «деревню сожгут с четырех углов, и они не несут ответственности за то, что случится с сельчанами». Упомянутая земля принадлежала двум огромным имениям, хозяева которых годами их даже не видели, — несколько сотен тысяч акров лежали абсолютно бездействующими!

Прием, оказанный нам в Песках, нашем следующем пункте остановки, был, если возможно, еще более бурным, чем в Царицыне. Группа «интеллигентов» здесь насчитывала четыре человека — две женщины и двое мужчин. Они собрались там в начале ноября, и за шесть месяцев мы стали их первыми гостями. Один из студентов исполнял обязанности сельского учителя. Другой целиком посвятил себя работе по оказанию помощи голодающим.

Обе женщины обладали незаурядными характерами. Впервые они встретились в петербургской тюрьме, где обе отбывали срок за политические преступления. Одна из них, двадцатипятилетняя женщина, крупная, сильная и бесстрашная, до сих пор носила на предплечье след от казачьей нагайки, а в одном из ее плеч застряла казачья пуля. Ее муж во время моего визита находился в заключении. Она получила обычное образование пансиона и начала изучать медицину. Во время войны она вызвалась добровольцем-сестрой милосердия в организацию Красного Креста и была отправлена в Маньчжурию, но ее вернули домой за «распространение семян крамолы» среди армии. Мы обнаружили, что положение в Песках еще более серьезное, чем в Царицыне. Общая численность населения составляла около двадцати одной сотни человек, а количество выдаваемых ежедневно порций еды превышало тысячу восемьсот. Иными словами, на самообеспечении оставалось всего триста душ, то есть менее семидесяти пяти семей.

Тот, кто проходит через этот уезд, хорошо понимает, как крестьяне пришли к мысли, что лучше рискнуть и получить пулю или казачью нагайку, чем пассивно сносить затятные мучения жизни на своих скудных десятинах. Они почти лишены надежды; а отчаявшиеся всегда бесстрашны. Интенсивный и доведенный до жесточайшей каторги труд приносит мало наград. Тягчайший труд — спозаранку до ночи, отчаянно непрерывный, пока длится сезон, — все же не дает достаточного вознаграждения, чтобы обеспечить хлебом те месяцы, когда поля погребены под сугробами.

В отношении крестьян к молодым работникам помощи не было ни малейшего сомнения, когда мы шли с ними по деревенским улицам. Дети бежали рядом или окликали их. Старухи обращались к женщинам «сестра». К мужчинам же они обращались «товарищ».

Мы заходили во многие дома за те два дня, что оставались в этой деревне. В каждой хижине, сколь бы малой она ни была, в каждом домике, как ни было велико бедствие, нас встречали с явной радостью. В одной тесной лачуге мы обнаружили молодую мать, распростертую на груде тряпья на полу, тяжело больную брюшным тифом. Прямо возле нее лежал трехлетний ребенок со скарлатиной, а с потолка над головами обоих свисала самодельная люлька, в которой находился грудной младенец, которого мать все еще кормила грудью! В другой мы нашли истощенную до скелетообразного состояния восьмилетнюю девочку с врожденным сифилисом. Старшая сестра умерла от той же болезни двумя месяцами ранее. Мальчик лежал при смерти от цинги. И так мы ходили из дома в дом, созерцая картины, слишком ужасные для описания. И все же повсюду наше появление встречали улыбкой. В одном доме мы застали совсем юную девушку, которой вскоре предстояло стать матерью. Русский крестьянин очень строг в своем отношении к молодым девушкам, и печальна и тяжела доля любой крестьянки, совершившей грех. Эта девочка не смела показаться на улице из хижины, боясь публичной обструкции. Она сильно переживала за судьбу своего ребенка, поскольку рассказывала нам, что священник не станет крестить его при рождении. Тогда ее мать умоляла одного из членов нашей группы прийти

Типичный дом в голодном районе Саратова

Проверка верительных грамот

и произнести короткую молитву, которая спасла бы младенца от проклятия, справедливо падающего на юную мать. Старик с длинной белой бородой выбежал из другого дома, когда мы проходили мимо, и показал раненую ногу, которую умолял нас перевязать.

Наконец нас привели в здание местной «Думы» — волостное правление, где все мужчины в возрасте двадцати одного года и старше время от времени собираются для обсуждения общинных дел. Около сорока мужчин последовали за нами туда и с первой же возможности принялись изливать вопросы. Почти без исключения эти вопросы касались земли. Голодают ли все люди в Америке полгода, если им не дают еды правительство или какое-то другое ведомство? Как поступают в Америке с помещиками, которые совершенно не могут обрабатывать землю или использовать ее, но и людям не разрешают ее возделывать? Эти и другие вопросы задавались нам с большой прямотой. Наконец я спросил их, что они собираются предпринять сами.

На минуту воцарилось молчание. Затем один человек, более откровенный, чем остальные, произнес: «Мы надеемся, что Дума отдаст землю нам. Мы чувствуем, что она принадлежит нам, и верим в Думу».

«А если вы ее не получите?»

Мужчины заволновались, после чего один наконец сказал: «Солдаты отобрали у нас ружья, но у нас остались топоры и косы. Мы больше не можем терпеть голод».

Именно этот дух привел к свыше чем шестнадцатистам «аграрным беспорядкам» в течение 1906 года — зарождающейся жакерии, предвещающей, как я полагаю, скорые более масштабные восстания, которые захлестнут Россию.

В ту ночь около десяти часов, когда мы сидели в доме наших друзей, за окнами послышалось тихое треньканье балалайки, а вскоре и звуки пения множества голосов. Пели тихо и сдержанно, но слова были отчетливыми. Музыка буквально пробирала до дрожи, пока мы сидели вокруг масляной лампы и нашего последнего самовара. Это был волнующий Марш похоронный на слова Горького.

В полночь мы покинули Пески. Наши друзья опасались, что, возможно, поступили неблагоразумно, позволив дискуссии в здании небольшой Думы зайти так далеко. Свобода слова в России — опасная вещь, даже в условиях конституции. Мы с моим спутником в своем стремлении постичь истинное состояние умов крестьян поощряли откровенность. Мы и сами говорили с большей прямотой, чем следовало из соображений благоразумия. Когда мы начали наше «интервью», в комнате находилось сорок или более мужчин, и вскоре число их возросло. Мы надеялись, что все они были настроены дружелюбно, но в России никогда ничего не знаешь наверняка.

Ночь стояла чудесная, безлунная, но усыпанная звездами. Когда мы выезжали со двора, наши друзья — те четверо, что кормили, обиходили и поднимали на революционную борьбу Пески — подхватили рефрен, который крестьяне пели в серенаде двумя часами ранее. Последними звуками, что мы услышали, были голоса этого храброго маленького отряда, певшего очень тихо, но с таким, о боже, огромным чувством рефрен «Марсельезы» крестьян.

Наша дорога оказалась ужасно ухабистой. Местами она превращалась в еле заметную тропу, которую мы не раз теряли. Тогда нам приходилось возвращаться назад или кружить до тех пор, пока мы не находили ее снова. Телега, в которой мы ехали, была без рессор, и каждая кочка отдавалась болью. Немножко за три часа начали петь жавороночки. При самом первом рассвете на востоке мы видели, как они трепещут высоко в воздухе, радостно приветствуя день. Утренний ветер подул холодом и пронзил нас до мозга костей. Мы ежились и плотнее кутались в одеяла. Пробил час ночи по местному времени [прим. ред.: контекстуально: пробило пять часов], когда мы въехали в станционное село, где нам предстояло сменить лошадей. Мы велели людям побыстрее приготовить свежую тройку, а тем временем решили заказать на почтовой станции самовар и яйца. Пожилая хозяйка заведения уже хлопотала, когда мы вошли, и пообещала нам чай и яйца «сисей час». Но прежде чем вода успела закипеть, нас арестовали, а наши планы на оставшуюся часть поездки изменили «именем царя».

ГЛАВА VII В ТЮРЬМЕ

«Казаки» — Допрос — Задержание — Пять обвинений, на которые нужно ответить — Обвинение в агитации — Восемьдесят верст [прим. ред.: в тексте восемнадцать] до жандармерии — Томительная ночь — Обратно в Саратов — «Уберите собак» — Тюрьма — Требования свободы — Уныние — Подписка о невыезде — Освобождение.

СОН осадил нас сразу же, как только мы вошли в теплую комнату станции. Я заметил двух спящих девочек на кровати в одном углу комнаты и молодого человека, завернутого в шинель на голом полу, который громко храпел в противоположном углу. Прошло более двадцати часов с тех пор, как мы спали, и мучительная ночная поездка сильно меня утомила. К тому же я изнемогал от голода и жаждал стакана горячего чая. Я рухнул на стул у стола и откинулся назад, жалко клевая носом, пока старуха-станционщица полировала свой самовар.

Когда я открыл глаза, перед лицом стоял сельский полицейский, а с ним — начальник местной полиции. Мы безропотно подчинились его долгому и тщательному досмотру. Кто мы такие? Чем мы занимаемся? Что мы делали в этом месте? Откуда мы прибыли? Зачем мы туда отправились? На каком основании мы путешествуем по стране? Эти и многие другие вопросы задавались нам быстро и столь же незамедлительно получали ответы. Мы предъявили наши американские паспорта, русские верительные грамоты, разрешение на фотосъемку. И все же этот офицер упорно пытался отыскать изъян в какой-нибудь из наших бумаг. Внезапно он указал на саратовский штамп на обратной стороне паспортов. Путешествующим по России положено отправлять паспорта в полицию для проверки и штамповки сразу по прибытии в каждый сколько-нибудь крупный город. Почти всегда это делается через контору гостиницы. Несколькими днями ранее, когда мы прибыли в Саратов, мы последовали этому обычаю и сдали паспорта в гостиницу. В надлежащий срок они вернулись к нам с надлежащими штампами, как у нас были все основания полагать. Этот начальник полиции ткнул пальцем в саратовские штампы и заявил, что их поставила вовсе не полиция. Мы спросили, как он это объяснит, на что он ответил: «Вы, наверное, сами их поставили!»

Чай и яйца тем временем подали к столу, и я попросил два дополнительных стакана и стула, пригласив пристава и стражника присоединиться к нашему скромному завтраку, добавив, что после горячего чая нам всем будет легче продолжать беседу. Пристав заколебался, но мы стали настаивать, пока он и стражник не набросились на яйца и чай с таким же явным аппетитом, как мы с моим спутником, находившиеся в пути с полуночи.

«Я шагал по этой дороге всю ночь», — заметил стражник.

«Зачем?» — вежливо спросил я.

«За вами!» — последовал ответ.

Мы на несколько минут сменили тему и приятно поговорили о погоде, весенней пахоте и других безопасных вещах, надеясь выявить дружелюбную сторону этих людей, чтобы выяснить, за что именно мы «пасемся» [прим. ред.: за что нас задержали].

«На днях в Александербурге вы фотографировали священника», — наконец произнес начальник полиции.

Мы посмотрели на него и засмеялись.

«И что с того?» — спросили мы.

«Антихристы!» — ответил он.

А! Вот это было интересно. За несколько дней до этого, проезжая через Александербург, мы застали сельского священника посреди живописного пасхального обряда: он ходил из дома в дом и благословлял хлеб, который должны были вкусить сразу по окончании Великого поста. С ним было несколько клириков и помощников, и картина, которую они представляли, была полна красок и колоритного интереса. Мы спросили батюшку, не возражает ли он против того, чтобы его сфотографировали, и он не только с готовностью согласился, но и выразил удовольствие по поводу этого предложения. Сделав несколько снимков его самого и его свиты, мы положили блестящий серебряный рубль на поднос, который он носил с собой. Столь необычная щедрость явно возбудила его подозрения настолько, что он донес о случившемся в полицию.

«Вы заплатили полтора рубля (семьдесят пять центов) за два обеда в Мордове», — внушительно продолжил пристав.

«Что еще?» — спросили мы.

«В Царицыне вы посещали бесплатные столовые и фотографировали деревенские бани».

Теперь мы поняли, что за нами следовали на каждом шагу или же из каждого пройденного нами места поступали донесения. Единственным селом, которое начальник забыл упомянуть, были Пески, откуда мы только что прибыли. Это было то самое место, где мы проявили неосторожность. Донесение шпиона о неформальной встрече, которую мы накануне совершенно непреднамеренно помогли собрать, вполне могло быть истолковано к нашему серьезному ущербу. Разумеется, нас осудили бы за «пропаганду»; возможно, за еще более тяжкое преступление, что означало бы высылку из страны или хуже того.

Мы болтали с двумя людьми в форме с максимальным возможным бесстрастием, пичкали их чаем и вареными яйцами. Наконец пристав в порыве внезапной откровенности воскликнул: «Это все недоразумение! Этот человек — дурак!»

Человек извлек из кармана бумагу и развернул ее на столе перед нами. «Я не имею права этого делать, — сказал он, — но хочу убедить вас, что я здесь ни при чем. Старшина написал земскому начальнику, который и отдал приказ о вашем аресте. Всю ночь напролет мы держали на всех дорогах выставленных людей, поджидавших вас».

Старшина — это человек из народа, избираемый народом каждые три года председательствовать на сходах нескольких сел определенной волости, которые созываются для обсуждения вопросов местного значения. Земский начальник — вышестоящий чиновник, возглавляющий более крупный округ — участок уезда [прим. ред.: government здесь переведено как уезд в контексте административного деления].

«Прочтите сами», — предложил пристав.

Мы принялись читать. Общее обвинение против нас звучало как «пропаганда». Но когда мы дошли до конкретных пунктов обвинения, все они оказались до того нелепыми, что мы откинулись на спинки стульев в немом изумлении:

1. Мы сфотографировали священника — следовательно, мы «антихристы».

2. Мы заплатили полтора рубля за два обеда. Комментарий к этому гласил, что «никто не станет разбрасываться деньгами подобным образом без скрытого умысла завоевать расположение народа».

3. У одного из нас (а именно у меня) была маленькая заостренная бородка, и он «выглядел как еврей».

4. У этого человека (а именно у меня) были накладные волосы.

5. Этот же человек курил золотую трубку.

Первые два пункта были понятны. Мы сфотографировали священника — спросили его разрешения, а затем дали рубль. И мы заплатили семьдесят пять центов за обед и готовы признать, что вполне могли заплатить меньше, но женщина, которая готовила эту еду, была очень старой, и ее крайняя нищета вызвала нашу жалость.

Остальные «обвинения» были менее ясными. Меня в разное время принимали за француза, немца, шведа и русского, но еще никогда никому не приходило в голову предполагать, что я могу быть евреем. Что до моих накладных волос — я ношу их с рождения. Я отродясь не видел золотой трубки, насколько помню. И уж точно никогда не владел ею.

«За всем этим должно что-то стоять», — произнес мой спутник, когда мы дочитали бумагу до конца.

Вывод, сделанный из этих обвинений и приписанный внизу страницы, гласил, что все эти странные и необычные обстоятельства делают нас подозрительными личностями и «вероятно, мы являемся пропагандистами».

Тот факт, что о Песках не было ни слова, лишь усиливал наши страхи и заставлял прийти к выводу, что это предварительное и на вид пустяковое донесение на нас служило лишь прикрытием и предлогом для нашего задержания. Мы были убеждены, что в нужный момент последуют более серьезные обвинения. Тем не менее мы сошлись на том, чтобы ничего не предполагать заранее и как можно быстрее выпутаться из грозящей нам паутины. Вскоре выяснилось, что мы строили планы, не принимая в расчет наших конвоиров. Любой мелкий чинуша, обладающий крупицей власти, может отдать приказ об аресте, но, как нам было суждено узнать, отдать приказ об освобождении волен только губернатор или генерал-губернатор. А путь от деревенского старшины до губернатора долог и утомителен.

«Раз уж нам предстоит предстать перед мировым судьей или тем, кто его заменяет, давайте поедем и покончим с этим», — сказал я, когда было доедено последнее яйцо и испит наш самовар. — «Багаж мы можем оставить здесь».

«Но это в восемнадцати верстах», — возразил пристав.

«Восемнадцать верст!» — я-то полагал, что нас отведут через дорогу или за угол.

«Вы можете заодно расплатиться с вашим извозчиком», — продолжал пристав.

Мы с неохотой отпустили нашего человека и с грустью наблюдали, как свежих лошадей, уже приготовленных для нас, распрягают и возвращают в конюшню.

Мы действительно оказались под арестом, вопреки благожелательности пристава, которую мы с таким трудом старались завоевать. Солдата, который первым вломился к нам, оставили сторожить нас, пока пристав удалился писать рапорт своему начальству, к которому нас предстояло доставить в следующее село, за восемнадцать верст. Нам не разрешали выходить из комнаты, но несколько местных жителей зашли к нам и открыто сочувствовали нам. Один из них воспользовался случаем предупредить нас, что в скором времени нас непременно подвергнут тщательному обыску, и если у нас при себе есть какие-либо компрометирующие письма или бумаги, нам лучше от них избавиться. Так получилось, что в моем портфеле хранилось письмо от друга из Нью-Йорка, в котором описывалась запущенная в Америке схема помощи «Свободной России». Эта схема предусматривала выпуск серии факсимильных зеленых бумажек со штампом «Соединенные Штаты России». Я прекрасно понимал, что в нынешних обстоятельствах это письмо несомненно послужит уликой против нас. Тайком мне удалось извлечь письмо из тайника и разорвать на мелкие кусочки, но как от них избавиться — вот в чем была загадка. Я долго носил обрывки в ладони. У меня не представлялось возможности выбросить их до тех пор, пока не стали готовить телегу, которая должна была везти нас дальше. Пока пристав и солдат беседовали между собой, мне удалось незаметно уронить маленький комочек порванной бумаги в ямку на земле. Затем, обернувшись, я споткнулся о торфяной брикет, который упал прямо на ямку.

Возник спор о том, сколько у нас должно быть лошадей. Правительство предоставляет только одну, сказал пристав, но мы можем взять еще двух, если заплатим за них сами. Сама мысль о том, чтобы платить за доставку в тюрьму, не прельщала ни одного из нас, поэтому в конце концов решили дать нам двух лошадей, поскольку в телеге собиралось четверо мужчин, включая нашего конвоира и извозчика.

Телега представляла собой нечто вроде плетеной корзины на колесах. Сидений не было. На дно бросили охапку соломы, на которой мы и уселись. Для кучера было предусмотрено простое сиденье, а сопровождавший нас стражник разделил место с кучером, только сидел спиной к лошадям, а ноги свесил в телегу, широко расставив их так, что мои оказались между ними. Его винтовка лежала у него на коленях, а сабля прислонилась к боку.

«Грозные же у вас узники», — осмелился заметить я.

«В наши дни всякий, у кого есть две ноги и кто ими пользуется, подлежит аресту», — ответил он.

К тому времени как мы добрались до Лисок, мы находились с нашим конвоиром во вполне дружеских отношениях.

Нас привезли прямо в местную жандармерию, которая заменяла городскую тюрьму. Комната, в которую нас провели, была умеренных размеров и содержала две скамьи, стол и кровать. Вооруженного конвоира посадили с нами в комнату, и его периодически меняли каждые несколько часов вплоть до нашего отъезда на следующий день. Пристав [прим. ред.: приставы в жандармерии, либо начальник], да и вообще всякое должностное лицо отсутствовали, и нам сообщили, что мы должны дожидаться возвращения либо пристава, либо земского начальника. К вечеру мы сильно проголодались, так как с самого раннего утра у нас ничего не было во рту, да и тогда — лишь неизменный чай с вареными яйцами. «Мы должны вас покормить. Мы обязаны это сделать!» — заявил любезный начальник жандармов. Но и в семь часов вечера никакой еды не предвиделось.

«Не можете ли вы найти нам хлеба и сыру?» — попросили мы.

«Сыру! Здешний народ и не знает, как рот для сыру держать!» — ответил наш конвоир.

«Тогда простого хлеба», — сказали мы. Любая еда была лучше, чем ничего. Жандарм сообщил, что сам тоже ничего не ел с утра, и что во время голода они все привыкли жить впроголодь. Он отнесся к этому весьма философски. Молоко, пояснил он, неважное, а всякая еда, кроме черного хлеба, яиц и чая, в дефиците. Нам не улыбалась перспектива надолго застрять в подобном месте, поэтому мы умоляли конвоиров поскорее отправить нас в Саратов в ту же ночь, поскольку нам говорили, что возвращение надлежащего начальства — дело абсолютно непредсказуемое, и если мы пожелаем, нас могут этапировать в Саратов.

Этого мы желали страстно. До Саратова было пятьдесят восемь верст, и нам пообещали немедленный отъезд, если в селе удастся раздобыть свежих лошадей. Двоим жандармам поручили раздобыть коней. Долгое время они не возвращались, а когда вернулись, то принесли весть, что в деревне не найдется и двух лошадей в состоянии тронуться в путь этой ночью, поэтому мы с неохотой оставили все надежды двинуться дальше до следующего дня, а затем вновь обратились к вопросовой стороне продовольствия, которая стремительно принимала серьезный оборот. Нам пообещали самовар «сисей час».

Ранее в тот же день мы пытались отправить весточку друзьям в Саратов, но нам помешали. Теперь мы узнали, что телеграфная связь между этим местом и Саратовом была временно восстановлена, после чего мы подумали оповестить друзей о нашем бедственном положении на случай, если ситуация приобретет тот серьезный оборот, к которому у нас были основания готовиться. Мой спутник завел об этом речь с нашим конвоиром, тот позвал другого стражника, и тот согласился пойти с одним из нас на телеграф. Мой спутник отправился в путь. У самых дверей конторы их нагнал посланец от начальника жандармов с запретом отправлять какие-либо сообщения по телеграфу или иным способом. Это заставило нас как никогда остро почувствовать, что нам сообщили лишь часть рапорта, касающегося нас. К тому же наши охранники чрезвычайно бдительно следили за нами. Их поведение ясно свидетельствовало о том, что они прониклись значимостью — или возможной значимостью — нашей персоны.

Между тем я заскучал в душной комнате, где нас заперли, и попросил разрешить мне выйти глотнуть свежего воздуха. Мою просьбу удовлетворили, но конвоир с ружьем последовал за мной. На дороге играли мальчишки. Это была игра в мяч с помощью миниатюрной рогатки. Я немного понаблюдал за ними, а затем решил присоединиться. Ребятам это вроде бы понравилось, и пока темнота не заставила нас прекратить, я продолжал играть с мальчишками — а мой стражник все это время стоял рядом, забавляясь и проявляя бдительность.

На обратном пути с телеграфа моему спутнику удалось договориться с кем-то о четырех яйцах, которые нам сварили и подали, когда наконец подоспел самовар. Измученные и утомленные долгой дорогой, без сна и все еще очень голодные, немного позже девяти часов мы вытянулись на узких деревянных лавках, и я, по крайней мере, крепко проспал до пяти часов утра. Единственная кровать в комнате досталась нашим конвоирам. Они не ложились, а полулежали, облокотившись на подушки, не выпуская из рук винтовок, готовых к немедленному применению.

Чуть раньше семи часов следующего утра мы отправились в путь на Саратов. Как и накануне, у нас было две лошади и телега без сидений. Наш извозчик оказался законченным революционером. Он вовсю костерил армию, полицию и каждого представителя власти. Он даже взбунтовался против того, чтобы делиться своим местом с нашим конвоиром, и попытался заставить того идти пешком. Он сочувствовал всем, кто попадался под руку властям — будь то за политические или уголовные преступления. Такая безрассудность в речах необычна и объясняется тем, что этот неотесанный мужлан чувствовал свое физическое превосходство над стражником и нимало не страшился его власти. В нескольких верстах от города он сдержал лошадей шагом. «Почему вы не едете быстрее?» — спросили мы.

«Скоро окажетесь под замком, успеете», — весело ответил он. — «Наслаждайтесь солнышком, пока оно есть. Бог весть, когда вам еще достанется».

На полпути мой переводчик внезапно вспомнил, что в его бумажнике лежит записная книжка [прим. ред.: письмо] с именами и адресами нескольких видных революционеров. Это запоздалое воспоминание о документе нас обоих испугало, так как избавиться от него казалось невозможным из-за болезненной бдительности конвоира. Нам удалось передать его под пальто из его рук в мои, и я медленно и терпеливо рвал его на мелкие кусочки, по возможности почаще выбрасывая по одному кусочку из телеги. Это было долгим и деликатным делом, поскольку обнаружение грозило добавить нам еще одно тягостное обвинение. От точки, где мы совершили передачу бумаги из его рук в мои, до точки, где упал последний обрывок, было двенадцать верст.

Долгая, пыльная поездка в Саратов подошла к концу ранним днем. На окраине города мы попросили конвоира разрешить нам остановиться у фруктовой лавки и купить апельсинов, но получили резкий отказ. Через мгновение мы нашли этому сладкую месть. Ось нашей телеги внезапно сломалась, и всех нас выбросило на мостовую. Узнав, что быстро починить поломку невозможно, конвоир приказал нам поднять багаж и следовать дальше. От этого мы вежливо отказались. Ехать с ним мы будем — иного выхода нет. Но таскать свой багаж мы уж точно не станем. Мы также напомнили ему, что он несет ответственность как за вещи, так и за нас самих, после чего он собрал наши сумки и одеяла под мышку и поплелся с ними дальше, потея как портовый грузчик, причем ружье и сабля жутко ему мешали. То, что мы представляли собой необычное зрелище, было очевидно по вниманию, которое нам уделяли горожане.

Сначала нас привели к приставу, но его не было в городе. Затем — к исправнику, но и его не было в городе. «Тогда вы должны отправитьсякуда-нибудь», — заявил наш конвоир.

«Вы имеете в виду в тюрьму?»

«Да. Пока не вернется пристав».

Мы снова попытались связаться с друзьями.

«Уведите собак — нечего тут лясы точить».

Мы обернулись на эти слова и увидели надзирателя. Он-то уж точно не впечатлился нашей значимостью по нашему внешнему виду. Тюрьма, куда нас привели, находилась неподалеку, и весть о нашем прибытии, видимо, уже передали, поскольку нас немедленно и без церемоний препроводили в камеру размером примерно десять на пять футов — одну из ряда абсолютно одинаковых. Лицо старика с седой бородой было прижато к смотровому глазку соседней камеры. Мы вошли в назначенную нам — оба в одну — и тяжелая деревянная дверь захлопнулась за нами.

Камера находилась в основном под землей. Вровень с потолком располагалось маленькое оконце, выходившее на уровне земли. В одном конце камеры имелся голый деревянный помост, похожий на широкую полку. Это была единственная предоставленная кровать. В углу под самым потолком висела маленькая иконка. Другой мебели не было.

На стенах были выцарапаны множество инициалов и имен, большинство из них — ножом или другим острым инструментом.

Мы устроились как смогли и попытались придумать план освобождения. Паразиты, которыми всегда кишат русские тюрьмы, не замедлили обнаружить нас, и вскоре стало очевидно, что рано или поздно нам придется покориться их настойчивым атакам. И впрямь, прошло несколько недель, прежде чем я полностью избавился от последствий деятельности этих мерзких тварей.

В свое время пришел надзиратель и сообщил, что мы можем выписать любую еду или питье по своему желанию. Это было шагом вперед по сравнению с жандармерией, где мы провели прошлую ночь, но теперь мы были нацелены скорее на то, чтобы выбраться, а не на создание долгосрочного комфорта. Мы задали стражнику несколько вопросов, на которые он охотно ответил.

«Каких заключенных обычно сажают в эту камеру?»

«Всяких».

«И гражданских, и уголовных, и политических?»

«Да. Всяких».

«Сколько нам здесь оставаться?»

«Пока не приедет пристав».

«Где он?»

«Не знаю».

«Когда он здесь будет?»

«Не знаю».

«Вы не имеете ни малейшего представления, во сколько он прибудет? Через час или только к ночи?»

«Э, да он уехал. Может, через неделю вернется, а может, и месяца не будет».

«И нам придется ждать его — быть может, целый месяц?»

«Да».

Тогда мы пространно объяснили ему, что мы американские граждане, что нас должны незамедлительно доставить к какому-нибудь начальству и принести полнейшие извинения за подобное обращение. После долгих споров он согласился передать записку для помощника некоего вышестоящего офицера. Был получен ответ: «Заключенные должны ждать, пока приедет пристав».

Мы отправили более ультимативное послание, требуя без промедления прислать к нам кого-нибудь.

«Ничего не поделаешь. Сидите тихо», — таков был возвращенный ответ.

Незадолго до того нам рассказали историю об одном подданном Германии, которого арестовали в той же губернии, после чего всякий след его затерялся. Германское правительство вело поиски, но безрезультатно. Человек исчез так бесследно, будто сквозь землю провалился. Наконец, спустя два года, его обнаружили в такой же тюрьме, как наша. Его заперли там и забыли. Наш арест мог завершиться точно так же — весьма удручающая

Сельский священник входит в дом, чтобы благословить хлеб после Великого поста

За то, что автор сделал эту фотографию, его обвинили в том, что он «антихрист»

мысль. Во-первых, реальные обвинения против нас сами по себе могли оказаться серьезными, а независимо от этого мы находились в тюрьме, о нашем местонахождении никто в мире не знал, и мы могли гнить здесь до скончания веков, не обнаруживая никаких путей к побегу или спасению. Именно эта абсолютная неопределенность исхода делает арест в России донельзя неприятным. Поразмыслив над подобными вещами некоторое время, мы с моим спутником начали чувствовать себя несколько отчаянно.

План, который мы в конце концов приняли, был прост: в двери нашей камеры имелось маленькое окошко, выходившее в коридор. Каждый раз, когда мы слышали чьи-то шаги в коридоре, мы прижимались лицами к окошку и во всю мочь легких затягивали протяжное miserere. Мы буквально орали до потери голоса. Наконец какому-то офицеру пришлось подойти и посмотреть, кто эти два смутьяна. Через него мы передали третье обращение к начальнику тюрьмы, и нам принесли третий ответ:

«Приказываю заключенным замолчать».

На третий день нашего ареста нас отпустили под подписку о невыезде до окончания расследования по приказу губернатора — которым, между прочим, был П. Столыпин, вскоре представленный миру в качестве премьер-министра России. Ничего серьезного против нас не обнаружили, и в положенный срок мы были освобождены. Никаких извинений, никаких объяснений. Исправник рискнул поздравить нас с тем, что нас не выпороли какие-то жандармы. Такое случается нередко, говорил он нам, и нам повезло отделаться.

Мы, очевидно, столкнулись лбом с донельзя тупой полицейской системой, которую крестьяне находят невыносимой. В течение 1906 года меня арестовывали пять раз, и этот случай в полной мере характерен для каждого такого эпизода. Для такого путешественника, как я, это неудобно и досадно. Крестьяне же находят это зверским и нередко жестоким. Какая бы вера в царя ни была утрачена, прямой целью жакерии в ближайшие годы станут помещики и полицейский аппарат.

ГЛАВА VIII ВИЗИТ К МАРИИ СПИРИДОНОВОЙ

Тиранический режим — Дерзость юной девушки — Пытки и бесчинства — Прием у губернатора — Доброжелательный пристав — Мрачные тюремные стены — Трудности — Обращение к губернатору — Закованные в кандалы заключенные — Мария Спиридонова — Страшный рассказ — Прерывания — Спартанская мать — Письма от прекрасной узницы — «Привет Франции, Англии и Америке».

ПРИМЫКАЮЩАЯ к Саратовской губернии, где меня арестовали, — это Тамбовская, еще одна губерния в полосе голода, где долгие северные зимы суровее из-за жестоких опустошений голода и жутких болезней; и где царит — хуже всего — живой, преследующий страх перед бесчеловечным чиновничеством, военным положением (что означает казачий беспредел), полицейской жестокостью и правительственными притеснениями, оправдывающими самые безумные преступления людей.

Здесь жила двадцатиоднолетняя девушка — современная Шарлотта Корде, — которая в начале 1906 года убила вице-губернатора губернии. Когда ее жуткое деяние облетело всю округу — и ту цену, которую она заплатила, — крестьяне собрались в своих храмах, чтобы возблагодарить Господа и вознести хвалу за то, что Он использовал эту девушку в качестве орудия Своей Божественной Справедливости.

В момент, когда я вышел из своего саратовского испытания, Мария Спиридонова была самым обсуждаемым человеком в России и, пожалуй, самым известным узником в мире. Мрачные побеленные стены Тамбовской тюрьмы надежно удерживали ее, в то время как российские газеты, осмеливавшиеся излагать факты ее поступка и последовавшего за ним обращения с ней, конфисковывались полицией, а Лига Спиридоновой во Франции собирала длиннейший список подписчиков. Корреспонденты из Германии, Франции, Англии были отправлены в Тамбов, чтобы проникнуть за эти суровые стены и услышать из уст самой девушки трагическую историю, которая тогда будоражила нацию и интересовала весь континент. Но на сей раз ни дипломатия, ни связи не помогли. Изоляция Марии была абсолютной, и никто, кроме ее матери, не удостаивался даже возможности увидеть ее. Между тем из Тамбова поступали тревожные сообщения о ее критическом состоянии, и во многих кругах царило крайнее волнение по ее поводу. Казалось практически безнадежным пробиться к ней, однако я страшно желал взять интервью у этой отважной души и проверить чрезвычайные подробности ее дурного обращения, которые разжигали столь сильные чувства по всей России. По чистой случайности мне это удалось. Никто другой не видел ее и не беседовал с ней вплоть до настоящего времени (сейчас она находится на каторжных работах на Акатуйском руднике в центральной Сибири).

История Марии Спиридоновой, которую я задался целью исследовать, заключалась в следующем: вице-губернатор Тамбовской губернии некий Луженовский был одним из самых тиранических администраторов во всей России. Его систематическая жестокость и чрезмерная суровость сеяли ужас по всему уезду, на который распространялась его власть. Он приказывал пороть крестьян и сжигать дома. Говорили, что он не осуждал, если не поощрял открыто, казачий беспредел; и все, кто знал об учиняемых им бесчинствах и

Тамбовский губернатор Муханов [прим. ред.: Xanugievitch — искаженное в оригинале фамилия Муханов]

заявил, что для столь злодейского человека в этом мире нет места. Однажды Лученовский оказался в деревне, где несколько казаков схватили молодую крестьянскую девушку и удерживали ее некоторое время для своих забав. Покончив с ней, они бросили ее обесчещенное тело в ближайшее озеро. Мария Спиридонова случайно оказалась в деревне, когда это произошло, и знала, что Лученовский был осведомлен об этом инциденте и не предпринял никаких шагов ни для наказания, ни для предотвращения дальнейшего бесчинства.

Несколько дней спустя Лученовский стоял на железнодорожной платформе в ожидании прибывающего поезда. Держа в руке револьвер Браунинга, Мария Спиридонова с относительно дальнего расстояния тщательно прицелилась и произвела пять выстрелов, каждый из которых достиг цели, хотя Лученовский скончался лишь месяц спустя. В период его затяжной агонии Мария писала из тюремной камеры своей сестре: «Я выпустила в него пять пуль. Я не знала, что он такой толстокожий, что ему требуется пушка».

Она направила шестую пулю себе в грудь, но не успела — толпа, состоявшая главным образом из солдат, сомкнулась вокруг нее, вырвала револьвер из рук и принялась избивать. С нее сорвали одежду. Какой-то казачий офицер схватил ее за косу — каштановые волосы, темные и волнистые — и с силой бросил на землю. Сознание покинуло ее. Очевидцы рассказывали, как офицер затем ухватил ее за лодыжку и поволок по земле к экипажу, в котором ее доставили в ближайшее жандармское управление.

В этой временной тюрьме она находилась под надзором двух мужчин: того самого казачьего офицера Жданова, который увлек ее за собой, и полицейского чина в звании пристава по фамилии Абрамов. Эти двое оставались со своей заключенной и принялись крепко пить водку. Затем они догола раздели заключенную и даже при виде ее ушибленного и кровоточащего тела не прекратили свое адское следствие, состоявшее из чувственного разврата и пыток. Они оставляли шрамы на ее трепещущей плоти зажженными кончиками сигарет. Они по очереди то ласкали, то избивали ее. Сразу после этого все эти отвратительные подробности стали достоянием мировой общественности, однако ни официальные лица, ни правительство не предприняли никаких шагов, чтобы хоть как-то порицать или осудить этих двоих — один из которых был офицером полиции, а другой — армейским офицером. Автор статьи в одной из ведущих московских газет осмелился выступить против этого позора и бесстрашно заявил, что эта девушка сознательно и продуманно поставила на карту свою жизнь против жизни тирана, дабы спасти свой народ от его кровавого и мучительного правления. За эту дерзость газета была немедленно закрыта, а преследованию подверглись не только автор, но и вся редакция, вынужденная бейти в подполье.

Мария Спиридонова была убийцей, поэтому военно-полевой суд приговорил ее к смертной казни. Такова была ситуация, когда я посетил Тамбов. Общественный резонанс, поднявшийся против лишения жизни этой девушкой, в конце концов стал настолько громким, что ее приговор заменили двадцатью годами каторжных работ. Но во время моего визита она все еще находилась под смертным приговором.

Прежде чем обращаться к кому-либо из официальных лиц в Тамбове с просьбой об интервью, я решил завести знакомство с губернатором губернии, чтобы выяснить, с каким человеком мне предстоит иметь дело. С этой целью на следующее утро после прибытия в город я нанес визит в официальную резиденцию и в надлежащее время был представлен его превосходительству губернатору Санугиевичу. В течение часа мы обсуждали аграрное положение, голод, выборы в Думу и другие злободневные темы, но ни слова не сказали о реальной цели моего визита. Губернатор оказался на редкость любезным и гостеприимным и сердечно пригласил меня пообедать с ним.