«Страна загадок (Современная Россия)»

«Почему именно в Германии?»

«Потому что во Франции он колеблется меньше. Там они находятся в руках мелких инвесторов, которые не бегут в кассу при первой возможности. В Германии они укоренены не столь прочно, и там их необходимо поддерживать».

«Прекрасно, значит, вы подтверждаете мои рассуждения и говорите, что стоимость облигаций поддерживается исключительно искусственно. Как же вы тогда можете утверждать, что их можно наращивать новыми эмиссиями по своему усмотрению?»

«Я говорю так потому, что покупатели — это аморфная масса, которая кристаллизуется не больше, чем картель производителей сталкивается с картелем потребителей. Массы могут испугаться на какое-то время, но в конечном счете крупные скопления капитала неотвратимо ведут их к грабежу, а методика формирования общественного мнения в кругах высшей финансовой элиты хорошо известна».

«Вы забываете про независимую прессу».

Банкир сделал весьма своеобразную гримасу. Затем он произнес: «Некрасиво с вашей стороны. Я разговариваю с вами как с членом профессионального сообщества — как один авгур с другим. А когда речь заходит о вашей собственной профессии, вы оказываетесь простофилей. Как вы можете говорить о независимой прессе, находясь под давлением крупного капитала русских и немецких правительств?»

«Вы меня извините. Я уважаю вашу прямоту не меньше, чем честность лучших представителей моей профессии. Но тут я должен возразить. Газеты по-прежнему руководствуются моралью. И я готов держать пари на что угодно, что среди наших немецких газет лишь исчезающе малая доля восприимчива к доводам Витте и его соратников».

«А куда же тогда деваются миллионы, которые наше министерство финансов тратит на обеспечение благожелательного отношения газет к нашим финансам?»

«Я не хочу никого подозревать; но те немецкие газеты, которые я хорошо знаю, неподкупны».

«Ну хорошо, допустим, радикальная или социалистическая пресса недоступна и не может быть куплена ни нашим министерством финансов, ни союзами немецких банков. Но остается влияние немецкого правительства, у которого есть свои причины не допускать чрезмерного ослабления России. Ибо это по-прежнему краеугольный камень консервативной системы в Европе, и этого влияния достаточно, чтобы оградить все ведущие немецкие газеты от недружелюбных критиков нашего финансового положения. Это даже не официальная услуга. Я считаю вполне логичным, что серьезные газеты не строят пакостей своему министерству иностранных дел. Что же касается остальной, крайне радикальной прессы, то она не имеет значения для финансового мира; и вы не станете сомневаться в нынешние дни в том, что Германия делает все возможное, чтобы поддерживать нас в хорошем расположении духа».

«Да, я с чувством стыда и возмущения вижу, как германское правительство превратилось нечто вроде союзника русской полиции, и все это с благословения графа Бюлова».

«Который наверняка знает, что делает».

«Возможно. Сам же я не верю, что у Германии есть основания добиваться безопасности России, хотя существуют определенные пределы даже для дружественных услуг; пределы эти давно перешагнуты в ущерб достоинству Германской империи».

«Я также готов верить всему, что вы мне рассказали о влиянии высшей финансы, русского дворянства и немецкой дипломатии. И все же я не могу постичь, каким образом масса инвесторов — а в конечном счете именно с ними приходится считаться — будет постоянно платить за ценные бумаги цену, значительно превышающую их внутреннюю стоимость, как обстоит дело с русскими ценными бумагами по информации, предоставленной мне русскими государственными деятелями».

«Постоянно? Когда-нибудь это прекратится. Но когда? Даже самодержавие или социальный уклад не сохранятся вечно. Но пока на свете нет силы, способной помешать крупным банковским институтам зарабатывать тридцать миллионов рублей или больше, когда представляется такая возможность. Произойдет большой торг, тем более что французское правительство будет изо всех сил стараться воспрепятствовать будущим эмиссиям русских облигаций; ибо каждая новая эмиссия снижает стоимость прежних, а в них вложена значительная доля французского национального богатства. В конце концов, однако, возобладает германское влияние. Германия предоставит нам новые средства, потому что Германия желает оказать нам услугу; ведь Германия чувствует себя изо дня в день все более изолированной в Европе, а мы все еще не тот противник, которого можно сбрасывать со счетов — как друзья или враги, несмотря на Порт-Артур. Следовательно, немецкому инвестору придется выручать; да в конце концов он и не совершает плохой сделки, покупая четырехпроцентную облигацию скажем по девяносто».

— Как так?

— Видите ли, банковский процент сейчас составляет три процента. Когда по инвестиции в девяносто рублей с номинальной стоимостью сто рублей выплачивается четыре рубля, оценка российских государственных ценных бумаг оказывается чуть ниже семидесяти. И это может продолжаться долго.

— Вы считаете это реальной, внутренней стоимостью?

— Биржа не знает внутренней стоимости. Она знает лишь тенденции. Российскими государственными ценными бумагами стоимостью в сто рублей всегда можно распорядиться по семидесяти, если не порвутся все струны.

— Вы уходите от ответа. Я попросил высказать ваше личное мнение о внутренней стоимости российских облигаций.

— Я дам вам ответ. До тех пор пока наш российский мужик способен голодать и продавать свое зерно, пока находятся жандармы в помощь сборщику налогов и люди, готовые давать нам новые займы, до тех пор обеспечена выплата купонов. Больше иностранному держателю облигаций спрашивать не о чем.

— Пожалуйста, скажите мне, есть ли, по вашему мнению, в российском бюджете скрытый дефицит или нет?

— Я говорю вам, что до тех пор, пока находятся люди, готовые делать нам новые займы, мы будем платить проценты. Будь наш бюджет настоящим, нам не понадобилось бы заключать новые долги ради выплаты процентов по старым.

— Вот это я и хотел узнать. А считаете ли вы Россию действительно несостоятельной страной, которая на самом деле не может платить по своим долгам и нести бремя современной национальной жизни?

— Напротив, в отношении скрытых сокровищ Россия по сути настолько богатая земля, что ей нужен лишь иной и справедливый режим, чтобы платить по долгам и взвалить на себя еще большие тяготы.

— И этот иной режим?

— Наше будущее решается там, — банкир указал на восток. — Если там нам придется туго, здесь дела могут наладиться быстрее, чем предполагают.

— Следовательно, банкирам придется хуже, — пошутил я.

— Люди привыкают к честности, когда нет другого выхода, — тоже в шутку ответил банкир. — А когда всеобщая честность войдет в моду, быть честным перестанет быть стыдно.

— На этом я расстался с банкиром, чей приятный цинизм всегда меня забавлял, тем более что я видел в нем суть твердых, честных взглядов. Позднейшие беседы с другими представителями финансового мира показали мне, что мой первый собеседник выражал общепринятое мнение. Изолированная Германия по политическим соображениям и в качестве одолжения российскому режиму станет поддерживать российский кредит; крупные немецкие банки не откажутся от великолепного бизнеса по выпуску займов; а немецкий инвестор позволить навязать себе российские облигации. «Овец нужно стричь», — хладнокровно заявил мне один из маклеров, когда я выразил сомнение в том, что германское имперское правительство станет оплачивать свои политические дела потом и кровью заработанными пфеннигами своих инвесторов. Ваш Бисмарк ни на секунду не колеблясь выбросил российские ценности на улицу и тем самым уничтожил миллиарды немецкого имущества, когда это отвечало его политической выгоде. Ваше нынешнее правительство ничуть не смутится тем, чтобы вновь пожертвовать миллиардами немецкого имущества ради того, чтобы обязать нас. В конце концов, никто к этому не принуждает. Тот, кто не умеет считать настолько хорошо, чтобы увидеть, как Вышнеградский подгонял балансы ради отвода глаз, лучше пусть держит деньги в чулке и не покупает ценные бумаги. Уж коли покупает — пусть кровоточит. Другой же пояснил: «Немцы купят наши облигации. Когда никакая другая приманка не привлекает, у нас остается еще одна. Когда землевладелец продает свой урожай и подумывает, куда вложить выручку, банкир скажет ему: «Как насчет небольшого количества российских ценностей?» — «Но ведь они считаются ненадежными», — отвечает добрый малый. — «Помилуйте! Это всего лишь еврейская уловка. Вероятно, из-за Кишинева». И добрый малый выложит свои золотые, ведь насчет Кишинева его не проведешь».

XIV ПОХОРОНЫ

— Вы прибыли вовремя, — сказал один из моих петербургских знакомых, оказавший мне важные услуги в моих изысканиях. — Михайловский внезапно скончался, и завтра состоятся его похороны.

— Михайловский? — Мне было почти стыдно признаться, что я совершенно не ведаю о заслугах этого человека и не понимаю, какой интерес могут представлять для меня его похороны. Мой друг произнес это имя так, будто ни один сколько-нибудь образованный человек во всем широком мире ни капли не сомневается в его значимости. Мне пришлось в очередной раз признать, как мало мы на Западе знаем о российской жизни. Я не из тех, кто меньше всего читал о России, однако имя Михайловского было мне столь же незнакомо, как имя Юлиуса Роденберга — китайцу.

Мой друг просветил меня. Михайловский был редактором самого читаемого российского ежемесячника «Русское богатство», социологом и признанным интеллектуальным лидером радикальной молодой России. Нигде в мире еженедельные и ежемесячные журналы не играют такой роли в интеллектуальной жизни нации, как в великой славянской империи. Объяснить это можно, с одной стороны, слабым развитием ежедневной печати, существующей под жесткой цензурой, а с другой — высокой степенью научного и практического развития. Нация все еще находится в естественном состоянии, и для такой нации на самом деле существует лишь одно призвание — всеобщее просвещение. Эта потребность во всеобщей культуре согласуется с общим укладом российской общественной жизни. Здесь существует весьма широкое и плодотворное общение; гости в имениях остаются на недели. Это требует периодически возобновляемого запаса тем для разговоров. И, наконец, нация пребывает в состоянии высокого политического напряжения. Парламентские дебаты, в которых это политическое напряжение могло бы разрядиться, полностью отсутствуют. Таким образом, остаются лишь домашние дискуссии, которые, в свою очередь, подпитываются исключительно журналами. Оттого и случается, что еженедельные и ежемесячные издания служат одновременно книгами, газетами и парламентами, а величайшие литераторы числятся сотрудниками или редакторами в штатах журналов. Михайловский же вместе с писателем Короленко являлся редактором величайшего радикального ежемесячника; человеком, являвшимся предметом такого почтения, какое на Западе оказывают лишь великому оратору или партийному лидеру.

— Плеве — везунчик, — продолжал мой друг. — Начало войны вынудило весь лагерь российской оппозиции объявить перемирие. Было бы сочтено непатриотичным создавать внутренние трудности для правительства, которому нужны все силы для внешнего конфликта. По крайней мере, намереваются посмотреть, не последуют ли новые провокации со стороны Плеве, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги по организации оппозиции. В любое другое время такое событие, как похороны Михайловского, привело бы к грандиозным демонстрациям и столкновениям с казаками. Теперь же дело ограничится лишь выражениями преданности; к тому же весьма вероятно, что полиция избежит столкновения. Следовательно, вы можете без опасности принять участие в демонстрации интеллектуального Петербурга, в то время как в любое другое время вы подверглись бы как минимум нескольким ударам кнута или временному аресту в полицейском участке.

— Почему вы говорите о кнуте и казаках? — спросил я. — Разве полиция не способна поддерживать порядок?

— Она бессильна при массовых демонстрациях, особенно когда в них участвует студенчество. Раньше для усмирения студентов привлекались дворники и мясницкие приказчики. Но это уже неприменимо. Дворники и мясницкие приказчики в последнее время не решаются выступать против студентов. Они обнаружили, что эти люди действительно рискуют жизнями ради народа, а потому больше не хотят выполнять работу тюремщиков. И потому приходится выступать казакам; а они не знают жалости.

Поэтому мы договорились встретиться перед домом покойного публициста. Такие русские похороны — это работа на целый день. Они начинаются ранним утром, а возвращаешься домой уже в темноте. Перед домом Михайловского я увидел Короленко — еще крепкого человека с очень вьющимися седыми волосами и бородой, — и почти всех мыслителей интеллектуальной жизни Петербурга. Появился даже недавно ушедший в отставку министр Зенгер. Мне назвали с глубоким почтением многих людей. Заграничная публика не знает ни единого из них, а потому я могу воздержаться от повторения их имен. Следует однако упомянуть, что в России выдающийся человек старается всеми силами показать свою незаурядность через одежду и внешний вид. Здесь оригинальная прическа — один из признаков отличия, поэтому видишь много поразительных голов. Не обходится и без некоторого позерства. Я заметил также, что на похоронах отсутствовал едва ли кто-либо из четырех или пятидесяти людей, с которыми я успел познакомиться. При этом эти сорок-пятьдесят человек принадлежат к самым разным социальным и политическим группам, так что радикальный публицист никак не мог иметь одинаковое значение для каждого из них. Но присутствовал и был замечен каждый. На самом деле толпа отмечала каждое новое появление. Большинство из них были знакомы друг с другом. Рыхлая, но тем не менее действенная организация оппозиции в России никогда еще не представала передо мной столь наглядно. Неписаное общественное мнение, как я неоднократно замечал, предписывает каждому интеллигенту принимать участие в этой молчаливой демонстрации против режима; и этому велению подчиняются охотнее, чем законному. Я не верю, что наши газеты на Западе могли бы хотя бы приблизительно заменить этот интимный контакт, который день за днем устанавливается между этими тысячами людей каким-то таинственным для меня образом. Создается впечатление, будто Петербург бродит под воздействием какой-то среды, в которой каждый импульс распространяется с яростной скоростью. И у людей в Петербурге невероятно много времени для политики. У людей в России вообще больше времени, чем мы, вечно спешащие западные люди, можем себе вообразить.

Гроб вынесли из дома, где уже прошла панихида, в церковь через дорогу, и там началась новая служба. Церковь заполнилась так быстро, что сотни людей остались снаружи. Но мой спутник посоветовал мне отправиться на кладбище, ибо сами похороны проходят только там, и важно занять хорошее место. Мы уладили различные дела в городе и после получасовой поездки на санях добрались до кладбища, где покоятся знаменитости города. Мне снова с уважением и почтением называют имена. Какая же все-таки зыбкая вещь — слава. Те немногие звуки, что внушают трепетание одним, падают в глухие уши других. Иная сфера — и от слов, почитаемых в первой, не остается ничего.

Мы продираемся сквозь снег по узким дорожкам между могильными плитами к месту, где усопший должен найти свой последний приют. Густая толпа уже теснится к свежевырытой могиле. Неподалеку мавзолей с открытым портикам уже целиком занят женщинами. Мы пытаемся найти там место. Нас встречают враждебные взгляды. Затем одна из дам подходит ко мне и говорит что-то по-русски, чего я, конечно, не понимаю. Я выражаю свое сожаление по-немецки и по-французски. Теперь она извиняется, заявляя, что ошиблась. Одно слово моего спутника — и напряжение сразу улетучивается.

— Пустяки, — пояснил он мне. — Они не знали, шпион вы или иностранец. Теперь они знают и больше не тревожатся. В этом кругу люди знают друг друга. Но вы — совершенно новый человек, которого нужно сначала классифицировать. Очевидно, мой спутник играл видную роль в этом обществе без уставов, поскольку мне с величайшей готовностью уступили место, так что я оказался среди одних лишь знаменитостей, чьи имена стоявшие рядом барышни называли уважительным шепотом. В основном это были писатели, ученые и профессора; среди них находился и автор труда о Сибири, который я с ужасом читал много лет назад. Он уже провел двенадцать лет своей жизни в ссылке, и теперь снова подвергал себя преследованиям со стороны властей. Хотя полиции все еще не было видно, шпиону вряд ли стоило здесь появляться. Среди тысяч мужчин, женщин и девушек, уже плотно столпившихся вокруг могилы, не было ни единого человека, который не был бы знаком хотя бы с частью присутствующих. В толпе внезапно поднялся шум. Называется и с неприязнью повторяется имя. Суворин. Кто такой Суворин? Редактор «Нового времени». Кто-то якобы видел его. Какая наглость! Где он? Пусть немедленно покинет кладбище! Но это оказалась лишь ложная тревога. Суворин не осмелился бы сюда явиться; и почему же? Я расспрашиваю о характере его газеты. «Либр пароль» это или «Интранзижан»? Националистическая она или клерикальная? Старый господин, услышавший мой вопрос, отвечает, поворачиваясь ко мне: «Никакая, подлая». Я вижу, как это слово подхватывают на крыльях и одобряюще повторяют в расширяющемся кругу. Да, самая тиражная газета в России, пользующаяся правительственной поддержкой и получающая самые лучшие и достоверные новости из всех ведомств, клеймится здесь цветком русской интеллигенции с глубочайшим презрением как отравитель колодцев, ничтожный циник. Россия — поистине удивительная страна, она не выдает лицензию на подлость даже антисемитизму. Часы сменяют друг друга. Снег под нашими ногами превратился в воду, а затем снова в лед, но покинуть свое место уже невозможно. Мы стоим плечом к плечу, мужчины едва могут освободить достаточно места для женщин, чтобы тех не раздавило о деревья и надгробия. Совсем рядом со мной стоит пожилая женщина с удивительно тонкими чертами лица, укутанная в тонкий плащ. Она находится здесь с десяти часов утра — то есть уже более четырех часов. Мне становится почти стыдно за свое меховое пальто и фетровые галоши, когда я вижу эту частицу интеллигентной бедности, стоящую рядом. Мы с моим соседом незаметно для нее ухитряемся поместить ее между нашими пальто, чтобы она могла хоть немного согреться. И так стоят тысячи женщин и девушек, старых и молодых, вплоть до наивных школьниц, красивых и невзрачных, — все они терпеливы и организованны; и то, что поразило меня особенно, — это полное отсутствие малейшего следа флирта между студентами и студентками. Все они были охвачены одним чувством — политической страстью и жаждой свободы. Я не настолько глуп, чтобы думать, будто в России эротические влечения исключены в общении между молодежью противоположных полов, но здесь ничего подобного не заметно, и я должен сделать из этого вывод, что легкомыслию и цинизму нет места в этом поколении. Все те, кто стоит здесь, идут сквозь строй тюрем и ссылок, и легкомысленным мыслям здесь нет места.

Наконец мы слышим смутный шум, возвещающий о приближении огромной толпы людей. Затем шум становится более отчетливым — он переходит в пение. Это студенты следуют за гробом с траурными песнопениями на протяжении миль пути. Прекрасно поют русские, в удивительных многоголосых хорах; даже зависть должна следовать за этой песней. У них безупречный слух. После долгого ожидания долгожданное избавление в ее торжественных нотах странным образом трогает сердце. И вот новая волна приближающегося человечества. Невозможное становится возможным, студенты протискиваются мимо нас и собираются вокруг могилы. Гроб поднимают над нашими головами и опускают в петлю неуклюжего могильщика. Минута молчания. Затем священник читает короткую молитву и произносит краткую надгробную речь об усопшем брате во Христе. Лишь после этого начинается собственно похоронная церемония. Священник отступает в сторону. Седовласый муж, университетский профессор, чье имя передается из уст в уста, превозносит усопшего борца за свободу. За ним следует поэт, говорящий ритмичными стихами. Затем женщина. Затем студент. Затем знову женщина, в хаотичном, импровизированном порядке. Затем мой сосед, человек из Сибири, обращается к студентам. Начинается песня, полная пыла и страсти. Затем снова говорит женщина, а после нее — молодая девушка. Полиция, сотни стражей порядка со множеством офицеров, теснится на самом заднем плане. Так лучше. Ибо из всех речей я расслышал лишь одно слово, произнесенное страстным тоном: «Свобода! Свобода!» И, словно это слово было сигналом, оно вызывает вздохи, плач и скрежет зубовный. Это неописуемая драма, ужасно волнующая сцена. Я не могу сдержаться и кричу своему собору: «Заставьте бедную девушку замолчать», — и указываю на полицию, но меня не понимают. Все они охвачены религиозным фанатизмом, который превращает мученичество в блаженство. До чего же они поистине очаровательны, эти образованные люди, у которых еще есть идеал и которым чужда та низкая пресыщенность, что так печально уродует нашу западную молодежь! И как сжимается сердце при мысли о том, что весь этот прекрасный энтузиазм должен исчезнуть без следа; что тоска и вдохновение беспомощно разбиваются о жестокость казаков и жандармов!

Мы покинули освященную землю в странном опьянении после утомительной борьбы с плотной толпой, которая не хотела двигаться ни вперед, ни назад. «Задача полиции вовсе не в том, чтобы поддерживать порядок, а лишь в том, чтобы держать людей под надзором». Я до сих пор удивляюсь, как никто не был насмерть затоптан в толпе.

Несколько дней спустя я услышал, что статистик Анненский, шестидесятилетний старик, был арестован за произнесение одной из тех страстных речей у могилы. Ряд людей безупречной репутации, среди них историк, бывший там первым оратором, свидетельствовали, что Анненский не был в числе выступавших. Я и сам мог бы это засвидетельствовать, ибо стоял среди ораторов, и мне назвали каждого из них. Но полиция не желала отказываться от своей жертвы. Анненский все еще содержался под стражей, когда я покидал Россию. Теперь же он сослан в Ревель на четыре года за то, что у него дома нашли несколько номеров журнала Струве.

Однако с могилы Михайловского я унес с собой уверенность в том, что грядущее поколение потеряно для реакции. Молодая Россия, поскольку она обладает академическим образованием, либеральна — как мужчины, так и женщины. И потому тот день похорон стал для меня самым полным надежды днем из всех, что я пережил в России.

XV ЧИНОВНИК (РУССКИЙ ДОЛЖНОСТНОЕ ЛИЦО)

Царь Николай I, как известно, был большим поклонником «Ревизора» Гоголя. И тем не менее более едкой сатиры на русское чиновничество, чем эта реалистическая комедия, не существует. Приводится множество высказываний императоров, следовавших за Николаем, которые показывают, что ни один из якобы неограниченных монархов России нисколько не заблуждался насчет качеств своих самых верных слуг. Когда же полвека спустя после смерти Николая I чиновничья камарилья буйствует пуще прежнего и опутывает все развитие русской нации тесными петлями своей организации, словно сетью из стальной проволоки, это странное явление можно объяснить лишь двумя способами. Либо цари, столь отчетливо распознававшие зло, были бессовестными циниками, которые лишь смеялись над коррупцией и не имели чувства жалости к страданиям своего народа, либо их власти было недостаточно, чтобы сокрушить власть собственных слуг. Всемогущество самодержавия должно было найти свои пределы во всемогуществе чиновничьей олигархии. Первое из возможных объяснений можно отбросить без дальнейших раздумий. Самодержцы без исключения желали блага своему народу и были лично честными людьми и любителями справедливости. Если бы они были достаточно сильны, чтобы создать надежную и трудолюбивую государственную службу вместо своей ленивой и коррумпированной, они бы непременно это сделали. Следовательно, возможным остается лишь второе объяснение. Власть царизма была вынуждена капитулировать перед властью чиновничьей олигархии.

Это объяснение, однако, требует дальнейшего разъяснения. Что же разрушило попытки благонамеренных самодержцев провести реформы? Эти люди не любили шуток; а открытое сопротивление распоряжениям царя совершенно немыслимо, когда за гораздо меньшие проступки назначаются такие наказания, как ссылка в Сибирь. Неужели российский народ стоит в моральном отношении настолько ниже всех прочих, что честных и трудолюбивых слуг государства вообще невозможно отыскать? В это трудно поверить. Ибо если люди в чем-то одном примерно схожи, так это в средней морали. Русский не более аморален и бесчестен, чем немец или француз. Пятьдесят лет назад чиновники в Австрии и Венгрии тоже были весьма коррумпированы, а Фридрих Вильгельм I был вынужден даже в морально строгой Пруссии употребить всю свою энергию на борьбу с государственными чиновниками, действовавшими по принципу поговорки: «Дай мне колбасу, и я утолю твою жажду» (Gibst du mich die Wurscht, lösch ich dich den Durscht). К тому же в России уже предпринимался эксперимент по оздоровлению государственной службы с помощью иностранцев, особенно при Александре II. В публичной библиотеке Санкт-Петербурга я наткнулся на небольшую французскую брошюру, в которой некий русский патриот с наивысшим пафосом сокрушается о том, что царь Александр II был окружен непроницаемой стеной чиновников из прибалтийских губерний, которые никому, кроме себе подобных, не позволяли подниматься по ступенькам служебной лестницы. Жалобы на диктатуру чиновников были, однако, теми же самыми, хотя и не отрицалось, что по части трудолюбия и честности балтийские немцы превосходили коренных россиян. При Александре III для того, чтобы снискать расположение всемогущего Победоносцева и славянофилов, требовались недвусмысленные православные взгляды и чистокровное русское происхождение. Нищета, однако, осталась прежней, если не считать того, что она в некоторой степени скрашивалась большей продажностью коренных россиян. Ибо — дабы показать всю нелепость всей этой системы — русскому народу гораздо приятнее иметь дело с берущими взятки чиновниками, чем с честными. В России достаточно часто можно услышать: «Русское самодержаствие смягчается рублем; без рубля жизнь была бы совершенно невыносима». Должна существовать какая-то фатальная причина, препятствующая любому улучшению положения дел. Даже зла не стареют без веской причины для своего существования.

Чтобы объяснить это, необходимо четко уяснить, на что именно россияне действительно жалуются в своих чиновниках. Они полагали, что при системе Александра II с вливанием в службу более честных и трудолюбивых элементов их положение ничуть не улучшилось. Следовательно, в первую очередь не нечестность или праздность бюрократии вызывают наибольшее число нареканий. Дело обстоит именно так. Что доводит русских до отчаяния и что они ощущают как величайшее зло страны, гораздо сильнее единовластного деспотизма — это тирания чиновничьей касты, образующей государство в государстве и установившей совершенно особый кодекс чиновничьей морали. О том, насколько возможность подобного кладового развития совместима с самодержавием как таковым, будет сказано ниже. Круговая порука чиновников не полностью исключена даже в республиках, как показывает «Таммани-холл» в Нью-Йорке. Только в конституционных государствах в воле народа покончить с распознанным злом, а при самодержавии — нет. Прежде чем идти дальше, однако, необходимо прояснить иностранному читателю, что в целом подразумевается под подобной тиранией.

Итак, скажем, например, что вас видели на улице с человеком, который по какой-то причине и, разумеется, сам того не ведая, находится под полицейским надзором. Разумеется, с этого момента вы сами находитесь под подозрением и тем самым отданы на произвол служебного усердия всей широко разветвленной организации по защите священного порядка. С той поры адресованные вам письма до вас не доходят либо несут на себе отметку о том, что по удивительной случайности они оказались в почтовом ящике вскрытыми и их пришлось опечатать официально. Среди ночи вас неожиданно навещают офицер и дюжина крепких чинов полиции, которые поднимают ваших детей с постелей и обыскивают ваш дом от чердака до подвала. Если у вас случайно окажется немецкий перевод романа Толстого или любая книга либо газета из полицейского индекса, с которой вы, естественно, не знакомы, — отправляйтесь-ка в тюрьму вместе с агентами закона. Здесь вы остаетесь под надежным присмотром до полного окончания расследования обстоятельств дела. Оно длится от трех дней до шести месяцев в зависимости от вашей популярности или влияния, которое удается задействовать вашим друзьям. Для вас не служит ни малейшей защитой то обстоятельство, что вы являетесь известным домовладельцем, занятым врачом или юристом, от которого можно было бы ожидать, что даже без тюремного заключения он не станет немедленно бежать из мест своей профессиональной деятельности. Во избежание опасности сговора, дабы вы не скрыли следы своего преступления, вы до конца остаетесь под замком, обладая бесценным правом содержать себя тем временем за собственный счет. Вы перенесете это небольшое неудобство стойко, как подобает мужчине, надеясь, что ваши друзья позаботятся о вашей жене и детях в это время и не дадут им с голодухи умереть в буквальном смысле. Разумеется, неприятно, если ваша симпатичная дочь, изучающая историю, искусство или филологию, привлекает внимание священной «германдады» и среди ночи похищается как политическая подозреваемая, а вы не можете никакими мольбами выяснить, в какой тюрьме ее держат до следствия. Еще досаднее знать, что ваш юный сын-студент находится в руках полиции, поскольку этот молодой человек еще не научился самообладанию и может ввязаться в драку со своими мучителями, которые доводят его до того, что он наконец в знак прекращения своих страданий поджигает себя керосиновой лампой и кончает жизнь самоубийством. Я привожу здесь лишь те факты, которые стали мне известны из круга глубокоуважаемых семей, встреченных мной за едва ли семимесячное пребывание. Вы сами, в зависимости от тяжести проступка, на несколько лет изгоняетесь из мест своей профессиональной деятельности либо, в худшем случае, ссылаетесь в Архангельск или Сибирь. Наконец, ваше преступление вовсе не обязательно. Достаточно того, что вы не окажетесь преданным и почтительным по отношению к полиции.

Все это, очевидно, небольшие неприятности, которые вовсе не подслащивают жизнь гражданину и не сильно укрепляют его лояльные чувства. Однако они производят гораздо более пагубное действие на тех, кто обладает возможностью причинять подобные муки людям, в какой-либо мере неугодным им. Путешественники рассказывают о тропическом безумии, охватывающем европейцев в жарком поясе. После пережитого в России я больше не склонен считать это явление климатическим. Существует лишь одно безумие — это исступление властолюбия, которому подвержен каждый морально слабый человек, когда его жажда власти встречает мало сопротивления или вовсе не встречает его. Это явление не менее хорошо знакомо в наших казармах, где дисциплина уничтожает всякое сопротивление, чем в тюрьмах. Унтер-офицеры, а также многие офицеры и тюремные чиновники легко поддаются этому безумию, представляющему собой не что иное, как дух преторианской гвардии в миниатюре. Немец за границей, особенно молодой немецкий дворянин, наиболее подвержен ему. Он даже любит восполнять себе в примитивном Востоке ту строгую провинциальную муштру, которой его подвергали в лояльных и более нравственных понятиях его родины. Оттого предпочтение Александра II немецким чиновникам не привело к улучшению в этом отношении.

В дополнение к безумию власти, которое само по себе достаточно скверно, существует, однако, еще кое-что. Лучшие элементы в России не выбирают политическую или полицейскую службу. Жалованье там жалкое, и его можно дополнить лишь незаконными доходами. Эти незаконные доходы порождаются быстрым освобождением от формальностей, за что заинтересованные лица выказывают благодарность, а также приведением в исполнение распоряжений против евреев, которые именно по этой причине и не могут получить лучшего юридического положения — если бы они его имели, большая часть чиновного аппарата лишилась бы основного источника доходов от откупных денег. Люди лучшего качества по определению отворачиваются от карьеры, зависящей от подобных доходов. Оттого исполнителями государственной власти служат далеко не лучшие. На государственной службе преследуется и другая цель — а именно постоянно подниматься на более высокие и прибыльные должности. Для этого существует лишь одно правило: поддерживать безупречно хорошее поведение в глазах высшего начальства. Вышестоящие инстанции состоят, однако, из чиновников, у которых есть лишь один интерес — превосходство своего класса и предотвращение всего, что может навредить его всемогуществу. Так продолжается вплоть до высшего оракула; до человека, которому в первую очередь вверена защита царя и самодержавия, — до министра внутренних дел. Представьте себе этот пост в руках человека вроде Плеве, и вы поймете, какой дух царит среди пашей сонных селений вплоть до последней провинциальной глуши. Цезаристское безумие, стремление к высшим должностям, классовый интерес — все это вместе порождает абсолютно бессовестных развратников и варваров, против которых не существует никакой защиты. В стране без парламента и свободной печати любая жалоба имеет лишь эффект доноса дьяволу на его бабушку. Потерпевший никоим образом не может просчитать последствия, даже если преступник вдобавок не будет особо вознагражден за служебное усердие. Гораздо лучше ладить с властями, не лезть на рожон, а платить.

А царь? Либо он ничего не слышит обо всех этих вещах, либо они преподносятся ему как нечто незаменимое для сохранения порядка. Если трудно успешно отстаивать свои права даже в конституционных государствах с парламентом и прессой в редких случаях деспотического правосудия, то это неизмеримо труднее там, где защита власти является высшим принципом управления и где не существует вообще никакого института для защиты подданного. Не стоит вовсе удивляться тому, что террор сверху пытается подкопать террор снизу. Поистине, это лишь доказательство терпения и мягкости русского народа, что покушения на чиновников-преступников столь редки. Мне было тем стыднее, когда во время пребывания в России я читал, как немецкие государственные мужи мечут слова осуждения в адрес русских патриотов, которые, не щадя собственной жизни, объявили войну жестоким чиновникам. Как бы ни было велико желание сохранить добрососедские отношения, немецкому политику не нужно заискивать перед российским режимом. Поступая так, он подвергает себя осуждению, неизменно вызываемому этим режимом, когда людям становятся известны его методы управления. Властям Германии не следует оказывать содействие органу, который патриот и убежденный монархист князь Ухтомский, друг царя, назвал камарильей, бандой анархистов на государственной службе. Наши симпатии должны скорее обращаться к тем, кто стремится завоевать для России также и суд, в котором закованная в кандалы нация могла бы добиться выслушивания своего крика о помощи — парламент, каким бы скромным он ни был; прессу, не порабощенную полицейской тиранией. Только этими средствами нация, полная прекрасных качеств, может быть освобождена от царства террора чиновников, от чиновничьей камарильи.

XVI СТРАДАНИЯ ЕВРЕЕВ

Брутальные преследования евреев при Плеве повлекли за собой невыразимые страдания, но возымели и благотворный эффект, преуменьшать который не стоит. Все общественное мнение российского общества стало благожелательным к евреям. В многочисленных разговорах с жителями российских столиц, включая людей из всех слоев общества, лишь единожды я услышал слово, выражающее неприязнь к евреям. Собеседником в данном случае выступил полковник казачьих войск, следовавший к фронту, который со всей искренностью уверял меня, что англичане — это «гнусная жидовская нация»! За этим исключением все протестовали против того, чтобы считать русских врагами евреев. Евреи являются жертвами кровожадной российской политики наряду с поляками, русинами и либералами. Это казалось общепринятым мнением. Естественным следствием этого мнения является то, что евреи пользуются симпатиями всех партий, оппозиционных правительству. Пока чиновники выдвигают заведомо ложные обвинения против евреев, неофициальная Россия принимает сторону последних. Ситуация схожа с той, что существовала на Западе до эмансипации евреев, когда либеральная политическая доктрина напрямую прививала филосемитизм; разница лишь в том, что среди народа России не существует никакого антисемитского настроя вовсе. Следовательно, во время любого кризиса ассимиляции, следующего за эмансипацией, почти не приходилось бы опасаться антисемитской реакции вроде той, что была пережита на Западе.

Есть один класс, которому по душе непрерывная травля евреев со стороны «Нового времени» и его ответвлений в антисемитизме. Это класс мелких лавочников, печально известных своей нечестностью, которые благодарны за то, что защищены от еврейской конкуренции. В остальном же вся Россия желает отмены законов, принятых для ограничения прав евреев.

Правительство, конечно, стремится убедить иностранцев в том, будто разрешение евреям селиться за пределами черты оседлости означало бы иудаизацию и, как следствие, гибель всей России. Это утверждение делается вопреки тому, что им прекрасно известно обратное. Меморандум о евреях, написанный в 1884 году Иваном Блиохом и опубликованный министерством внутренних дел — «Еврейский вопрос в России», — на основе статистики показывает, что наибольший процент обнищавших крестьян наблюдается в безъеврейских губерниях: Московской, Тульской, Орловской и Курской; что процветание крестьянства в губерниях внутри черты оседлости несравненно выше, чем на территории, откуда евреи исключены. Недоимки по сборам в уездах, где нет евреев, в три раза выше, чем в черте оседлости. В результате земли, приобретаемые крестьянами с помощью крестьянских банков, имеют гораздо большую площадь в последних районах по сравнению с первыми. Ростовщики, ссужающие деньги крестьянам под триста — две тысячи процентов, являются без исключения христианами. Утверждение о том, что евреи склоняют народ к пьянству, стоит в моральном отношении примерно на одном уровне с утверждением, будто евреи никогда не занимаются сельским хозяйством. Последнее утверждение верно, но лишь потому, что евреям не разрешено жить в сельской местности. Правительство ныне монополизировало розничную продажу спиртного, вытеснив тем самым из этого бизнеса тысячи еврейских корчмарей. Эта мера, сколь бы суровой она ни казалась, воспринимается интеллигентными евреями с удовлетворением, поскольку она способствует улучшению нравственности еврейских масс.

Все это лишь праздные отговорки в оправдание политики истребления евреев, у каковой политики на самом деле совершенно иная причина. Уже были названы три условия, каждое из которых само по себе достаточно, чтобы поставить несчастных евреев великого тюремного государства в особенно скверное положение, а также обнажить режим во всей его низости — низости, почти непостижимой для западноевропейцев.

Первое — это огромное влияние, которым богатые русские ростовщики обладают во властных структурах. Если Шейлок сердится на купца-принца из Венеции за то, что тот ссужает деньги без процентов, то в России роли соперников меняются местами. Еврей тоже занимается ростовщичеством там, где может, — никто всерьез не делает вид, будто удивляется этому, учитывая умышленное развращение черты оседлости, — но по сравнению со своим русским коллегой он держится в скромных рамках, будучи к тому же вынужден к этому своими обстоятельствами. Он поневоле предпочитает сохранять должника платежеспособным, нежели изгонять его со двора и из дома, каковой дом он, еврей, к тому же не может выкупить. Русский же ростовщик привык не проявлять никакой жалости, поскольку хладнокровно прибирает к рукам землю своей жертвы и либо сдает ее в аренду, либо продает с выгодой, либо присоединяет к собственной собственности. Ибо большая часть русских ростовщиков принадлежит к гильдии деревенских мироедов. Эти люди влияют на низовые власти посредством взяток, тогда как крупные спекулянты, миллионеры-ростовщики из Москвы и Петербурга, которым точно так же пришлось бы опасаться более мягких методов их еврейских конкурентов, достаточно могущественны, чтобы влиять на сенаторов и министров по своему усмотрению. Русский ростовщик выступает поэтому главным доносчиком и врагом евреев.

Вторая и более мощная причина заключается в духе Победоносцева, фанатика единообразия. Соединяя в себе черты юриста, теолога и схоласта, он слишком скуден в умственных способностях, чтобы освоить концепцию государства, которое учитывало бы любое разнообразие вероисповедания или расы. Превыше всего, однако, любая веротерпимость подорвала бы три столпа, на которых только и может покоиться его представление о Российской империи: самодержавие, православие и народность. Для сохранения этого азиатского, единообразного, абсолютистского режима, или, вернее, всемогущества иерархии, прежде всего необходимо держать народ в абсолютном подчинении. Это, опять же, возможно лишь тогда, когда для него закрыта любая возможность узнать что-либо иное, кроме своего собственного положения. Заключенный, который ставит под угрозу дух слепого повиновения склонностью оспаривать приказы, не может терпеться в тюрьме. Точно так же великое русское тюремное государство не может выносить людей, которые могли бы навести узника на мысль о том, должен ли он непременно быть узником. Подобных же мыслей более всего подозреваются евреи, облагаемые особыми налогами. Их преступность поистине наименьшая; они — самые пунктирные плательщики налогов и к тому же самые дисциплинированные граждане в мире. Но они — Бог весть почему, возможно, из-за своих талмудично-диалектических занятий, возможно также потому, что как парии они имеют мало причин восторгаться правящим порядком — являются неумолимо тонкими критиками всего существующего и потому легко могут сбить с толку простые умы российского простого народа. Вот главная причина, почему они окружены кордоном язв. Отеческая забота российского правительства, конечно же, не намного мудрее убежденности столь многих матерей в непоколебимой вере их детей в сказку о том, что младенцев приносит аист. Совершенно без всякой еврейской критики русский крестьян при непрестанном биче голода начинает думать и роптать; и хотя его мятежные настроения выражаются главным образом в специфически русской форме организации религиозных сект, тем не менее каждый новый сектант знаменует собой новое отступление от идеала русского подданного по Победоносцеву. На организацию же сект евреи, разумеется, не имеют никакого прямого влияния.

Третья причина преследований евреев кроется в сатанинском уме Плеве, который желает представить гуманному царю и, пожалуй, еще в большей степени царице, обладающей западноевропейским складом мышления, указание на то, что без евреев в России вообще не существовало бы никакой оппозиции. С этой целью он не только распоряжается построже вносить евреев в полицейские реестры, если они повинны в каком-либо политическом проступке, например в присутствии на запрещенном собрании, но и напрямую провоцирует их, дабы загнать в ряды революционеров и тем самым скомпрометировать последних. В Венгрии и Богемии инспирировались дела об убийствах с ритуальной целью, чтобы преподать евреям памятный урок и привить им национальные — то есть мадьярские или чешские — чувства, поскольку они упорно продолжали оставаться немцами. В России же их загоняют в лагерь революционеров, чтобы искоренить первых и бросить тень на последних. Тем не менее некоторые губернаторы, в остальном охотно выполняющие указания сверху, все же осмеливаются заступаться за евреев вопреки мерам, предписанным вышестоящими инстанциями, как, например, князь Урусов, губернатор Бессарабии, благодаря которому вопреки всем стараниям Крушевана, креатуры Плеве, в Кишиневе недавно не произошло никаких погромов черни против евреев.

В качестве личных, но тем не менее действенных причин преследования евреев следует упомянуть антисемитизм вдовствующей императрицы и великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатора Москвы. Будучи соответственно братом и женой Александра III, они консервативно придерживаются его взглядов. Этому несчастному и ограниченному человеку внушили замученные совестью лица, будто еврейские поставщики армии являлись причиной поражений русских в турецкую войну; и выбить идею из его головы было столь же трудно, сколь и вбить ее туда. Склонность великого князя Сергея Александровича к истязанию людей граничит с болезнью. Удовлетворять ее ему проще всего на беззащитных евреях.

Конечная причина преследования евреев, и одна из тех, что многие считают весомейшей — это верный доход, который законодательство против евреев сулит каждому нечистому на руку чиновнику. Большинство законов, принятых против евреев, совершенно невозможны к исполнениию либо исполняются лишь весьма несовершенным образом благодаря продажности российских чиновников. «Абсолютизм, смягчаемый коррупцией» — эта горькая поговорка лучше всего подходит к случаю с евреями. И все же то, что облегчает им ситуацию в одном отношении, ухудшает ее в другом. Несомненно, возникает вопрос, не станут ли откупные деньги одного поколения покупной ценой следующего. Российская бюрократия не пожелает отказываться от своих доходов со взятки и вымогательств. Тем самым она преграждает путь любым законодательным декретам в пользу евреев. Эти скверно оплачиваемые, сильно пугаемые, но все же презираемые чиновники на наклонной плоскости своей нечистой совести являются точно такими же жертвами системы, как и евреи, но иначе. Мы все люди, христиане мы или евреи, и в долгосрочной перспективе под воздействием порочнейших из правил ни те, ни другие не могут сохранять чистоту. Худшее же из того, что выпало на долю евреев — это, как легко понять, вовсе не случайный «погром» (бунт), во время которого к негодованию всего цивилизованного человечества беззащитных людей избивают и грабят по приказу властей. Худшее — это ограничение проживания определенными зонами и конкретными профессиями. Это систематическая бойня, сознательная политика разрушения и искоренения. Даже если нищета гетто благодаря строгой воздержаности евреев еще не привела к их гибели таким образом, каким гибнут крестьяне, ослабленные алкоголизмом в голодных губерниях, моральный результат все же ужасен. Даже железобетонная семейная мораль евреев расшатывается в западных губерниях. Плачевный процент проституток составляют еврейки. Опыт показывает, что сексуальная депривация — это начало любой другой формы деградации. Более того, дело обычно не заканчивается индивидом, скатившимся в проституцию. Этические представления столь морально дефектной личности сечат заразу в широком кругу. Семьи распадаются, или в них проникает разврат. Самое представление о жизни меняется, когда целомудрие женщин становится предметом торговли или объектом иронического скептицизма. И все же по сравнению со своим окружением даже эти евреи могут называться целомудренными, ибо они лишь запятнаны варварством Востока. Но все же чудовищно, что в христианской стране с таким трудом завоеванная сексуальная мораль части населения должна подвергаться опасности лишь потому, что так заблагорассудилось злонамеренной политике. Моральная чистота евреев и тевтонских рас искупила мир от глубокого падения римской декаданс. Теперь же христианская государственная политика разрушает часть нерушимой устойчивости этого нравственного приобретения человечества.

Само собой разумеется, что каждый, кто может, старается вырваться из нищеты гетто. Даже российское законодательство оставило несколько маленьких лазеек, и сквозь них борющиеся евреи протискиваются со всем напряжением сил и хитрости. Тогда завязывается борьба между жестокостью и коварством — борьба, не лишенная элементов юмора. Власть предержащие, враждебно настроенные к евреям, разумеется, пытаются не допустить побега слишком многих из них из гетто и поселения в городах, которые желательно держать по возможности свободными от евреев. Евреи же снова и снова пытаются обойти запреты и незаконно истолкованные постановления и обосноваться там, где есть возможность заработка на жизнь. Таковы, например, Санкт-Петербург и Москва. Мученичество, которому подвергаются евреи и еврейки ради получения права остаться в этих городах, граничит с трагизмом. Иногородней еврейке не разрешается учиться в этих местах, но дозволяется жить в качестве проститутки. Одна невинная девушка пожелала зарегистрироваться в качестве проститутки, чтобы иметь возможность посещать университет, ничуть не подозревая, какие формальности ей придется из-за этого пройти. Однако в ходе медицинского осмотра обстоятельства дела немедленно вскрылись, и девушку наказали за попытку обмана и выслали.

Один известный востоковед, семидесятилетний старик, должен был уладить в Москве дела, которые не удалось закончить до наступления ночи. Ни одна гостиница не приняла бы его, а подвергать опасности кого-либо из своих друзей он не мог: если бы во время частых ночных облав полиции в еврейских домах обнаружили гостя-еврея без паспорта, хозяин лишился бы права на жительство. В своем затруднительном положении старик спросил железнодорожного служащего, как ему пережить эту ледяную ночь. Тот дал ему дельный совет: искать единственное место, где человеку разрешается снять комнату и переночевать без паспорта, — публичный дом. В итоге этот семидесятилетний старик, чтобы не замерзнуть, был вынужден провести ночь в комнате с пьяной проституткой и просидел до самого утра на стуле, молясь. Человек, который рассказал мне эти факты, — широко известный и уважаемый русский писатель.

Еврей, который в течение пяти лет платил налоги первой гильдии в муниципалитете черты оседлости, получает разрешение покинуть черту и поселиться в другом месте. Однако он должен получить разрешение для каждого члена своей семьи, пройдя через строжайшие формальности. Горе ему, если за это время у него родился ребенок! Он не может получить квалификацию, и легко может случиться так, что отцу придется вернуться в черту оседлости. Один еврейский купец первой гильдии в Москве пытался получить разрешение на обучение такого ребенка в школе. В приеме было отказано, так как у него не было необходимых документов. Отец обратился в Сенат в Санкт-Петербурге с просьбой о временном разрешении на посещение ребенком школы до вынесения решения по этому делу. Однако министр юстиции Муравьев подал протест против этого. Поэтому отцу пришлось либо нанимать частных учителей, либо позволить ребенку расти без образования.

Тот, кто работает помощником стоматолога и получил соответствующий сертификат, может открыть собственный кабинет. Единственное требование для этого — чтобы он был хорошо оборудован и чтобы в нем никто не спал. Это послабление предоставлено из-за того, что в России ощущается острая нехватка стоматологов. Однако один еврей-стоматолог пришел к адвокату и пожаловался, что оборудовал кабинет и подал в полицию прошение о разрешении на практику. Полиция ждала три месяца, а затем пришла и объяснила, что, поскольку он не практиковал в течение трех месяцев, он должен немедленно покинуть Москву. Он был вынужден немедленно оставить свой дом и всю ночь скитаться, потому что нигде не мог найти ночлег.

Другой еврейский стоматолог, женщина, хотела сдать экзамен. Потребовали справку, свидетельствующую о ее политической благонадежности. Когда она попыталась ее получить, ей отказали, так как у нее не было права на жительство в этом месте, а следовательно, она не могла требовать справку!

Евреи отвечают на эти уловки властей своими собственными хитростями. Они платят за сертификат стоматолога, оборудуют кабинет, а затем начинают торговать пухом или ситцем. Полицейскому чиновнику, который хочет проверить, действительно ли ведется стоматологическая практика, в руку вкладывают несколько рублевых купюр. Совсем недавно евреи нашли способ стать известными как христиане без крещения, которого они избегают. Добродушные священники, которые не получают ничего за крещение, но берут большую плату за письменное заявление о том, что некий X. Y. является православным христианином, составляют такие документы. Некрещеный еврей приезжает в Великую Россию как православный христианин и ведет дела, а услужливый священник получает от него небольшой доход.

В целом, еврей должен быть в состоянии платить; в этом случае жизнь в России для него не тяжела, где, как я уже говорил, среди народа не существует никакого антисемитского чувства, а национальные черты добродушия, сердечности, готовности помочь и вежливости делают жизнь легкой и приятной. Но горе бедному несчастливцу, который не может платить на каждом шагу! Горе борцу, который хочет улучшить свою участь! Горе любителю справедливости, который осмеливается бороться за свои права или даже за общественное благо! Один из особых законов для евреев гласит, что любой может безнаказанно топтать и оскорблять его. Из всех несчастных подданных царя он самый несчастный. Его интеллект, его чувство справедливости — это преступления против священного порядка вещей, который требует глупости и послушания. Таким образом, существует совершенно непостижимое положение: великое государство движется к неизбежному экономическому краху из-за отсутствия экономической смекалки, в то время как оно обладает пятью миллионами прирожденных финансистов, которые за одну человеческую жизнь могли бы превратить Россию в экономическую мировую державу.

XVII ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

Визит в Россию дает возможность для чрезвычайно интересного исследования. Можно познакомиться с быстрой чередой городов, где население почти полностью еврейское, наполовину еврейское или в значительной степени еврейское, а также с другими, в которых проживание евреям практически запрещено, которые, следовательно, говоря антисемитским жаргоном, почти «чисты от евреев». В Западной Европе нет ни того, ни другого. Было бы странно, если бы столь этнологически уникальные условия не дали наблюдательному зрителю никаких откровений, которые он тщетно ищет в других местах. На самом деле, в городах, свободных от евреев, я сделал наблюдение, которое, как мне кажется, стоит того, чтобы им поделиться. Еврейская проблема — это не что иное, как проблема относительного перенаселения. Евреи невыносимы только там, где они вынуждены конкурировать друг с другом.

Я сделал это наблюдение следующим образом: еврейские пролетарии Польши показались мне крайне отталкивающими. Их лень, их грязь, их хитрость, их постоянная готовность к обману не могут не вызывать у западного европейца очень болезненных чувств и не назидательных мыслей, несмотря на все уроки истории и всякое желание быть справедливым. Возникает злое желание, чтобы мир каким-то безболезненным способом избавился от этих неприятных объектов, или столь же бесчеловечная мысль о том, что было бы не так уж жаль, если бы этой части польского населения вообще не существовало. Стыдно за такие мысли; тем не менее, это не избавляет от них разум. Либо мы должны отказаться от наших представлений о чистоте и честности, либо признать большую часть восточных евреев совершенно неприятными. Поскольку первое невозможно, второе будет иметь место всегда. Сравнение с еще более грязным, еще более аморальным, еще более запущенным польским пролетариатом не отгоняет эти мысли. У еврея, помимо грязи и хитрости в делах, есть что-то еще, что напоминает о благородстве цивилизации, так что его нельзя спутать с каким-нибудь случайным «лаццарони» или бродягой. Он не сам по себе, а карикатура на культурного человека, и как таковой он производит раздражающий эффект.