«Железный пудлинговщик: Моя жизнь в прокатных станах и что из этого вышло»

Отец работал неполную смену в Шэроне и сильно переживал. Он подумывал о том, чтобы снова пуститься в путь и ходить из города в город в поисках работы, но я отсоветовал ему это. Я сказал ему, что он лишь обнаружит толпы праздно шатающихся людей, бродящих от завода к заводу вместе с ним. Мои братья дали ему аналогичный совет.

«Отец, — говорили мы, — сейчас время экономического спада и широко распространенной безработицы. Если ты поедешь в Питтсбург, то, может быть, найдешь работу на пару недель, но ехать туда ради этого не стоит. Тебе придется потратить наличные на еду и жилье там, прежде чем ты сможешь отправить что-нибудь матери домой. Содержать два хозяйства труднее, чем одно. У тебя здесь есть частично оплаченный дом и большой сад, который помогает этот дом содержать. Для тебя лучше держаться этого места и работать полсмены на заводе, чем мотаться по свету с большими затратами в поисках полной смены на каком-нибудь другом заводе. Возможно, в стране вообще нет ни одного завода, который работал бы на полную смену».

Ему это не приходило в голову. То, что лежало за холмами, было сплошной загадкой. Но мы, молодые парни, воспитывались в американской атмосфере, читали «Youth's Companion» и газеты, наш кругозор расширился; мы могли догадаться, что условия в других штатах такие же, как и в нашей части Пенсильвании, поскольку мы изучали экономические причины.

«Тебе лучше оставаться здесь и ждать, пока снова наступят хорошие времена. Держись за свой дом, и если через несколько месяцев или несколько лет заводы снова начнут процветать, ты будешь обеспечен на всю жизнь. Но если сталелитейная промышленность не возродится, брось это ремесло и найди другую работу здесь. Если понадобится, иди работать на ферму, ибо сельское хозяйство будет востребовано всегда».

Отец осознал силу нашего довода. И он остался и сохранил свой дом. Он владеет им и по сей день. Но если бы он скитался по свету, как миллионы из нас в те тяжелые дни, он наверняка потерял бы его. Это была моя первая робкая попытка разобраться в экономической проблеме. Я изучил все факты, а затем вынес свое суждение. Оно оказалось верным, и так я понял, что в меру своих скромных сил у меня есть голова для финансирования. Это воодушевило меня, так как научило тому, что рабочий может решить часть своих проблем, используя собственную голову.

Страх оказаться в богадельне — один из ужасов, преследующих человека всю жизнь. В рабочем вопросе всего три составляющие, и это одна из них. Этот страх порождает «беспокойство». Это беспокойство использовалось революционерами для продвижения большевизма, который превращает целые империи в богадельни. Такое «лекарство», конечно же, хуже болезни. Думается, мне известен план, следуя которому все рабочие смогут обеспечить свою старость. Я подробнее остановлюсь на этом в одной из следующих глав.

ГЛАВА XX. КРАСНЫЙ ФЛАГ И АРБУЗЫ

Я уже говорил, что рабочий вопрос состоит из трех частей. Я называю их: (1) Заработная плата, (2) Условия труда и (3) Условия жизни. Под условиями жизни я подразумеваю жилье и его надежность. Мой отец дошел до того момента, когда эта проблема стала волновать его. Он старел и вскоре должен был прекратить работу. Но его дом все еще не был защищен, и его преследовал страх, что его старость может оказаться бездомной. Мы говорили ему, чтобы он не беспокоился; сыновей у Дэвисов много, и мы отблагодарим его за отцовскую заботу, которую он нам даровал. Но он был гордым человеком (как и все мускулистые мужчины) и не мог найти утешения в мысли о том, что его будут содержать сыновья. Я рад, что ему никогда не приходилось этого делать. Независимость сделала его старость счастливой, и он доказал, что рабочий, если он сохраняет здоровье, может обеспечить свою старость и вырастить большую семью.

Мы, старшие сыновья, покинули дом и отправились на поиски работы в другие места. Я был молод, и условия труда или условия жизни меня не волновали. Я был настолько полон сил, что мог работать в любых условиях, а старость казалась столь далекой, что я не переживал о жилье для своих закатных лет. Заработная плата была моей единственной проблемой. Я хотел стабильной зарплаты и, конечно же, хотел получать как можно больше. Чтобы найти место, где платили, я вечно находился в разъездах. Когда завод закрывался, я не ждал его открытия, а садился на первый поезд до какого-нибудь другого заводского городка. Первым поездом обычно оказывался товарняк. Если нет, я ждал товарный поезд, поскольку в товарном вагоне спать удавалось лучше, чем в «Пуллмане», — да и стоило это дешевле. Я мог сберечь деньги и отправить их матери, и тогда ей не пришлось бы продавать свои перины.

Все это звучит благороднее, чем было на самом деле. В те дни рабочие никогда не ездили на пассажирских поездах, если не могли раздобыть пропуск. Судьи и государственные деятели придерживались той же политики. Платить за билет было выброшенными на ветер деньгами; так думали и высшие, и низшие классы. Пожалуй, единственными людьми, платившими за проезд в вагонах, были рыцари Пифии, направлявшиеся на свой ежегодный съезд. Железнодорожники могли получить сколько угодно пропусков, и любой трудяга, чья сестра вышла замуж за тормозщика или чей троюродный брат работал кондуктором, клянчил у железной дороги пропуск и получал его. Никто из моих родственников не был железнодорожником, и поэтому, чтобы получить бесплатный проезд, который был неотъемлемым правом каждого американца, мне приходилось пропускать пассажирские поезда и садиться на товарняки.

Однажды я застрял на узловой станции и в ожидании следующего товарняка побрел по путям туда, где заметил маленький дом и большой бахчевой участок. Жил там парень по имени Фрэнк Баннерман. Я всегда помню его, потому что он был коммунистом, первым, которого я когда-либо видел, и он набил мои карманы примерно десятью фунтами радикальных брошюр, которые я пообещал прочитать. Мы сошлись на том, что если я прочту и усвою эту красную литературу, он угостит меня арбузами вволю.

«Я уже товарищ», — сказал я, подразумевая веселую шутку, что готов стать кем угодно ради арбуза. Но он воспринял это всерьез, и его глаза загорелись, как у любого фанатика.

«Я так и знал, — сказал он. — С таким лицом… взгляните на этот лоб, на этот интеллект, какой интеллект». Я был польщен. «Иди сюда, жена, — крикнул он через дверь. — Иди сюда, посмотри на этот интеллект».

Жена, босоногая веснушчатая женщина, вышла на крыльцо и, мило улыбаясь, оценила мой интеллект. Я решил, что передо мной самые умные люди в Америке. Ведь они увидели, что я просто трещу по швам от интеллекта. Никто другой до этого не замечал его во мне, даже я сам. Я думал, что я всего лишь зажатый в тиски мускулов пудлинговщик, а они объявили меня интеллектуальным гигантом. Мне и в голову не приходило, что они могли ошибиться, в то время как мудрый старый мир был прав. Если весь мир шел в ногу, то они шли не в ногу, но я решил, что это мир не в ногу, а у них правильный шаг. Я подумал, что их суждение должно быть вернее мнения всего остального мира, потому что их мнение мне льстило. Позже я узнал, что их суждения точь-в-точь как у всех красных. Именно это и делает их красными.

«Много ли таких, как мы, там, откуда ты родом?» — спросил мужчина.

«Много кого?» — переспросил я.

«Коммунистов, коммунистов», — возбужденно сказал он.

Мне хотелось угодить ему, потому что мы как раз раскалывали дыни и выскребали их сочную мякоть. И я рассказал ему, сколько товарищей было на каждом прокатном стане, где мне доводилось работать. Статистику мне пришлось выдумать из головы, но голова эта была полна интеллекта, так что я в шутку выдал ему целый ряд отличных цифр. На самом деле среди заводских рабочих того времени мог встретиться какой-нибудь сбрендивший красный, но если такой и был, то мне он никогда не попадался.

Цифры, которые я предоставил товарищу Баннерману, удивили его. Я подсчитал семечки в каждом ломтике арбуза и назвал это число товарищей на каждом заводе. Число оказалось слишком большим. Товарищ Баннерман знал, сколько в стране красных, и получалось, что в тех немногих прокатных станах, где я работал, сосредоточилась практически вся коммунистическая партия. Он сильно возбудился и заявил, что численность растет быстрее, чем он предполагал. Он подсчитал, что на создание красного содружества уйдет лет сорок, но благодаря новому свету, пролитому мной на этот вопрос, он пришел к выводу, что времена созревают быстрее, чем он смел надеяться, и что нет никаких сомнений в том, что революция разразится в течение трех лет.

Товарищ рассказал мне, что не пользуется популярностью в поселке по двум причинам. Капиталисты-лавочники называли его законченным пропойцей, а церковники забросали гнилыми яйцами за речь с осуждением религии. По его рукам я видел, что работает он мало, а по рукам его жены понял, кто вырастил арбузы, которыми он меня потчевал. Помню, я удивлялся, почему он не оплатит свой счет в бакалее на те деньги, что тратил на брошюрки, которые засовывал в карманы прохожих.

ГЛАВА XXI. ЗАВИСТЬ — ЭТО СЕРА В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ЧУГУНЕ

Пока я лакомился арбузами и чувствовал себя в полном согласии со всем миром, к узловой станции подошел длинный пассажирский поезд. Поезд состоял из «пульманов», и каждый вагон был украшен флагами, вымпелами и знаками различных братств. Следом за этим поездом шел другой, а за ним еще один. Эти нарядные вагоны были заполнены членами ордена рыцарей Пифии, ехавшими на свой конгресс в Денвер.

При виде этих людей в «пульманах» мой друг-коммунист сначала побледнел, потом позеленел, а затем покраснел. Глаза его сузились и запылали, как у безумца. Он встал на крыльце, сжал кулаки и разразился самой яростной руганью, какую мне доводилось слышать. Вид этих праздных гуляк превратил его в демона. Он принял их за капиталистов. Перед ним предстало ненавистное племя богачей, праздный класс, весь разодетый, с развевающимися флагами, колесящий по стране в поисках развлечений.

«Кровососущие паразиты! Заплывшие жиром усоногие!» — орал товарищ Баннерман. Он тряс кулаками перед плутократами и матерился так, что меня чуть не тошнило. Он был провинциальным психом, который не любил работать; он вывел целую теорию о том, что труд — это проклятие и что «праздный класс» навязал это проклятие народным массам, к числу которых он себя и относил. Он верил, что все, что должен делать этот класс, — это стричь купоны, обналичивать их и раскатывать по стране в роскошных пульмановских вагонах. И вот вся эта компания в семи литерных поездах катила прямо мимо его крыльца. Он снова обругал их последними словами и молил о том, чтобы поезд потерпел крушение и чтобы каждый из этих чертовых негодяев был убил. Если бы всех этих праздных плутократов можно было уничтожить разом, они бы свалились с шеи народных масс, и массам больше не пришлось бы работать.

Баннерман был глупцом, и уже тогда я понимал, что именно делало его таковым. Он был полон серы зависти. Вид этих хорошо одетых путешественников, обедавших в вагонах-ресторанах, сводил его с ума. Ему хотелось оказаться на их месте, но он был слишком ленив, чтобы работать и зарабатывать деньги, которые позволили бы ему туда попасть. Я знал, что они вовсе не богачи; это были школьные учителя, врачи, мясники и пекари, механики и пудлинговщики. Они целый год откладывали деньги, чтобы наскрести на поездку в Денвер на этот съезд. Товарищ Баннерман был чугуном, и зависть делала его хрупким. Его следовало переплавить и выварить из него серу. Тогда он стал бы ковким железом — точно таким же, как люди, которым он так завидовал.

Он, конечно, не завидовал мне, потому что принимал меня за бродягу. Более того, он считал, что я завидую так же, как и он, и потому зачислял нас обоих в «интеллигенты». Из этого я вынес, что «интеллигентами» называют себя слабые люди, помешанные на зависти. Они верят, что успешным людям не хватает ума, что все дело в удаче. Эта мысль убаюкивает их зависть и спасает от безумия.

Я поблагодарил товарища Баннермана за его брошюры и бросил ему несколько монеток в уплату за арбузы, которыми он меня угостил. Но этот заглядывавший в его душу взгляд дал мне больше, чем могла дать вся его пропаганда. Позже я прочел все брошюры, потому что пообещал это сделать. В них рассказывалось о рабочем движении и теориях, действующих в Германии. Одна из них называлась «Счастливая Англия» и утверждала, что когда-то Англия была счастливой, но капитализм уничтожил всю радость и превратил остров в живой ад. Я вспомнил свою мать в Уэльсе, качавшую колыбель малыша и певшую целыми днями напролет голосом, полным радости. Если капитализм и сокрушил ее сердце, то она об этом даже не слышала.

Когда поезд с участниками съезда проследовал дальше к городу конгресса, я запрыгнул на товарняк и попрощался с товарищем Баннерманом. Скажи я ему, что на заработанные деньги отложил достаточно, чтобы выкупить его лачугу, он возненавидел бы меня так же, как ненавидел членов ордена в «пульманах». Я не ненавидел этих людей. Они оказывали мне услугу, путешествуя по стране. Ведь они принадлежали к числу пассажиров, платящих за проезд; их деньги поддерживали железные дороги на плаву, позволяя тем бесплатно перевозить политиков и некоторых из нас, рабочих.

ГЛАВА XXII. ЗАВАЛЕННЫЙ ЛИТЕРАТУРОЙ

После того как я прочел различные брошюры, подаренные мне Баннерманом, я чувствовал себя точно старый негр, который заснул с открытым ртом. Мимо шел белый и положил ему в рот ложку хинина. Когда негр проснулся, горький вкус не давал ему покоя. «Что это значит?» — спросил он. Белый ответил, что это значит, будто у него «лопнул желчный пузырь и жить ему осталось недолго». Жутко скверный привкус остался у меня во рту от этих коммунистических брошюр. Если они говорили правду, я понимал, что желчный пузырь труда лопнул и жить нам осталось недолго. В одной книге говорилось, что британские капиталисты владеют всеми деньгами мира и что по определенному сигналу они заберут деньги из Америки, а здешние рабочие умрут с голоду через двадцать девять дней. Кажется, какой-то чудак голодал столько дней, чтобы получить точную статистику, показывающую, ровно сколько времени рабочий может надеяться продержаться после того, как Англия нажмет кнопку денежной паники.

В другой книге утверждалось, что Уолл-стрит теперь владеет девяноста процентами богатств Америки и забирает оставшиеся десять со скоростью восемь процентов в год. Через двенадцать лет Уолл-стрит будет принадлежать все на свете, а человечество останется голым и голодным.

Самой дикой оказалась книга под названием «Колонна Цезаря». Написанная в форме романа, она рассказывала о том, как богачи в Америке поклоняются золоту и похоти, а не Богу и братолюбию, и как они гоняют свои экипажи по детям рабочих, оставляя тех раздавленными и окровавленными на улице. Америка перестала быть республикой и превратилась в олигархию богатства, где все принадлежало дюжине великих семей, в то время как миллионы голодали. Конец книги описывал грандиозную революцию, в которой народ поднялся под предводительством итальянского коммуниста по имени Цезарь Спадони. Толпа заняла все шикарные дома и перебила богачей. Цезарь собрал тела и, уложив их в цемент, как кирпичи, воздвиг на Юнион-сквер огромную колонну из трупов, возвышающуюся над любым зданием Нью-Йорка. Он обосновался во дворце на Пятой авеню и руководил истреблением всех владельцев собственности, пока некоторые из его последователей не позавидовали его прекрасному положению и не убили его, спалив при этом дом. К тому времени все в Америке было разрушено, а герой книги, изобретя летательный аппарат, улетел в Южную Африку, чтобы спастись от всеобщего крушения. Эту книгу коммунистические круги распространяли как правдивую картину того, к чему катится страна.

Эти брошюры попали ко мне в руки в то время, когда работа становилась все дефицитнее с каждым днем и миллион таких же, как я, людей скитались по стране в поисках мест. Тогда я впервые осознал свою потребность в более широком образовании. Если все это правда, то мой долг — перестать гоняться за ускользающей работой и начать организовывать трудящихся, чтобы они могли сокрушить капиталистов. Но как мне узнать, правда ли это? У меня не было никаких знаний по истории прошлого. А не зная прошлого, как судить о будущем? Я был похож на старика, который никогда в жизни не видел железнодорожного поезда. Сыновья отвезли его за тридцать миль по холмам и привели к депо, где стоял поезд. Старик осмотрелся и увидел, что колеса сделаны из железа. «Он с места не сдвинется», — заявил он. Он знал, что если у его телеги тяжелые железные колеса, его упряжка никогда ее не сдвинет. Но сыновья сказали: «Сдвинется как миленький». Они уже видели это раньше; они знали его историю. Вскоре поезд тронулся, набирая скорость, как вихрь, с грохотом помчался по рельсам. Старик глядел ему вслед, а затем, сильно возбужденный, воскликнул: «Он никогда не остановится!»

Самая мудрая голова ничто не судья, если в ней нет истории прежних свершений. За время моего недолгóго обучения я не особо изучал историю. Заводы звали меня, потому что им нужны были люди. Когда я прибыл туда, стояли добрые времена, а что до тяжелых времен, я был уверен, что они «никогда не начнутся». Теперь же тяжелые времена наступили, и паника заставила землю задрожать под нашими ногами. «Он никогда не остановится!» — кричали люди. Изучи они историю подобных вещей, они бы знали, что тяжелые времена приходят и уходят, начинаясь и заканчиваясь по вполне определенным причинам, прямо как железнодорожный поезд.

Я поступил правильно, бросив школу и отправившись к пудлинговочным печам в те дни, когда железо было нам нужнее образования. Пословица гласит: «Куй железо, пока горячо». Страна строилась, и я давал ей железо для строительства. Железные дороги все еще протягивали свои могучие руки и нанизывали железные рельсы на просторы западных пшеничных полей. Мосты пересекали Миссисипи и перекидывались через пропасти в Скалистых горах. Чикаго и Нью-Йорк росли заново, с железом в костях, поддерживающим их высь. Моя юность ушла на то, чтобы давать этой растущей стране элемент, в котором нуждалось ее тело.

Теперь это тело было больным. В чем же дело? Из-за отсутствия образования я не был готов ответить на этот вопрос. Когда я уходил из школы, моя теория заключалась в том, что каждый мальчишка должен как можно скорее овладеть ремеслом. Теперь я видел, что одного ремесла недостаточно. Рабочему необходимы также знания. Ремесло, пожалуй, идет на первом месте, но за ним обязательно должно следовать образование.

В течение следующих десяти лет своей жизни я был и рабочим, и студентом. Моим девизом было то, что каждый должен иметь по меньшей мере среднее образование и ремесло.

ГЛАВА XXIII. ВИДЕНИЕ ПУДЛИНГОВЩИКА

Тот караван железнодорожных вагонов, везший счастливых членов братства на их встречу в Скалистых горах, породил цепь мыслей, которые вились в моей голове с тех пор постоянно. В воображении я видел завистливого Баннермана, грозившего кулаком своим более удачливым, счастливым братьям. Должен ли я осуждать объединение людей ради веселья и доброго товарищества? Приближали ли эти люди крах Америки, как предсказывал коммунист? Разве доброе товарищество не является необходимым чувством в сердцах цивилизованных людей?

Любовь к товарищам всегда была для меня главной страстью. Я вступил в профсоюз, едва освоив свое ремесло, — в Амальгамированную ассоциацию работников железа, стали и жести Северной Америки. Название было длинным, и нам нравилось каждое слово в нем. Мы чувствовали теплоту братства и, как я уже говорил, бывало, делились работой с товарищем, оставшимся без места. Профсоюз выплачивал еженедельное пособие тем, кто был вынужден бастовать за лучшие условия труда. В то время не было ни пособий на случай смерти, ни фондов для обучения детей членов профсоюза, погибших на заводах. Когда случалась такая беда, профсоюз назначал комитет, который дежурил у конторского окна в день получки и просил каждого внести посильный вклад из заработка. Среди людей, работающих вместе, силен дух милосердия, и они всегда охотно жертвовали в любой фонд помощи вдовам и сиротам. Этот дух есть та сила, которая возвышает человека над зверями и творит его цивилизацию. В дикой природе нет милосердия. Ястреб ест воробья; лиса пожирает крольчонка; кошка выпрыгивает из-под куста и убивает мать-малиновку, оставляя птенцов умирать с голоду в гнезде. Среди животных нет ни правых, ни виноватых, ибо у них отсутствует нравственное чувство. Они не убивают из мести и не пытают ради любви к жестокости, как поступил бы товарищ Баннерман, молясь о том, чтобы поезд потерпел крушение, а богачи заживо сгорели в его обломках. Звери не способны испытывать ни жалости, ни сочувствия, ни раскаяния, ибо природа не наделила их совестью. Но человек отличен от всего творения тем, что у него есть нравственное чувство, у него есть совесть. Совесть всегда была неотъемлемой частью моей жизни на протяжении всех моих лет. Я человек верующий. Я никогда не делаю сомнительного шага, не помолившись о напутствии.

«Ты никогда ни к чему не придешь, Джим, — говорили мне товарищи до тех пор, пока твоя совесть так чертовски активна. Чтобы победить в этом мире, нужно быть изворотливым. То, что человек зарабатывает, держит его в нищете. Богатство приносит то, что он приобретает». Если это так, то нация с самой низкой моралью будет обладать наибольшим богатством. Но правда как раз противоположна. Самые богатые нации — те, у которых наиболее развито нравственное чувство.

Но для молодого необразованного парня это была великая задачка. Слышать от некоторых товарищей, что нечестность — единственная дорога к богатству, и видеть в коммунистических документах, что капиталисты Америки грабят рабочих во всем — такая проблема ставила меня в тупик. Вот почему я молился о напутствии. Я молюсь, потому что хочу получить ответ, и когда он приходит, я узнаю в нем собственный голос совести. Молитва изгоняет из головы все эгоистичные мысли и дает шанс зазвучать голосу совести. Я молюсь о высшем нравственном чувстве — том самом, что поднимает человека над зверями, и когда приходит ответ и я чувствую себя правым морально, тогда никакие черти не заставят меня прогнуться. Ибо цивилизация строится на нравственности человека, а не на грубой силе (в чем Германия убедилась к своему величайшему огорчению), и я боюсь за моральный закон до тех пор, пока во мне остается хоть капля бойцовского духа.

Природа задумала так: когда кошка съедает мать-малиновку, птенцы в гнезде должны погибнуть с голоду. У природы есть другие малиновки, которым удастся спастись от врага. Но среди людей неправильно, чтобы малыши страдали, когда разрушена кормящая их рука. Ибо человеку свойственно сочувствие, которого нет у зверей. Сочувствие — это железная нить в человеке, скрепляющая его с собратьями. Зависть — это сера, которая отравляет эти узы и делает их хрупкими. Представьте, что некий великий мастер человеческих душ мог бы собрать тысячи людей в единый котел — братство, цель которого заключалась бы в том, чтобы максимально выварить зависть, жадность и злобу, очистив добрый металл человеческого сочувствия. Насколько выше стала бы социальная ценность этих людей! Объединенные добрым товариществом и человеческим сочувствием, эти люди могли бы объединить свою благотворительность и построить счастливый город, куда всех детей их пострадавших товарищей можно было бы отправить учиться вместе, чтобы там они узнали, что человек нравственен, что сильный не уничтожает слабого, что птенец не брошен на произвол судьбы, а сиротам заменяют отцов все те люди, чьи сердца услышали их плач.

Это видение посетило меня в самые темные дни моей жизни. Я видел, как дети моих погибших товарищей разлетались, как листья с побитого дерева, чтобы никогда больше не встретиться. Я покинул отчий дом, чтобы меня трепали забастовки и безработица, и боялся, что наш дом будет потерян, а мои братья рассеяны навсегда. Голос ненависти шептал, что «классы» растопчут детей бедняков, и с этой мрачной мыслью я лег в постель. Моим ложем была куча угольного шлака, и я ехал в заводской городок на товарном вагоне.

Пока мы катили вперед, мне виделось в грезах шествие за поездом поездов с членами братств, направляющимися в какой-то счастливый город. То были шахтеры и сталевары, а также клерки и учителя, и они объединялись вовсе не для того, чтобы, подобно красным, сокрушить систему наемного труда, а для того, чтобы научить самих себя и своих детей тому, как заставить эту систему приносить величайшие блага всем. Город, куда они направлялись, был построен их собственными руками. И в этом городе была школа, где каждому сироте обучали ремеслу — точно так же, как мой отец учил своему ремеслу меня. И вместе с этим ремеслом каждый ребенок получал то либеральное образование, которое богач дает своему сыну, а бедняк лишен. Это была самая дикая фантазия, которую я когда-либо вынашивал. Она родилась из моей собственной потребности в знаниях. Это была мечта, в осуществление которой я, боялся, и надеяться нельзя.

ГЛАВА XXIV. БЕДНЫЙ СЦЕПЩИК ДЖО

Сцепщик высунулся из торцевого окна товарного вагона и крикнул мне:

«Куда путь держишь?»

«В Бирмингем», — ответил я.

«На что едешь?»

У меня в поясе были деньги, но они понадобятся мне для хозяйки пансиона в алабамском металлургическом городке. Поэтому я вытащил кое-что из жилетного кармана и сказал:

«Это все, что у меня осталось».

Железнодорожник разглядел вещь при тусклом свете у окна. Его глаз сразу определил отличные золотые часы. «Ладно», — бросил он, сунув их в карман, и удался. Я так и не узнал, надул ли я сцепщика или сцепщик надул меня. Часы стоили меньше, чем поездка, но ехать в поезде было не его правом на продажу.

Эти часы я купил в Цинциннати. Проходя по улице неподалеку от депо, я обратил внимание на фальшивый аукцион в ломбарде. Аукционист предлагал «массивные золотые часы со швейцарским механизмом на восемьнадцати камнях» тому, кто больше предложит. «Эти часы принадлежат моему другу Джо Каплингу, — вещал он, — сцепщику на дороге Б. и О. Он попал в крушение и сейчас в больнице. Все знают, что одна из лучших вещей для железнодорожника — его часы. Он расстается с ними только в вопросе жизни и смерти. Джо вынужден продать свои часы, и кому-то достанется отличная вещь. Эти часы обошлись в восемьдесят пять долларов, и сегодня такие не купишь и за сто. Сколько мне предложат?» Кто-то крикнул пять долларов, торги продолжались, пока цена не дошла до двадцати пяти. По этой цене часы объявили проданными, а я пошел дальше, размышляя над случившимся. Я прикинул, что история с пострадавшим сцепщиком Джо должна быть выдумкой. Будь у него часы за восемьдесят пять долларов, он мог бы заложить их на сорок. С какой стати его «друг» стал бы продавать их наотмашь за двадцать пяти? Мошенничество было очевидно любому, кто задумывался. Кто же тогда станет настолько глуп, чтобы выкладывать двадцать пять долларов за поддельные часы на второстепенном аукционе? Только не я. Я был слишком умен. «Как же легко, — сказал я себе, — раскусить шулерскую затею».

На следующий день мне довелось снова проходить мимо того места, и они продавали те же самые часы. Я во второй раз выслушал печальную историю о сцепщике Джо. Он все еще лежал в больнице и все так же был готов пожертвовать своими золотыми часами за восемьдесят пять долларов тому, кто больше даст. Ради смеха я начал торги с двух долларов. Аукционист тут же сбыл мне часы и забрал мои деньги. Быстрота происходящего ошеломила меня, и я поплелся по улице как дурачок. В чем была игра? Я держал в руке сверкающие часы и пялился на них, как зачарованная птица. Я дошел до другого ломбарда и зашел внутрь. «Что дадите за эти часы?» — спросил я. Ростовщик бросил на них взгляд и ответил, что может дать мне только совет.

«Я могу покупать такие часы по три доллара за дюжину. Их делают специально для продажи с аукционов. Корпус не золотой, а механизм не ходит».

В конце концов я попался на удочку. Весь этот спектакль разыграли для меня. Люди, делавшие ставки в первый день, были «в доле». Их план состоял в том, чтобы добиться от меня реальной ставки. Когда я не клюнул, они опустили занавес и стали ждать следующего простофилю. На следующий день спектакль разыграли снова, и на этот раз они меня поймали. У меня были «часы сцепщика», а он потешался надо мной. В следующем крушении, в которое попадет этот сцепщик Джо, я желал ему той же удачи, какой товарищ Баннерман желал поезду с плутократами. «Если бы я встретил Джо сейчас, — говорил я, — я бы с радостью вернул ему хронометр, который он так ценит». Будем надеяться, что сцепщик, которому я отдал часы там, в Алабаме, и был тем самым сцепщиком Джо.

В этом аукционном происшествии было над чем призадуматься. Опыт часто опровергает теорию. Моя теория насчет этой игры меня вполне устраивала. Я действовал по своей теории, а они забрали мои деньги. Быть может, и теория Баннермана была неверна? Он утверждал, будто точно знает, как капиталисты грабят труд. Что, если мы подкрепим его теорию деньгами и нас надуют? С тех пор я остерегаюсь всяких теорий и держусь от них подальше.

Если вы знаете факты, никакое мошенничество вас не обманет. Я потратил жизнь на сбор фактов. Теперь я видел достаточно, чтобы понять: капитализм — не афера. Если бы все трудились усердно и честно, система обогатила бы каждого из нас. Некоторые рабочие нечестны и обирают нанимателей. Некоторые наниматели нечестны и обирают рабочих. Но грабит ли работодатель или наемный работник, грабят в итоге публику. А оба они — члены этой публики. Делая мир беднее, они оказывают ему дурную услугу.

Вот нечестность и проделывает этот фокус. И она не ограничена каким-то одним классом. Меня обокрал с помощью чашечного мошенничества вовсе не капиталист, а ловкий пройдоха. Ему приходилось часами молоть языком каждый день, чтобы украсть несколько долларов.

ГЛАВА XXV. КАПЛЯ В «ВЕДРЕ КРОВИ»

В Бирмингем я устроился на прокатный стан и обосновался в хорошем пансионе. В те дни «хороший пансион» на языке металлургов означал место, где хорошо кормят. Один такой назывался «Ведро крови». Своим названием он обязан тому, что почти каждый день там происходила кровавая драка. Любой приём пищи мог закончиться побоищем. Скорая помощь приезжала туда чуть ли не так же часто, как пекарский фургон. Но это был «хороший» пансион. И я поселился там.

Хорошая еда — это горы жирного мяса, крепкий кофе и куски сладкого пирога с липкой корочкой толщиной в ладонь. В «Ведре крови» мы получали это восхитительное кушанье вдоволь. Когда человек выходит из цехов, ему важны и количество, и качество. В «Ведре крови» было и то и другое, и всякий раз, когда кого-то вырубали ударом кулака и увозили на скорой, следующего из листа ожидания принимали в наш клуб голосованием на освободившееся место. У нас за столом существовало так называемое «семейное дотягивание» (как в еде, так и в драке). Каждый отрезал огромный дрожащий кусок жареной свинины или жирной говядины и передавал блюдо соседу. Хозяйка стояла за спинами и приказывала двум цветным девкам подливать кофе в пустеющие чашки.

Эти чашки не были фарфоровыми малышками с ручками, какими пользуются дома. Это были большие каменные кружки размером с пивные кружки, какие мы привыкли видеть на картинках в «Заведении Шмидта» с надписью: «Самые большие в городе, 5 центов». (Как бы некоторым из нас хотелось увидеть эти вывески еще разок!) Чтобы ручки не отбивались, чашки делали без ручек. Они были такими толстыми, что их можно было уронить на пол без всякого ущерба. Когда один охаживал другого по голове таким хрупким фаянсом, череп трескался раньше чайной чашки. «Семейное дотягивание», выработанное нами при обслуживании себя едой, порой использовалось для того, чтобы дотянуться через весь стол и свалить человека ударом в подбородок. Киплинг описал этот крепкий и здоровый уклад жилища сильных людей в «Пансионе Фулты Фишера», где матросы отдыхали от моря.

«Игра теней на стене, Внезапный удар ножом, И Ханс повалился (как скот на убой) На сломанные стулья».

Но постояльцы «Ведра крови» не дрались на ножах. Поножовщина — не американская игра. Мы дрались кулаками, кофейными чашками и элементами мебели, после того как мебель шла вразнос. Мы дрались вовсе не за то, чтобы сделать мир безопасным для демократии, хотя были самыми демократичными парнями на свете. Мы спали по двое на кровати, по четверо в комнате. Не всегда одни и те же четыре, ибо, как солдаты на передовой, после каждого боя чей-нибудь товарищ отсутствовал.

Эти драки начинались с дружеских подколок. Один принимался поддразнивать другого насчет его девчонки. Весь стол подхватывал, и каждый изо всех сил старался оскорбить и разъярить жертву. Все шло в шутку, пока у кого-то не сдавали нервы. Тогда следовал бросок и несколько диких ударов мимо цели. Затем глухой стук удара в цель — и драка окончена. У этих парней были руки с силой лошадиной ноги, и как только их «удар» достигал плотной плоти, пораженный противник вырубался. На ужин он уже не возвращался, а остальные ужинали без малейшего ущерба для аппетита. Мне такие порядки не нравились, но раз парням нравилось, жаловаться я не собирался.

Моя привычка заниматься по ночам раздражала моих сожителей. Свет лампы бил им в глаза. В комнате, кроме меня, было еще три парня. Несколько ночей подряд они советовали мне «завязывать с высшим образованием, тушить этот чертов свет и ложиться спать». Наконец они заговорили об этом днем. «Большинство побеждает, — заявили они, — нас трое против тебя. Мы не можем спать, пока горит эта лампа. Свет мешает нам спать, да к тому же в комнате от него становится так жарко, что черт не выдержит. Если ты будешь сидеть с книгой сегодня ночью, мы устроим тебе темную».

Я был так увлечен книгами, что не мог оторваться от них после того, как остальные укладывались. Вокруг все затихало. Вдруг шесть рук схватили меня и вышвырнули в окно. Это было окно второго этажа, и я прихватил с собой москитную сетку. Но поскольку в ней было полно дыр, парашют из нее вышел никудышный. Я с глухим стуком приземлился на крышу дровяного сарая, которая, будучи старой и пропитанной южным мхом, проломилась и снесла меня на землю — живым. Парни наверху выбросили в окно мои книги, целясь мне в голову. Они скинули мне шляпу, пальто и чемодан, и я покинул «Ведро крови», перебравшись в «Жирную ложку».

ГЛАВА XXVI. РЕФОРМАТОР ПИТАНИЯ ОСТАВЛЯЕТ НАС БЕЗ ЕДЫ

«Жирная ложка» — название не аппетитное; во всяком случае, не для людей сидячего образа жизни. Но оно задумывалось как приманка для тех, кто трудится мускулами. Нам, заводским рабочим, оно ласкало слух, потому что, подобно эскимосам, мы жаждали жира в пище. Мы были мощными мускулистыми машинами, а жир служил топливом для наших двигателей. В те дни как раз зарождалось расследование грязных махинаций, и какой-то назойливый реформатор поселился на время в «Жирной ложке». Он заявил нам, что такое количество жира в еде нас убьет. Мы ничего не смыслили в диетологии; все, что мы знали, — наши желудки требовали много жира. Реформатор утверждал, что хозяйка кормит нас жирным мясом, потому что оно самое дешевое. Молоко, яйца и фрукты обошлись бы дороже, и эта жадная бессердечная женщина набивает карман за счет наших жизней.

Хозяйка была доброй женщиной и последовала совету реформатора. Она убрала жирную свинину и заменила ее другими продуктами, но была щедра и давала их вволю. Мы ели эту реформированную пищу и обнаружили, что с каждым днем слабеем у пудлинговочных печей. Нас одолела тоска, мы стали угрюмыми. Постепенно в этом пансионе стихли всякие смешки. Мы чувствовали себя слишком обессиленными даже для драк. Через две недели раздался общий крик: «Свиной жир, и побольше!» В наших двигателях кончилось топливо, и теперь мы знали, что нам нужно. Мы так сходили с ума по бекону, что, встреть мы на пути свинью, бросились бы на нее, как львы, и сожрали живьем.

Жир вернулся на стол, и в «Жирной ложке» снова зазвучал смех. Каким же дураком был этот реформатор! Он сам не работал и страдал несварением желудка. Он попытался навязать нам свою диету и сделал нас такими же слабыми, как он сам. Как много реформаторов пытаются перекроить мир под собственную немощь! Я никогда не встречал теоретика, который не был бы больным человеком.

Сегодня мы понимаем, что автомобиль не поедет, если кончился бензин. Сгорание масла в двигателе дает мощность. Сгорание жиров в мышцах дает силу рабочему. Сахар и крахмал стоят на втором месте после жиров, вот почему мы могли уписывать толстые куски сладкого пирога. Мы уплетали его за обе щеки и сжигали все дотла во время работы на заводах. Мы выходили оттуда со здоровым блеском в глазах, которого никогда не знают страдающие несварением.

Когда мы поняли, что реформатор не ведает, о чем говорит, и своими попытками помочь только калечит нас, мы увидели в нем врага и подняли все его идеи на смех. Его теория о том, что хозяйки пансионов вступили в сговор с целью грабить рабочих, потчуя их свининой вместо ананасов, оказалась очень похожа на все «капиталистические заговоры» из брошюр товарища Баннермана. Я рад, что пожил в мире фактов и что оттуда перешел в мир книг. Ибо я обнаружил, что в книгах преподносится много лжи. Но жизнь не станет лгать человеку.

Человек, знающий лишь книги, может верить, что, выписав новый рецепт, он исцелит мир от его недугов. Тот, кто знает жизнь, понимает, что мир не болен. Дайте ему побольше еды и возможность работать — и у него будет идеальное пищеварение.

ГЛАВА XXVII. РАЙ ЛЮБИТЕЛЕЙ ПИРОГОВ

«Жирная ложка» была неплохим местом. Мирное местечко. Хозяйка была ирландкой, и ее девиз гласил: «Если тут надо с кем-то драться, я сделаю это сама». На буфете она держала разделочный нож размером с кавалерийскую саблю. Стоило кому-то затеять бузу, как она хватала этот нож и с пантеровочным виском бросалась в бой.

«Прекратите драку, пока я вам руки не отрубила!»

Мужики смертельно ее боятся, потому что знали: она не шутит. Вид этого размахивающего ножа гасил любой бунт еще в зароце. Мы были как дети в том смысле, что могли думать лишь о чем-то одном. И когда мы видели разделочный нож хозяйки, мы забывали обо всем остальном в наших головах. Эта женщина была настоящей миротворицей. Она не просто жаждала мира — она знала, как его добиться. Подобные вещи преподают уроки, полезные на протяжении всей жизни. Эта женщина на горьком опыте уснула, что здоровые мужики будут ссориться и лупить друг друга; что такие драки отправляют людей в больницу, предварительно перебив ее посуду и измазав кровью скатерти. Ненавидя кровопролитие, она предотвращала его тем, что всегда была готова пролить кровь сама. Она выступала за моральный закон, но выступала во всеоружии и в готовности.

Непрактичные люди твердили мне, что справедливость всегда восторжествует сама по себе; ей не нужны защитники с кулаками. Тот, кто в это верит, невежествен, а подобное невежество опасно. Справедливость всегда попирают ногами, если ее не отстаивает боец. Но за справедливость люди станут драться, а за неправду — нет. И потому правое берет верх над неправым, поскольку у правого больше защитников. Пусть никто не уклоняется от битвы из-за мысли, что он тут не нужен.

Причина, по которой женщина с разделочным ножом оказалась достаточно сильна, чтобы положить конец дракам в «Жирной ложке», заключалась в следующем: за ней стоял каждый мужчина, кроме тех двоих, которые дрались. Если бы кто-то из них ударил женщину, то двадцать других мужиков, возмущенных таким поступком, тут же набросились бы на этих двоих и раздавили их. Женщина олицетворяла справедливость и всегда побеждала, потому что за ее спиной находилась (и эти двое знали об этом) самая сильная банда бойцов.

Вот что значит мир — равновесие сил. Это естественный закон, божий способ поддержания мира. И любой план всеобщего мира, построенный не на этом законе, — пустой звук. Правосудие должно стоять с занесенным мечом. Когда два государства ссорятся, оно обязано окрикнуть их и дать понять, что если они попытаются его свергнуть, все добрые нации ринутся туда и растопчут их. Тот же закон, что поддерживает мир в буйном пансионе, сохранит мир во всем мире. Ибо что есть этот мир, как не большой просторный пансион, а все нации — грубые и жадные хапуги за общим столом?

Я покинул «Жирную ложку» и перебрался в «Пироговый пансион». В «Жирной ложке» было мирно, но одного мира мало. Вслед за миром приходит процветание. Пироговый дом олицетворял процветание. Ибо женщина, которая им заправляла, умела печь такие пироги, каких парни отроду не слыхивали. Видите ли, все мы были родом с Британских островов, где едят пудинг. Пирог — это американское учреждение. Никто не умеет делать пироги лучше американской домохозяйки. И к счастью, ибо мужики в Америке без пирога не выживут. Я не имею в виду стандартизированные безвкусные штуки из больших пирожных цехов. Я говорю о тех пирогах ручной работы, что пекли женщины. Первые жены американских первопроходцев научились печь пирог из любого растущего фрукта, включая лимоны, и из многих овощей, включая тыкву и сладкий картофель, а также из уксуса, молока, яиц и муки. Питаясь этими хорошими пирогами, пионеры — есть ли какой-то смысл в первом слоге этого слова? — рубили леса и распахивали континент. Кое-кого убивали, и их вдовы открывали пансионы. Здесь мы, рабочие, питались правильным пирогом и вскоре превратили этот лесной край в железную державу. Теперь пирог уходит в прошлое, а мы едим французские пирожные. Близок ли наш закат?

Жизнь в «Пироговом пансионе» была нескончаемым наслаждением. Садясь за стол, никогда не угадаешь, какой пирог тебе перепадет. Некоторые парни прожили там полгода и клялись, что перевидали пятьдесят семь разновидностей и ждали новых к каждой трапезе. Публика здесь подобралась отборная. Она состояла из знатоков пирогов со всего заводского городка. Среди самых умных парней прошел слух перебираться в этот пансион и получать ликбез по пирогам. Так что публика была избранная и благовоспитанная. Никто не хотел устраивать заварухи и лишаться места за этим привлекательным столом.

И в этом заключается еще одно доказательство того, что добродетель сама по себе награда. Лишь пай-мальчикам нашептывали про пироговое эльдорадо. Из этого я вынес: чем лучше у тебя манеры, тем лучше еда достанется тебе в этом мире. Я неуклонно поднимался от «Ведра крови» через «Жирную ложку» к месту за заветным «пироговым» столом. Здесь чашки были такими тонкими, что человеку голову ими не разобьешь. Я неуклонно шел вверх по социальной лестнице.

ГЛАВА XXVIII. В СЕТЯХ ЮЖНОГО ПЕОНАЖА

Именно во время моего пребывания в Бирмингеме промышленный кризис достиг абсолютного дна. В разгар этого экономического паралича бирмингемские сталевары бастовали за повышение зарплаты. Я вместе с целым поездом других бастующих отправился в Луизиану, и всю нашу компанию практически загнали в пеонаж. Получилось классическое «из огня да в полымя». Мы говорили, что владельцы заводов загнали нас «в рабство», заставляя трудиться в тяжелых условиях; но после месяца в пеоновом лагере, глубоко в луизианских болотах, мы узнали о рабстве больше прежнего. И поняли, что работа на прокатных станах, какой бы тяжелой она ни была, лучше принудительного труда без оплаты. Сегодня, когда я слышу ораторов, разбрасывающихся словом «рабство» применительно к американским зарплатам и условиям труда, мне становится смешно. Ибо любой, кто хоть раз отведал пеонажа, не говоря уж о рабстве, знает, что наемная система — вовсе не настоящее рабство; это не подлинное африканское рабство с кнутами, гончими и болотной лихорадкой. Ничто не подлинно без Саймона Легри и луизианских ищеек. Одетый в шелковые носки наемный раб, пашущий восемь часов за шесть долларов, — вовсе не старый добрый новоорлеанский раб с плантаций сахарного тростника. Пусть он устраивает оркестровые шествия и ежедневные уличные парады, но если его не сопровождают Саймон Легри и свора ищеек, он никакой не истинный дядя Том, а его рабство поверхностно. Меня не проведешь. Я знаю, что такое настоящее рабство. Я знаю о рабстве ровно столько же, сколько тот, кто его создал. Именно он меня этому и научил. Я работал под началом Саймона Легри в Луизиане.

По дороге в Новый Орлеан мы остановились на разъезде, и местный житель спросил меня: «Кто все эти люди и куда они направляются?»

Я ответил ему, «куда» мы направляемся и что нам нужны рабочие места. Он отозвался:

«Вы-то все валите счас сюды в поисках жратвы и работы. А в 65-м вы приперлись сюды за кровью!»

Добравшись до великого города на Миссисипи, мы рассредоточились по нему в поисках работы. Перед пансионом я увидел кучу угля на улице. Я попросился перетащить его. Угля было две тонны. Я перетащил его на себе и получил доллар. Новый Орлеан был популярным зимним курортом, куда северяне приезжали спасаться от суровых холодов северо-восточных штатов. Мне дали работу дворника в этом пансионе. Я таскал продукты, чистил картошку, драил кухонный пол и по вечерам разжигал камины в комнатах постояльцев. В каждой комнате был камин, и я таскал растопку и уголь для всех них. За эту работу мне платили доллар в день, давали два обеда (обед и ужин) и разрешали забирать с кухни всю готовую еду, остававшуюся после постояльцев. Эта привилегия проистекала из обычая цветной прислуги на Юге кормить «своего человека». У меня было несколько человек накормить. Моя «банда» по-прежнему искала работу и ничего не находила. Времена стояли отчаянные. За пять центов человек мог получить стакан пива и место на полу для ночлега в ночлежке для бездомных. Это называлось «ночлежкой за пять центов». Мои приятели порой были не в состоянии наскрести эти пять центов на ночлег. Стояла поздняя осень, и спать в «джунглях» у дамбы было слишком холодно. Бедолаги спасались от голодной смерти, навещая в течение дня различные бесплатные раздачи еды. Каждую ночь я приходил со своим долларом, а это означало пиво и койки для доброго десятка. Я также приносил наполовину заполненный мучной мешок с печеньем, остывшими оладьями, кукурузным хлебом, куриными шейками, крылышками да обрезками жаркого и стейков. Эти голодающие мужики под пивные кружки устраивали пир из этих обрезков. Моя преданность делу — то, что я являлся каждый вечер и отдавал им все, что мог скроить, — глубоко трогала их. Они считали, что я заслуживаю особой чести, и хотя в целом они верили в демократию, проголосовали за то, что ставить знак равенства между ними и мной — это перебор, если мне достается от работы ровно столько же, сколько всем остальным. И они постановили, что каждую ночь у меня будет койка за пятнадцать центов вместо пятицентовой ночлежки с остальными. Меня определили в королевский люкс той ночлежки, представлявший собой раскладушку под противомоскитной сеткой.

В то время в тюрьме Нового Орлеана устраивали «кенгуровые» суды. Каждого бродягу, которого подбирала полиция, судили, приговаривали и отправляли в лагерь для каторжных работ. Почти каждого, кого судили, признавали виновным. И было полно лагерных начальников, готовых «купить» каждого бродягу, которого могли поймать офицеры. Моя компания в ночлежке была в смертельном ужасе от того, что их могут «закенгурить» и отправить в пеонажный лагерь на рисовых болотах.

Однажды, когда я подкладывал топливо в комнату миссис Хаббард из Питтсбурга, я никого не обнаружил в квартире, а жемчуг и другие драгоценности миссис Хаббард лежали на комоде. Я тут же пришел в ужас при мысли о кенгуровом суде. Я знал, что эти драгоценности стоят несколько тысяч долларов. Если я уйду, кто-то другой может войти в комнату и, возможно, украсть их, ведь они лежали на самом виду и были достаточно ценными, чтобы искусить слабовольного человека. Я поднял тревогу и остался в дверях. Я отказывался покидать комнату, пока миссис Хаббард не вернулась и не пересчитала свои ценности.

Она обнаружила, что все на месте, и поблагодарила меня за то, что я их сторожил. Она сказала, что по недосмотру ушла, не заперев свои сокровища. Она спросила, как ей меня отблагодарить. Я ответил, что уже вознагражден, так как охранял ее драгоценности, чтобы защитить себя от подозрений в их краже и последующего «закенгуривания» в рабский лагерь.

Но несмотря на все мои предосторожности, я все-таки туда попал. Шайка в ночлежке была ослеплена агентом по найму, который предложил отправить их в рисовый край работать на дамбе за доллар в день и еду. Мужчины жаждали сытной еды и ощущения доллара в кармане. Поэтому они все отправились на речную дамбу, и я поехал вместе с ними.

Пока наш поезд грохотал по эстакадам и через кипарисовые болота, отчаянные рабочие-металлурги пели:

«Мы проработаем сто дней, И получим сто долларов, А потом поедем на Север, И будем все богаты и счастливы!»

Когда мы добрались до лагеря строителей дамбы, я понял, насколько я на самом деле невежественен. Я не мог делать то, что могли старшие рабочие. Я был молод и знаком только с инструментами пудлинговщика. Остальные были на десять лет старше и приобрели навыки управления мулами и работы топором. Они увидели, что я ничего не умею, и назначили меня водоносом. Начальник был тем, кого сейчас называют «жестким». Это был кубинец с лицом головореза. Несомненно, он был потомком испано-английских флибустьеров, которые когда-то рыскали по Карибскому морю и обосновывались в Новом Орлеане. Помимо этого пиратского происхождения, готов поспорить, он был прямым потомком Саймона Легри. Он подозревал, что я мало что могу сделать в лагере на дамбе, поэтому на второй неделе он набросился на меня и приказал бросить работу водоноса и взяться за мулов и скрепер. Я увидел, как смерть обняла меня за шею прямо там. Но я не хотел признаваться, что не умею управлять упряжкой.

Я накинул вожжи на шею, сказал «но», как слышал от других погонщиков, и, схватившись за ручки скрепера, зачерпнул порцию глины. Мои руки были сильными, и в этом не было никакой хитрости. Но набрать груз — это еще не все. Самое сложное было отпустить. Я направлял вожжи одной рукой, а другой удерживал скрепер, пока поднимался на отвал. Затем я рванул ручки вверх, скрепер перевернулся на нос и вывалил груз. Но это было не все, что он вывалил. Мулы рванули вперед, когда груз был сброшен, и вожжи вокруг моей шеи дернули меня вверх тормашками. Ручка скрепера нанесла мне оглушительный удар по лицу, и вся конструкция протащилась по моему телу, страшно меня ушибив. Я пошатываясь поднялся на ноги, один глаз был ослеплен кровью, текущей из раны на лбу. Саймон Легри смачно выругался и сказал, что я уволен. Я спросил его, где мне получить расчет, а он ответил, что делает мне одолжение, позволяя уйти из этого лагеря живым. Я пошел в поварскую палатку и смыл кровь с лица. Я был очень болен. Повар был местным и отнесся ко мне по-доброму.

«Парень, ты можешь получить столбняк от этой раны, — сказал он. — Я намажу ее конским линиментом, и она заживет». Затем он забинтовал ее пластырем.

«До Нового Орлеана путь неблизкий, — заключил повар. — И тебе не помешает что-нибудь, чтобы ребра не слиплись». Он отрезал пару фунтов сырого бекона и положил мне в карман вместе с порцией табака «Plowboy». И я отправился в путь. Когда я дошел до места, где работали мои приятели, срезая иву вдоль дамбы, я рассказал им о своем бедственном положении.

«Ничего, парень, — сказали они. — Возвращайся в Новый Орлеан и жди нас. После того как мы отработаем свои сто дней, чтобы получить по сто долларов каждый, мы поработаем еще несколько дней, чтобы заработать сто долларов для тебя. Тогда мы все поедем на север и будем богаты вместе».

Я начал путь в тридцать пять миль до города. Я решил, подобно королеве Изабелле, заложить свои драгоценности, чтобы снова открыть Америку. У меня было старое кольцо, и я встретил негра, у которого была четверть доллара. Он получил мое кольцо. Прошагав весь день, я был измотан. Я подошел к негритянской хижине, вошел и предложил «мамаше» фунт бекона за фунт кукурузного хлеба. Я договорился отдать первую половину своего другого фунта бекона, если она приготовит для меня вторую половину. Она приготовила мою долю бекона и поставила его вместе с кукурузным хлебом на стол. Я с аппетитом поел некоторое время, но после двух-трех ломтиков бекона я наелся. Она не вытопила из него достаточно жира. Я начал скармливать этот бекон маленькому негритенку, который сидел рядом со мной.

«Человек, не раздавай свое мясо», — сказала мамаша. Я ответил ей, что съел все, что хотел. Тогда она сказала негритенку:

«Дитя, не ешь это мясо. Прибереги его для папы, когда он вернется домой».

Когда на следующее утро я добрался до Нового Орлеана, я обменял свой табак «Plowboy» на кусок хозяйственного мыла. На свои двадцать пять центов я купил хлопчатобумажную майку. Затем я отправился в «джунгли» в Алжире, городке на другом берегу реки от Нового Орлеана, развел там костер (лесистое место, где лагерями стоят бродяги) и нагрел немного воды в старом жестяном ведре, которое там нашел. Затем я снял всю одежду и выбросил свое нижнее белье. Негр, который стоял и наблюдал за мной, сказал:

«Белый человек, ты выбрасываешь эту одежду?»

«Конечно», — ответил я.

«Да это же северное белье. Это шерстяная одежда. Это то самое белье, которое я люблю».

«Тебе не понравится эта куча белья», — сказал я.

«Почему нет?»

«Потому что, если ты заглянешь в швы, ты найдешь кое-что неприличное. Я был в лагере на дамбе».

«Тише, белый человек, — рассмеялся негр. — Эти маленькие штучки никогда не побеспокоят луизианского негра. Да мы с этими штуками живем все время. Мы просто называем их нашими маленькими спутниками».

Он подобрал одежду и ушел гордый и счастливый. Я взял мыло и теплую воду и отмылся с головы до пят. Я положил свою одежду в ведро с большим количеством мыла и воды и тщательно прокипятил весь комплект.

Затем я вернулся в Новый Орлеан и получил свою старую работу в пансионе. Я откладывал все свои деньги, кроме пятнадцати центов на ночлег. Месяц спустя моя компания с ревом вернулась из пеонажного лагеря. Они проработали тридцать дней и не получили ни цента. Работорговец Легри выгнал их, когда они потребовали расчета. Им повезло, что они спаслись, сохранив свои жизни, вшей и аппетит. Вместо того чтобы финансировать меня, мне пришлось снова финансировать их. В конце концов они привели себя в порядок, и мы все вернулись в Бирмингем, где забастовка закончилась.

«Покажи нам того оратора, — сказали они, — который говорил нам, что система заработной платы — это худший вид рабства. Если поденная зарплата — это рабство, дай Бог, чтобы они никогда больше не давали нам свободы».

ГЛАВА XXIX. БОЛЬНАЯ, ИСТОЩЕННАЯ СОЦИАЛЬНАЯ СИСТЕМА

Тяжелые времена, которые я описываю, пришлись на начало девяностых. Годом ранее произошел финансовый крах. Никто тогда, казалось, не понимал, в чем дело, но с тех пор стало известно, что тяжелые времена стали плодом неурожаев, если можно назвать плодом неудачу. По всему миру плохие годы уничтожили урожаи. Эта огромная потеря продовольствия была точно такой же, как если бы армии на войне разорили поля. Фермерам приходилось занимать деньги, чтобы купить еду. У них не было другой покупательной способности. Поэтому торговля зачахла, кредит был напряжен, и в конце концов наступил финансовый крах. Это случилось после того, как вернулись годы хороших урожаев. Вот почему люди не могли этого понять. Фермеры снова выращивали урожай, но рабочие простаивали и не могли купить хлеб.

Урок заключается в следующем: когда торговля доведена до определенной точки, она разваливается. Затем, когда появляется еда, она не может ее усвоить. Это похоже на человека, который тридцать дней был без еды. Его мышцы исчезли, органы уменьшились, он не может ходить; он — кожа да кости. Исчезновение мышц подобно исчезновению рабочих мест в тяжелые времена. Уменьшение жизненно важных органов подобно сокращению капитала и ценностей. Когда истощенный человек сталкивается с едой, он не может сесть и съесть обычный обед. Его нужно кормить чайной ложкой супа, и проходят многие месяцы, прежде чем его мышцы вернутся, органы восстановят свой нормальный размер, и он снова станет сытым человеком. Так же обстоит дело и с промышленным государством. Оно может быть истощено неурожаями, военными потерями или нерадивостью рабочих. Все, что уменьшает отдачу полей и заводов, будь то небесная засуха или людская лень, морит голодом экономическое состояние и всех людей в нем. Если бы неурожай длился достаточно долго, как это бывает в Китае, миллионы людей умерли бы. Если война длится достаточно долго, как это было в Австрии, миллионы граждан должны голодать. Если бы рабочие попытались лениться, как это было в России, экономическое состояние умерло бы от голода, а вместе с ним и рабочие.