«Накануне революции: Хроника разрыва с Англией»

«Фермерские письма» господина Дикинсона широко читались и превозносились. Этот тонкий, но ясный аргумент, выводивший природу акта из намерений его создателей, а намерения создателей — из природы акта, внес больший вклад, чем любое другое сочинение, в убеждение американцев в том, что они «обладают тем же правом, которым обладают все государства, — судить о том, когда их привилегии подвергаются посягательствам».

«Настолько зависит от Великобритании, насколько один совершенно свободный народ может зависеть от другого», — говорил Фермер. Англичанам можно было простить желание получить более точное разграничение парламентской юрисдикции, чем то, что содержалось в этой фразе, равно как и вопросы о том, какие четкие юридические основания существовали для проведения какого-либо разграничения вообще. Отвечая на первый пункт, господин Дикинсон фактически утверждал, что парламент не имеет права облагать колонии налогами и не имеет права упразднять их ассамблеи, через которые они единственно могли облагать себя налогами сами. На второй пункт господин Дикинсон четко не ответил, хотя он, несомненно, был самым фундаментальным. Над этим вопросом много размышлял господин Сэмюэл Адамс; и в письмах, которые он составлял для Ассамблеи Массачусетса — в особенности в знаменитом циркулярном письме, а также в письме от 12 января 1769 года, направленном агенту Ассамблеи в Англии господину Деннису Де Бердту, — господин Адамс сформулировал теорию, призванную показать, что колонии являются «подчиненными», но не подвластными британскому парламенту. Разграничение колониальной и парламентской юрисдикций господин Адамс осуществил путем подчинения всей законодательной власти власти более высокой, нежели любой позитивный закон, власти, черпающей свое обоснование в неизменном и универсальном законе природы. Этой высшей властью, которую ни один законодательный орган не мог «перешагнуть, не разрушив собственное основание», являлась британская Конституция.

Господин Адамс говорил о британской Конституции с огромной уверенностью, как о чем-то небывало определенном и общеизвестном, положения чего поддаются четкому выявлению; этот удивительный эффект, несомненно, проистекал из того факта, что он мыслил ее не столько как нечто записанное на бумаге и сданное в государственные архивы, сколько как ряд положений, которые, как говорили во Франции, неизгладимо «написаны в сердцах всех людей». Британская Конституция, говорил он, подобно конституции любого свободного государства, «является незыблемой», имея своим фундаментом не позитивный закон, который действительно давал бы парламенту высшую и, следовательно, деспотическую власть, а «закон Бога и природы». В Британской империи существовало множество законодательных органов, черпавших свою власть из Конституции и находивших в ней свои ограничения. Парламент, безусловно, обладал верховной или надзорной законодательной властью в Империи, тогда как колониальные ассамблеи обладали «подчиненной», в смысле местной, законодательной властью; но ни парламент, ни какая-либо колониальная ассамблея не могли «перешагнуть Конституцию, не разрушив собственное основание». А потому, поскольку Конституция основана «в законе Бога и природы» и поскольку «неотъемлемым естественным правом является то, чтобы человек спокойно владел своей собственностью и единолично распоряжался ею», американцы должны пользоваться этим правом наравне с англичанами, и парламент обязан уважать это право в колониях так же, как и в Англии; откуда неотвратимо следовало, что согласия колоний на любое налогообложение следует добиваться исключительно в их собственных ассамблеях, поскольку получить такое согласие «конституционным путем в парламенте» явно не представляется возможным.

В Америке было принято считать, что господин Адамс, хотя и не был судьей, обладал исключительным даром конституционного толкования. Тем не менее дальновидные люди могли полагать, что влиятельная партия в Англии, движимая неизбывной ненавистью к Америке и безвозвратно настроенная на ее погибель, объявит все его тщательные разграничения смехотворными и по-прежнему будет отвечать на каждый аргумент простым утверждением — как на факт, за который нельзя заглянуть, — что парламент всегда обладал и потому неизменно должен обладать полной властью связывать колонии обязательствами во всех без исключения случаях. Если Британия не сдвинется с этой позиции, американцы вскоре столкнутся с альтернативой: либо признать за парламентом всю полноту власти, либо полностью ее отрицать.

В преддверии этой жесткой альтернативы стоило иметь в виду тот факт, что аргументы теряют свою убедительную силу пропорционально их изощренности; и по мнению столь хорошего судьи, как Бенджамин Франклин, рассуждения господина Адамса и господина Дикинсона, пожалуй, не были свободны от этого серьезного недостатка.

Я все еще не уяснил [позволял он себе признаться] того представления об отношении между Британией и ее колониями, которое имеется у этих… писателей. Я не понимаю, что бостонский народ имеет в виду под «подчинением», которое он признает за своей Ассамблеей по отношению к парламенту, одновременно отрицая право последнего издавать для них законы, равно как и то, какие границы устанавливает Фермер для той власти, которую он признает за парламентом в деле «регулирования торговли колониями», поскольку проводить грань между пошлинами для регулирования и пошлинами для пополнения доходов трудно; и если судьей должен выступать парламент, мне кажется, что установление такого принципа различия мало к чему приведет. Чем больше я думал и читал на эту тему, тем больше убеждаюсь в том, что никакой срединный путь не может быть толком выдержан — я имею в виду: с отчетливыми и понятными аргументами. Чего-то можно было бы добиться в любой из крайностей: либо того, что парламент обладает властью издавать абсолютно все законы для нас, либо того, что он обладает властью не издавать никаких законов для нас; и мне кажется, что аргументов в пользу последнего гораздо больше и они весомее, чем те, что приводятся в пользу первого.

Добрый доктор, судя по всему, много читал и размышлял над этим вопросом с того дня, как мистер Гренвилл пригласил его, чтобы узнать, существуют ли веские возражения, которые можно выдвинуть против Закона о гербовом сборе.

Практичные люди тем временем были готовы позволить ходу аргументации развиваться в том направлении, которого требовали насущные потребности ситуации; они были готовы верить, что мистер Дикинсон и мистер Франклин давали хорошие советы, и тем не менее на основе прошлого опыта были твердо убеждены, что способность англичанина внимать голосу разума никогда не была велика, кроме тех случаев, когда это затрагивало его карман. Поэтому практичные люди в целом придерживались мнения, что лучше всего они смогут продемонстрировать свои права, продемонстрировав свою силу. К счастью, они могли сделать это, оказав давление на английских купцов путем изъятия денег из их карманов — разумеется, без их согласия, но строго законным путем — посредством соглашений о бойкоте импорта, заключенных на добровольной основе.

Еще в октябре 1767 года бостонские купцы заключили такое соглашение, которое, впрочем, не отличалось особой радикальностью и оказалось неэффективным, поскольку поначалу не было поддержано купцами ни в одной другой колонии. В апреле 1768 года купцы Нью-Йорка, осознавая необходимость совместных действий, договорились не импортировать «никакие товары [за исключением весьма небольшого числа перечисленных позиций], которые будут отправлены из Великобритании после первого октября следующего года, при условии, что Бостон и Филадельфия примут аналогичные меры к первому июня». Филадельфийские купцы заявили, что они не выступают против принципа отказа от импорта, но очень опасаются, что план Нью-Йорка послужит созданию монополии, позволив состоятельным людям запастись большим количеством товаров до вступления соглашения в силу. Это было сушей правдой, однако данное возражение, если это и было возражение, оказалось вполне преодолимым. До исхода года, по большей части в конце лета, купцы во всех торговых городах подписали соглашения, несколько различавшиеся в деталях, суть которых сводилась к тому, что они не будут ни импортировать из Великобритании какие-либо товары, ни покупать или продавать те из них, которые случайно проникнут в колонии, до тех пор пока пошлины, введенные Актом Тауншенда, не будут отменены.

По тем или иным причинам соглашения купцов соблюдались в одних местах гораздо лучше, чем в других. Объем импорта из Великобритании в Нью-Йорк сократился в течение 1769 года примерно с 482 000 фунтов стерлингов до примерно 74 000 фунтов стерлингов. Импорт в Новую Англию и Пенсильванию снизился чуть более чем наполовину, тогда как в южных колониях никакого снижения не произошло вообще, а наблюдался рост — небольшой в случае Мэриленда и Виргинии и довольно заметный в Каролинах. Несмотря на эти отступления от договоренностей, данный эксперимент не остался без влияния на английских купцов. Английские купцы, мало интересовавшиеся спадом или ростом торговли с конкретными колониями, отчетливо сознавали лишь то, что общий объем экспорта в Америку в 1769 году был почти на миллион фунтов меньше, чем в 1768 году. Мало что понимая в колониальных правах, но зная лишь, как и в 1766 году, что их «торговля пострадала», они в очередной раз обратились в Парламент за помощью. Торговля с Америкой, которая «так необходима для обеспечения занятости и средств к существованию мануфактур этих королевств, для пополнения государственных доходов, для того чтобы служить школой для моряков и увеличивать нашу навигационную и морскую мощь» — эта торговля, заявляли купцы и торговцы лондонского Сити, ведущие торговлю с Америкой, «находится в настоящее время в тревожном состоянии приостановки», и поэтому купцы и торговцы лондонского Сити покорнейше просили Парламент отменить пошлины, которые стали причиной их неудобств.

Петиция лондонских купцов поступила на рассмотрение Палаты общин 5 марта 1770 года — в день, назначенный лордом Нортом для предложения от имени министерства определенных мер в отношении Америки. Никто, заявил первый министр, не был более свободен, чем он сам, в признании важности американской торговли или в большей степени склонен пойти навстречу пожеланиям лондонских купцов, насколько это возможно. Неудобства, которые испытывала эта торговля в настоящее время, были очевидны, но он не мог согласиться с авторами петиции в том, что эти неудобства проистекают из «самой природы пошлин», скорее они проистекают «через посредство недовольства американцев и тех союзов и ассоциаций, о которых мы слышали» — ассоциаций и союзов, которые в обращении к Палате были названы «неоправданными», но которые он со своей стороны назвал бы незаконными. Эти незаконные объединения в Америке очевидно и являлись причиной тех неудобств, на которые жаловались купцы. Парламент никогда не должен уступать одному лишь натиску незаконных союзов; и министры хотели, чтобы было совершенно понятно: если они собираются предложить отмену некоторых пошлин, то их привело к этому шагу вовсе не какое-либо соображение о беспорядках в колониях.

Напротив, пошлины, отмену которых теперь предлагали — пошлины на свинцовые белила, стекло и бумагу, — подлежали отмене строго на том основании, что их никогда не следовало вводить, поскольку пошлины на британские мануфактуры противоречат истинным принципам торговли. В прошлом году, когда министры выразили в письме лорда Хиллсборо губернаторам свое намерение отменить эти пошлины, некоторые члены высказывались за отмену всех пошлин, а некоторые выступали за это до сих пор. Что касается этого, первый министр мог лишь сказать, что он и раньше не возражал против этого и не стал бы возражать сейчас, если бы американцы в ответ на письмо графа Хиллсборо проявили хоть какое-то желание прекратить свои незаконные беспорядки или отказаться от своих союзов. Но дело заключалось в том, что положение дел в Америке неуклонно ухудшалось после письма графа Хиллсборо и никогда еще не было столь скверным, как теперь; ввиду этого факта министры не могли не считать разумным сохранить хотя бы какой-то налог исключительно из принципа. Поэтому они рекомендовали сохранить налог на чай, который, безусловно, ни для кого не был бременем, в качестве конкретного применения права Парламента облагать налогом колонии.

Поскольку соглашения купцов были призваны оказать давление на метрополию, они, несомненно, увенчались определенным успехом, возможно, содействовав тому, чтобы побудить Парламент к отмене пошлин на свинец, стекло и бумагу, а также склонить министров к сохранению пошлины на чай. Американцы в массе своей, несомненно, были весьма довольны таким результатом; однако далеко не все американцы были способны относиться к эксперименту с бойкотом импорта с безоговорочным одобрением в других отношениях. Отказ от импорта, уменьшая количество и увеличивая стоимость товаров, влек за собой определенные личные жертвы. Однако эти жертвы ложились главным образом на потребителей, поскольку при определенных обстоятельствах отказ от импорта был отнюдь не лишен определенных выгод как для купцов, которые добросовестно соблюдали свои обязательства, так и для тех, кто соблюдал их лишь время от времени. До тех пор пока их склады, заранее заполненные товарами, содержали всё то, что можно было продать по более высокой цене, чем прежде, отказ от импорта был неплох даже для тех купцов, которые соблюдали соглашение. Для тех же, кто не соблюдал соглашение, равно как и для тех, кто занимался контрабандой из Голландии, это было неплохо в любое время и сулило становиться всё более выгодным делом в прямой пропорции к истощению запасов честных торговцев и последовавшему за этим росту цен. Поэтому с течением времени честный торговец стал осознавать, что эксперимент с бойкотом импорта, если рассматривать его с практической точки зрения, имеет определенные изъяны; нечестный же торговец тем больше склонялся в пользу этого эксперимента, чем дольше он продолжался, будучи с каждым днем все более убежден в том, что соглашение о бойкоте импорта должно продолжаться и строго соблюдаться как нечто существенное для сохранения американских свобод.

Практические изъяны прекращения импорта неизбежно осознавались теми, кто вообще был способен их осознать, по мере упадка дел; и весной 1770 года они нигде не понимались лучше, чем в Нью-Йорке, где спад в торговле был наиболее заметен. Этот спад был наибольшим в Нью-Йорке, как утверждали купцы, потому что этот город наиболее ревностно соблюдал соглашение: импорт там за год упал с 482 000 до 74 000 фунтов стерлингов. Впрочем, возможно, упадок торговли в Нью-Йорке был частично, а может быть, и в первую очередь обусловлен изъятием из обращения в ноябре 1768 года последних выпусков старых кредитных билетов в соответствии с условиями Закона о бумажной валюте, принятого Парламентом в период администрации мистера Гренвилла. В результате этого изъятия всей бумажной валюты в провинции деньги какого-либо рода были чрезвычайно редки в течение 1769 и 1770 годов. Лионские доллары встречались редко; а количество испанского серебра, ввозимого в колонию посредством торговли с иностранными островами — прежде значительное, но теперь сильно сократившееся из-за более строгого соблюдения торговых актов Тауншенда, — едва хватало для местного обращения, не говоря уже о расчетах по крупным сальдо в Лондоне, хотя, возможно к счастью, в 1769 году не было крупных лондонских сальдо, требующих погашения, благодаря добросовестному соблюдению купцами соглашения об отказе от импорта. Нехватка денег, следовательно, была, несомненно, главной причиной глубокого упадка торговли в Нью-Йорке; и находились те, кто утверждал, что добросовестное соблюдение купцами соглашения об отказе от импорта объясняется упадком торговли, а не упадок торговли объясняется добросовестным соблюдением соглашения об отказе от импорта.

Каким бы ни было истинное объяснение этого академического вопроса, несомненным фактом оставалось то, что в Нью-Йорке торговля замерла гораздо сильнее, чем где бы то ни было. Соответственно, весной 1770 года, когда деньги редко попадались на глаза и должники продавали свое имущество за половину или треть его прежней стоимости ради погашения давно просроченных обязательств, честные купцы Нью-Йорка были вовсе не расположены продолжать эксперимент, главный груз которого, по их словам, они несли к выгоде других и к своей собственной неминуемой гибели. Ревностные Сыны свободы, такие как Александр Макдугал и Джон Лэмб, популярные лидеры «жителей» города, напротив, были полны решимости добиться того, чтобы соглашение о бойкоте импорта сохранялось в неизменном виде. Трудные времена, заявляли они, объяснялись главным образом монопольными ценами, которые устанавливали богатые купцы, вовсе не разорившиеся, а напротив, извлекшие немалую выгоду из прекращения импорта до тех пор, пока у них было что продавать, и чей патриотизм (сохрани их бог!) теперь внезапно остыл лишь потому, что они распродали все свои товары, включая «старое изъеденное молью тряпье, которое годами гнило в лавках».

Купцы знали, как игнорировать подобные выпады. Тем не менее их решимость не продолжать бойкот импорта достаточно ясно проявилась в связи с ежегодным празднованием в марте месяце отмены Закона о гербовом сборе. По этому случаю купцы отказались встречаться, как прежде, с Сынами свободы, но распорядились устроить собственный обед в другом месте, куда были приглашены все друзья свободы и торговли. Оба обеда собрали множество участников, и на обоих отмена Закона о гербовом сборе отмечалась с патриотическим энтузиазмом, с той лишь разницей, что если Сыны свободы провозгласили тост за мистера Макдугала и за «продолжение соглашения о бойкоте импорта до тех пор, пока законы о налогах не будут отменены», то Друзья свободы и торговли проигнорировали мистера Макдугала и выпили за «торговлю и мореплавание и скорейшее устранение их затруднений».

В своей решимости не продолжать старое соглашение Друзья свободы и торговли тем временем окончательно утвердились, когда стало известно, что Британия со своей стороны готова пойти на уступки. К середине мая стало известно, что пошлины Тауншенда (за исключением пошлины на чай) отменены; а в июне стало известно, что Парламент наконец, после многочисленных представлений со стороны Ассамблеи, принял специальный акт, разрешающий Нью-Йорку выпустить 120 000 фунтов стерлингов в виде кредитных билетов, принимаемых в казначействе. Считалось, что уступки со стороны Великобритании должны по справедливости встретить уступки со стороны Америки. Соответственно, на том основании, что другие города, и Бостон в особенности, были более активны «в принятии резолюций о том, что им следует делать, чем в выполнении того, что они решили», и на том основании, что нынешнее соглашение о бойкоте импорта больше не служит «какой-либо иной цели, кроме как связывать руки честным людям, позволяя мошенникам, контрабандистам и людям без всякой репутации грабить свою страну», купцы Нью-Йорка 9 июля 1770 года постановили, что впредь они будут импортировать из Великобритании все виды товаров, за исключением тех, которые могут облагаться пошлинами, введенными Парламентом.

Купцов Нью-Йорка со всех сторон громко клеймили за предательство дела свободы; но до истечения года старое соглашение было повсеместно отброшено. И все же повсюду, как и в Нью-Йорке, купцы брали на себя обязательство не импортировать британский чай. Пошлина на британский чай была невелика. Американцы могли бы уплатить эту пошлину без удорожания своего столь ценимого лакомства; министры могли бы собрать ту же пошлину в Англии к выгоде казначейства. То, что Британия настояла на этой символической мелочи в знак признания своего права, и то, что Америка отказалась от нее в защиту своей свободы, можно рассматривать как высокое свидетельство уважения двух исключительно практичных народов к силе отвлеченных идей.

ГЛАВА V

НЕМНОГО СДЕРЖАННОГО ПОВЕДЕНИЯ

С детских лет он [Томас Хатчинсон] придерживался принципа, что человечеством должна управлять мыслящая горстка, и с тех пор его амбицией было стать героем этой горстки. — Сэмюэл Адамс

Мы не жили так тихо уже пять лет… Если бы не два-три Адамса, мы бы справились прекрасно. — Томас Хатчинсон

В декабре 1771 года Горас Уолпол, упорный, хотя и не непогрешимый политический пророк, придерживался мнения, что все бури, терзавшие Империю на протяжении десятилетия, наконец-то благополучно миновали; к числу этих бурь он относил, как имеющие относительно меньшее значение, споры с колониями. В течение двух последующих лет этот прогноз вполне мог казаться людям умеренных взглядов совершенно оправданным. Дела Америки едва упоминались в Парламенте, и нескольких абзацев в «Annual Register» считалось достаточным, чтобы хроникально осветить для английских читателей события, представляющие интерес и происходящие по ту сторону Атлантики. В самих колониях царило непривычное спокойствие. Беспорядки как устоявшийся социальный обычай исчезли в большинстве мест, где ими прежде так злоупотребляли. Сыны свободы, сохраняя видимость организации, редко появлялись на публике, за исключением ежегодных празднований годовщины отмены Закона о гербовом сборе — совершенно безобидных мероприятий, посвященных выражению патриотических чувств. Купцы и землевладельцы, снова преуспевающие, были довольны тем, что вернулись к привычному укладу жизни, осознавая свой долг, исполненный без излишнего напряжения, и с готовностью веря в то, что их свободы наконец защищены от посягательств извне, а привилегии ограждены от необоснованных и опасных притязаний дома. «Народ, кажется, устал от своих споров с метрополией», — писал в октябре 1771 года мистер Джонсон, агент Коннектикута, Уэддерберну; «несколько сдержанных шагов с обеих сторон могли бы полностью восстановить ту теплую привязанность и уважение к Великобритании, которыми эта страна когда-то славилась».

Сдержанное поведение нигде не было столь необходимо, как в Массачусетсе, где народ, возможно по причине привычки к ним, уставал от споров менее легко, чем в большинстве колоний. И тем не менее даже в Массачусетсе наблюдался заметный спад энтузиазма после сильного возбуждения, вызванного Бостонской бойней, и определенный распад партии патриотов. Джеймс Отис оправился от временного приступа безумия лишь для того, чтобы проникнуться странным подозрением к Сэмюэлу Адамсу. Мистер Хэнкок, осмотрительно храня молчание, занимался своими многочисленными процветающими и весьма прибыльными торговыми предприятиями. Джон Адамс, не слишком популярный из-за того, что он защищал и добился оправдания солдат, замешанных в бойне, в полном гневе удалился от общественных дел к практике своей профессии; в гневе на всех причастных — прежде всего на самого себя, и на людей, так легко забывших свои интересы и тех, кто им служил, и на британское правительство, и на всех пресмыкающихся орудий министров, главным из которых был мистер Томас Хатчинсон. Между тем мистер Хатчинсон, столь сурово припечатанный в тайном дневнике восходящего молодого юриста, стал обладателем новых почестей, будучи назначен губернатором провинции вместо Фрэнсиса Бернарда. Обнаружив себя на сей раз почти популярным, он счел, что заметил во всех колониях и даже в Массачусетсе стремление дать спору утихнуть. «Хотя небольшое большинство настроено довольно кисло, однако, когда они ищут материал для протестов и ремонстраций, они оказываются в тупике относительно того, на кого возложить вину за те беды, которые они выискивают». Новый губернатор с надеждой ждал более счастливых дней и легкого управления. «Хэнкок и большая часть партии ведут себя тихо, — говорил он, — и все они, за исключением Адамса, умеряют свою ярость. Адамс завтра же толкнул бы Континент в бунт, если бы это было в его власти».

Ни один человек в 1770 году не подходил лучше Сэмюэла Адамса — ни по своим талантам и темпераменту, ни по обстоятельствам своего положения — для того, чтобы толкнуть континент в бунт. В отличие от большинства своих друзей-патриотов, у него не было ни частного бизнеса, ни частной практики, к которым можно было бы вернуться, когда общественные дела затихали; его единственным делом, можно сказать, было общественное дело, а его единственной профессией — определение и защита народных прав. На этом поприще, благодаря целенаправленной преданности ему на протяжении ряда лет, он действительно стал удивительно искусным мастером и уже завоевал себе завидное положение известного и признанного лидера в любом движении сопротивления королевской или магистратской прерогативе. Ни один подвиг не принес ему на этом поприще столь большой известности, как его умелое руководство народным восстанием, которое недавно заставило губернатора Хатчинсона вывести войска из Бостона. Это событие не было второстепенным эпизодом в жизни Сэмюэла Адамса, не было любительским достижением, совершаемым между делом, но являлось серьезным занятием человека, который на протяжении десяти лет оставался в стороне от всех частных интересов и принял нищету, чтобы стать трибуном народа.

Сэмюэл Адамс не унаследовал нищету и, в конце концов, не выбирал ее сознательно, а словно бы естественным образом скатился к ней из-за безразличия к мирской выгоде — того безразличия, которое свойственно людям с единой и неизменной целью ко всем посторонним вещам. Старший Сэмюэл Адамс был состоятельным купцом и пользовался таким авторитетом в городе Бостоне, что в Гарвардском колледже, где студентов записывали в соответствии с известностью их семей, имя его сына стояло пятым в списке из двадцати двух человек. В 1748 году, после смерти отца, младший Сэмюэл унаследовал очень приличное имущество, считавшееся таковым по крайней мере по тем временам: просторный старинный дом на Перчейз-стрит вместе с процветающим солодовенным бизнесом. Однако к бизнесу молодой человек (уже не столь молодой) не проявлял абсолютно никаких способностей, будучи начисто лишен инстинкта стяжательства и не владея — и никогда не умея приобрести — никаким искусством склонять людей отдавать за вещи больше, чем стоило их производство. Эти недостатки младший Адамс продемонстрировал еще до смерти отца, от которого он однажды получил тысячу фунтов, половину из которых незамедлительно одолжил нуждающемуся другу и которую в любом случае несомненно потерял бы, как вскоре потерял и вторую половину по собственному почину. В столь некомпетентных руках солодовенный бизнес вскоре превратился скорее в пассив, чем в актив. Накапливались и другие долги, в частности один долг, образовавшийся по вине сборщиков налогов города Бостона, одним из которых Сэмюэл Адамс был в период с 1756 по 1764 год. По тем или иным причинам — со стороны Адамса, безусловно, из-за его гуманных чувств и общей непрактичности в делах — сборщики каждый год отставали от графика сборов, и однажды обнаружили, что по официальным записям они задолжали городу сумму в 9878 фунтов стерлингов. Эту задолженность мистер Хатчинсон и другие джентльмены, неблагосклонно настроенные к Сэмюэлу Адамсу, впоследствии удобно и часто именовали «недостачей».

В том же 1764 году, когда он лишился всего своего наследства, за исключением старого дома на Перчейз-стрит, изрядно обветшавшего от отсутствия ремонта, Сэмюэл Адамс женился на Элизабет Уэллс. Это был его второй брак (первый состоялся в 1749 году, от него у него остались сын и дочь). Сэмюэлу Адамсу тогда — шел год Закона о сахаре — исполнилось сорок два года; иными словами, возраст, когда волосы у человека начинают седеть, когда его характер окончательно формируется, а способности, каковы бы они ни были, полностью созревают; он был хорошо известен как «плохой добытчик», человек беспечный, который промотал изрядное состояние, потерпел неудачу в бизнесе и едва был способен — а порою и не способен вовсе — содержать свою небольшую семью. Эти мирские заботы мало волновали Сэмюэла Адамса. Однажды он сказал Джону Адамсу, что «никогда не заглядывал вперед в жизни; никогда не планировал, не строил схем и не задумывал откладывать что-либо для себя или других после себя». Это была чистая правда, сколь бы необъяснимой она ни казалась его более предусмотрительному кузену. Это было даже меньше, чем правда: в годы, последовавшие за 1764-м, Сэмюэл Адамс отрекся от всяких притязаний на частный бизнес, полностью посвятив себя общественным делам, в то время как его добрая жена благодаря прекрасному управлению умудрялась расходовать его жалованье клерка Ассамблеи на еду, а также добывать благодаря щедрости друзей или собственным изобретательным трудам необходимую для семьи одежду. Бережливость — столь превозносимая добродетель в XVIII веке — не нуждалась в проповеди в старом доме на Перчейз-стрит; но жизнь там текла своим чередом, как-то достаточно пристойно, не без душевности, но при этом с очевидным благочестием. До сих пор сохранилась старая Библия, из которой каждый вечер кто-нибудь из членов семьи читал главу, а за каждым обедом глава дома произносил молитву, благодаря Бога за Его благодеяния.

Если Сэмюэл Адамс в свои сорок два года слыл человеком, который не умеет успешно вести собственные дела, то он также славился — и очень широко — как человек с исключительным талантом управлять делами общества; он умел с успехом руководить, например, городскими собраниями и любыми делами, большими или малыми, связанными с местной политикой. Этот талант он, возможно, унаследовал от отца, который сам был заметной фигурой в округе — одним из организаторов церкви «Нью-Саут» и видным деятелем примерно с 1724 года в клубе, известном вроде как «Каулкерский клуб» («Клуб конопатчиков»), созданном с целью составления «планов по внедрению определенных лиц на должности, связанные с доверием и властью», и сам время от времени назначался на такие посты доверия и власти, как мировой судья, дьякон, член совета общины и депутат провинциальной ассамблеи. С ранних лет младший Сэмюэл проявлял заметную склонность к подобного рода деятельности и с меньшей вероятностью мог быть обнаружен «в своей конторе за подсчетом своих денег», нежели в каком-нибудь гостеприимном трактире или задней лавке, обсуждающим городские темы с местными авторитетами. Сэмюэл Адамс был рожден для работы в комитетах. Ему был присущ тот изначальный склад ума, который подобает председателю массовых собраний, созываемых для обострения кризисного момента. Обладая душой якобинца, он чувствовал себя наиболее уютно в клубах — тайных клубах, о которых все слышали и членами которых были немногие, созданных в лучшем случае для достижения какого-то конкретного блага для народа, а во всяком случае регулярно собиравшихся, чтобы унюхать приближение тирании в отвлеченном виде и академически оберегать содружество путем обсуждения первооснов государственного управления.

Со времен Энн Хатчинсон в Бостоне никогда не было недостатка в клубах; и Каулкерский клуб стал прообразом множества клубов, скорее более светских и политических, чем религиозных или трансцендентальных, процветавших в годы, предшествовавшие Революции. Джон Адамс в том самом Дневнике, который открывает нам столько всего желаемого к познанию, позволяет заглянуть внутрь одного из таких клубов — «Кокус-клуба» («Caucus Club»), который в определенный период регулярно собирался на чердаке дома Тома Доуза. «Там они курят табак так, что из одного конца чердака не видно другого. Там они пьют флип, полагаю я, и там они выбирают председателя, который ставит вопросы на голосование надлежащим образом; а выборные должностные лица, оценщики, сборщики, смотрители, пожарные инспекторы и депутаты избираются там задолго до того, как их избирают в городе. Дядюшка Фэрфилд, Стори, Раддок, Адамс, Купер и rudis indigestaque moles прочих являются членами. Они направляют комитеты с визитами в клуб купцов, чтобы предлагать кандидатуры людей и меры и участвовать в их выборе». Художник Копли на знакомом портрете, по которому потомство знает Сэмюэла Адамса, предпочел изобразить его в традиционном облачении, во время публичного и драматического события: он стоит во весь рост, глаза сверкают, рот крепко сжат, а перстом указующим он указывает на Хартию Массачусетского залива — портрет, отлично подходящий для того, чтобы висеть в Художественном музее или в месте собраний Дочерей революции. Совершенно иной эффект произвел бы этот человек, если бы его поместили на чердак Тома Доуза, смутно различимым сквозь табачный дым, сидящим в расстегнутом сюртуке и пьющим флип посреди дядюшки Фэрфилда, Стори, Купера и rudis indigestaque moles. Это была его родная стихия, обстановка, идеально подходившая для его своеобразного таланта.

Сэмюэл Адамс обладал особым талантом — тем незаменимым сочетанием качеств, которыми наделены все великие революционеры крестоходческого толка, такие как Жан-Жак Руссо, Джон Браун или Мадзини. Когда человек бросает свое дело или работу и с самодовольством оставляет заботу об одежде своих детей на жену или соседей ради того, чтобы пить флип и рассуждать о политике, обыватели охотно называют его ленивым лоботрясом, неудачником, никчемным малым или пройдохой. Сэмюэл Адамс не был пройдохой. Быть может, он остался бы не более чем неудачником, если бы космические силы вовремя не предоставили ему занятие, которое современники и потомство могли расценивать как высокое служение человечеству. В его собственных глазах именно такой взгляд на положение дел оправдывал его поведение. Когда он собирался отправиться на Первый Континентальный конгресс, несколько друзей собрали средства, чтобы незамедлительно снабдить его презентабельной одеждой: костюмом, новым париком, новой шляпой, «шестью парами лучших шелковых чулок, шестью парами тонких нитяных оных… шестью парами туфель»; и поскольку его «скромно расспросили, не находится ли его финансовое положение в несколько плачевном состоянии, он ответил, что это действительно так, но ему совершенно безразличны эти вопросы, лишь бы его скромные способности принесли какую-то пользу публике; после чего джентльмен заставил его принять кошелек, содержавший около пятнадцати или двадцати джоаннесов». Принять столь многое и при этом сохранить самоуважение для обычных людей при обычных обстоятельствах было бы невозможно. Судьба же распорядилась делами Сэмюэла Адамса так, что честность характера требовала от него быть необыкновенным человеком, действующим в необыкновенных обстоятельствах.

Склад его ума, равно как и внешние обстоятельства его жизни, предрасполагали Сэмюэла Адамса к мысли, что перед жителями Бостона встал великий кризис в истории Америки и всего мира. В нем таилось какое-то врожденное схоластическое качество, некая струя доктринерского пуританского наследства, перенаправленная на мирские интересы, которая задавала направление всему его мышлению. В 1743 году, получая степень магистра искусств в Гарвардском колледже, он защищал тезис: «Дозволено ли сопротивляться Верховному Магистрату, если Содружество не может быть сохранено иным образом». Можно предположить, что молодой человек проявил себя с лучшей стороны, с большим изяществом рассуждая в пользу законности незаконного действия, несомненно к вящему удовольствию губернатора Ширли, который присутствовал там и который, пожалуй, чувствовал себя достаточно отрешенным от этого представления, будучи сам всего лишь реальным верховным магистратом, председательствующим в реальном содружестве. И действительно, для большинства молодых людей студенческий тезис — всего лишь упражнение для оттачивания ума, редко чреватое опасными последствиями в дальнейшем. Но в случае с Сэмюэлом Адамсом способность отличать умозрительное от актуальной реальности, казалось, уменьшалась по мере того, как шли годы. После 1764 года, освободившись от гнета жизненных тревог и ежедневно подпитывая свой разум посылками и выводами, в разумной степени абстрагированными от относительных и обусловленных обстоятельств, он приобрел в высшей степени способность отождествлять реальность с суждениями о ней; так что, например, Свобода казалась находящейся под угрозой, если ее определяли неправильно, а ложный вывод из политической аксиомы выглядел как злой умысел отнять у народа его права. Именно поэтому с ранних лет в отношении спора между колониями и метрополией Сэмюэл Адамс преисполнился устоявшихся убеждений, способных к четкому и лаконичному изложению и являвшихся одновременно безличными и глубоко субъективными, для которых внешние события — Закон о гербовом сборе, пошлины Тауншенда, назначение Томаса Хатчинсона губернатором или что-либо еще — служили лишь намеком, тогда как сами убеждения были в значительной степени результатом внутренних раздумий, тончайшим плодом его собственного рассудочного ума.

Кризис, который таким образом назревал — в сознании Сэмюэла Адамса, — не был обычным: это было не простое переплетение дел, или скрип изношенных институтов, или честное расхождение во мнениях относительно целесообразности или законности мер. Это был кризис, преднамеренно порожденный людьми с дурными намерениями, общественными врагами, хорошо известными и часто называемыми по имени. Сэмюэл Адамс, который, возможно, не слышал ни об одной из многочисленных материалистических интерпретаций истории, рассматривал прошлое главным образом как поучительное в связи с определенными великими эпохальными конфликтами между Свободой и Тиранией — этакий политический манихеизм, в котором принцип Свободы воплощался в добродетельном большинстве, а принцип Тирании — в злом меньшинстве. Те, кто читал историю, должны были знать как общеизвестный факт, что древние народы утратили свои свободы от рук коварных людей, сплотившихся сознательных заговорщиков против благополучия человеческого рода. Так было накинуто ярмо на римлян: «миллионы… порабощены горсткой». Теперь же, в 1771 году, в мир пришел еще один из таких эпохальных конфликтов, и Сэмюэл Адамс, живя в героические дни, был обязан стоять на передовой линии защитников добродетели против «беспокойных противников… вынашивающих самые опасные планы по разрушению репутации народа, дабы построить собственное величие на уничтожении его свобод».

Поверхностный наблюдатель мог легко впасть в заблуждение, полагая, что беспокойные противники и коварные заговорщики, с которыми приходилось бороться патриотам, находились исключительно в Англии; напротив, самыми упорными врагами Свободы были американцы, проживавшие среди того самого народа, который они стремились обобрать. Можно было верить, что в Англии «общее стремление сводится к желанию сохранить наши свободы; и, пожалуй, даже министерство по некоторым причинам могло бы в глубине души желать нашего возвращения к тому состоянию, в котором мы находились до принятия Закона о гербовом сборе». Даже лорд Хиллсборо, в полной мере заслуживающий «проклятий со стороны беспристрастной и лучшей части колонистов», отнюдь не «должен был считаться самым заклятым и активным из всех заговорщиков против наших прав. Есть и другие по эту сторону Атлантики, которые действовали более коварно в деле разрушения наших свобод, чем даже он, и они тем более гнусны, что страна, которую они хотели бы поработить, — это та самая Страна, в которой (если использовать слова их льстецов и соискателей милостей) они «родились и получили образование»». Из всех этих беспокойных противников и гнусных заговорщиков разрушения главным в сознании Сэмюэла Адамса был, пожалуй, мистер Томас Хатчинсон.

Судя исключительно по его поступкам и словам, а также по прочим источникам информации, доступным историку, Томас Хатчинсон до 1771 года не казался врагом человечества. Одна из его предков, госпожа Энн Хатчинсон, бедная женщина, действительно была — еще в 1637 году — врагом бостонской церкви; однако как семейство Хатчинсоны, судя по всему, держались на удивительном расстоянии от дурной славы или каких-либо иных тяжких упреков. Сам Томас Хатчинсон родился в 1711 году в Гарден-Корт-стрит в Бостоне у богатых, но честных родителей — репутация, которую ему удавалось поддерживать на протяжении многих лет с достаточным достоинством. В 1771 году он был серьезным пожилым человеком шестидесяти лет, более выдающимся, чем любой из его предков, ибо с двадцати шести лет он удостаивался чести занимать каждый важный выборный и назначаемый пост в провинции, включая пост губернатора, который он с видимым нежеланием только что принял. Возможно, Томас Хатчинсон и был честолюбив; но если он и прокладывал себе путь к должности с помощью прошений или низких интриганских уловок, то этот факт был тщательно скрыт. Он не состоял в «Каулкерском клубе». Насколько известно, он не состоял ни в каком клубе, предназначенном «для введения определенных лиц на посты доверия и власти», за исключением разве что клуба, если можно так выразиться, состоящего из «лучших семей», тесно связанных между собой узами брака и светского общения, преимущественно состоятельных, обладавших досугом и склонностью занимать себя делами и обычно видевших в себе нечто вроде естественной аристократии, чей неотъемлемый долг заключался в управлении содружеством. К этому клубу мистер Хатчинсон и принадлежал; и, несомненно, отчасти благодаря его влиянию, без какой-либо необходимости в домогательствах с его стороны, на него и возлагались должности.

Однажды утром в сентябре 1760 года — это было на следующий день после смерти главного судьи Сьюэлла — мистера Хатчинсона остановил на улице первый юрист провинции Иеремия Гридли, который заверил его, что именно он, мистер Хатчинсон, должен стать преемником мистера Сьюэлла; и вскоре выяснилось, что другие ведущие юристы, а также оставшийся в живых судья Высшего суда придерживаются того же мнения, что и мистер Гридли. Хотя эта должность была привлекательной, мистер Хатчинсон сомневался в своей способности компетентно исполнять обязанности главного судьи, поскольку никогда не получал систематической юридической подготовки. К тому же, как он знал, Джеймс Отис-старший, желавший занять это место и не делавший секрета из того, что ему прежде было обещано губернатором Ширли, сразу же проявил активность, настойчиво добиваясь внимания губернатора Бернарда к своим претензиям. К этим просьбам присоединился и его сын, Джеймс Отис-младший. Мистер Хатчинсон, напротив, воздерживался от всяких ходатайств — по крайней мере, так он нам говорит, — и даже предупредил губернатора Бернарда, что, пожалуй, было бы разумнее избежать тех неприятностей, которые Отисы могли учинить в случае неудачи. Подобная линия поведения могла быть лишь более изощренной формой домогательства, доказательством чего для некоторых умов служил тот факт, что мистер Хатчинсон в действительности был назначен главным судьей. Впоследствии это назначение припоминалось как одно из многочисленных преступлений мистера Хатчинсона, хотя в то время оно, по-видимому, вызвало всеобщее удовлетворение, особенно среди юристов.

Юристы вполне могли быть довольны, ибо новый главный судья был человеком, чьи выдающиеся способности даже в большей степени, чем его положение в обществе, предназначали его для ответственного поста. Томас Хатчинсон обладал эффективным умом. Никто не превосходил его в широком и точном знании истории провинции, ее законов и обычаев, прошлой и нынешней практики административного судопроизводства, находившемся у него в постоянной готовности. Трудолюбивый и систематичный в своих рабочих привычках, добросовестный в исполнении своих обязанностей вплоть до последней йоты закона, он превосходно подходил для четкого и быстрого решения официальных дел; и его здравый и проницательный ум, приученный долгой практикой к легкому овладению деталями, был готов вынести по любому практическому вопросу, сколь бы сложным он ни был, разумное и справедливое суждение. Несомненно, в эпоху, когда право не было столь узко специализированным, чтобы быть непонятным никому, кроме посвященных, считалось, что эти черты сделают его хорошим судьей, какового из него сделали и хорошего советника. Правда, далеко не всех привлекает эффективный ум; и мистер Хатчинсон за годы своей жизни нажил врагов, среди которых было немало тех, кто по-прежнему видел в нем главного виновника отмены — примерно одиннадцать лет назад — того, что являлось, пожалуй, самой порочной системой обращения валюты из всех известных в колониальной Америке. Тем не менее в дни, предшествовавшие принятию Закона о гербовом сборе, мистер Хатчинсон пользовался всеобщим уважением как за свой характер, так и за способности, и о нем все еще можно было без зазрения совести отзываться как о полезном и почитаемом государственном служащем.

Мистер Хатчинсон ни в один из периодов своей жизни не считал себя врагом человечества, или Америки, или даже свободы, правильно понимаемой. Возможно, он не испытывал столь изысканного энтузиазма по отношению к роду человеческому, каким обладали Гердер или Жан-Жак Руссо; но во всяком случае он желал ему добра, а к Америке — стране, где он родился, получил образование и где всегда жил, — он был привязан всем сердцем. Он гордился Америкой так сильно, как это только подобало образованному и непредвзятому человеку, чрезвычайно ревностно относился к ее доброй имени за рубежом и был готов любым подобающим и привычным образом встать на защиту ее прав и свобод. Правам и свободам в целом, а правам и свободам Америки в частности он посвятил долгие и тщательные размышления. Пожалуй, для его практического ума было характерно отличать слово «свобода» от различных вещей, которые оно могло бы собой представлять, и полагать, что из этих различных вещей одни ценнее других, причем ценность каждого из них является относительным вопросом, зависящим главным образом от обстоятельств. Говоря вообще, свобода в абстракции, в отрыве от конкретных и известных условий, была лишь фразой, бравурным звоном в ушах мистера Хатчинсона, не означавшим ничего, если только не означавшим чистое отсутствие всякого принуждения. Свобода, которую ценил мистер Хатчинсон, не тождественна свободе от принуждения. Не свобода в этом смысле или в каком бы то ни было смысле, но благополучие народа, аккуратно упорядоченного для него хорошим правлением, — вот что он почитал главной целью политики; и из этой концепции следовало, что «при переходе из естественного состояния в наиболее совершенное состояние правления должно происходить сильное ограничение естественной свободы».

Ограничения, которые надлежало наложить на естественную свободу, вряд ли могли быть определены с помощью абстрактных умозаключений или с математической точностью, но очевидно варьировались бы в зависимости от характера и обстоятельств народа, при этом в качестве первоочередной цели всегда следовало иметь в виду «мир и благопорядок» конкретного сообщества. Во всех подобных вопросах разумные люди искали бы просвещения не в утопиях философов, а в истории наций; и, охватывая широким взглядом историю, и в особенности историю Британской империи и Массачусетского залива, мистеру Хатчинсону — как казалось Джону Локку и барону Монтескьё — представлялось, что надлежащий баланс между свободой и властью был достигнут в Британской конституции столь близко, сколь это вообще позволяла обычная человеческая немощь. Преобладающую «жажду свободы», которая казалась «правящей страстью эпохи», мистер Хатчинсон мог посему созерцать с большим здравомыслием и отрешенностью. «В государствах с деспотичным правлением» такая страсть к свободе, как он признавал, «может иметь благотворный эффект; но в государствах, в которых вкушается столько свободы, сколько может совместиться с целями правления, как это было в данной Провинции, она должна порождать анархию и путаницу, если не найдется какой-либо внешней власти, способной обуздать ее».

В 1771 году Томас Хатчинсон был абсолютно убежден в том, что эта страсть к свободе, на протяжении ряда лет неуклонно нараставшая в головах самой нестабильной части населения, наиболее нестабильной «как по характеру, так и по имущественному положению», привела Массачусетский залив в состояние, мало отличающееся от анархии. Не то чтобы он не замечал ошибок министров. Меры мистера Гренвилла он расценивал как неразумные со всех точек зрения. В защиту традиционных привилегий колоний — привилегий, которые их поведение вполне оправдывало — и в защиту благополучия Империи он протестовал против этих мер, как и впоследствии против мер мистера Тауншенда; и относительно всех этих мер он по-прежнему придерживался того же мнения, что они были неразумными мерами. Тем не менее Парламент, несомненно, обладал законным правом — о других правах в политическом смысле мистер Хатчинсон ничего не знал — на их принятие; а принятие законных мер, сколь бы неразумными они ни были, по его мнению, не служило явным свидетельством заговора с целью установления абсолютного деспотизма на руинах английской свободы. Мистер Хатчинсон по своему темпераменту, несомненно, был менее склонен бояться тирании, чем анархии. Из двух зол он, несомненно, предпочитал то угнетение, которое могло стать результатом парламентского налогообложения, любой свободе, достижение которой могло потребовать разграбления его родового особняка бостонской толпой. В 1771 году, в момент своего вступления в должность губернатора, мистер Хатчинсон поэтому придерживался мнения, что «должно произойти урезание того, что именуется английской свободой».

Свобода, которую Томас Хатчинсон ценил меньше всего и которую больше всего желал урезать, была свободой управления в той провинции, где он прежде был счастлив в деле компетентного исполнения официальных обязанностей, со стороны самочинного и незаконного народного правительства, закрепившегося в городе Бостоне. В письме, которое он написал в 1765 году, но так и не отправил, он говорил:

Вам будет забавно получить более подробный отчет о модели правления среди нас. Я начну с низшей ветви, отчасти законодательной, отчасти исполнительной. Она состоит из отребья города Бостона во главе некоего Макинтоша, о котором вы, полагаю, никогда не слышали. Он смелый малый и такой подходящий кандидат на роль Мазаньелло, какого только можно вообразить. Когда возникает необходимость сжечь или повесить чучела либо разрушить дома, задействуют их; но с тех пор как управление было приведено к системности, они в некоторой степени контролируются высшим слоем, состоящим из мастеров-каменщиков, плотников и т. д. города Бостона. Когда нужно решить что-то более важное, например открытие таможни по какому-либо вопросу торговли, они находятся под руководством комитета купцов во главе с мистером Роу, а затем Молино, Соломаном Дэвисом и т. д.: но все дела общего характера, открытие судов и т. д. — это прерогатива общего собрания жителей Бостона, на котором Отис со своим площадным красноречием берет верх в любом предложении, и город сначала определяет, что необходимо сделать, а затем обращается либо к Губернатору, либо к Совету, либо постановляет, что Генеральному Корпусу необходимо исправить это; и было бы поистине весьма необычным постановлением то, которое не претворяется в жизнь.

Шел 1765 год. К 1770 году это дело перестало быть забавным, поскольку с каждым годом образцовое правительство доводилось до все большего совершенства, так что в конце концов городское собрание, по праву состоящее из определенных цензовых избирателей и ограниченное решением сугубо местных вопросов, не только узурпировало все функции управления в провинции, что само по себе было достаточно плохо, но и оказалось полностью под каблуком у каждого встречного и поперечного, кто пожелал бы на него явиться, что было явно еще хуже. «Здесь проходит городское собрание, причем вовсе не считается с каким-либо избирательным цензом, но собираются все низшие слои населения; а на недавнем собрании жители других городов, случайно оказавшиеся в городе, смешались с ними и составили, как говорят они сами, около 3000 человек, — в то время как, по утверждению газет, 4000, — тогда как в городе едва ли наберется 1500 законных избирателей. Иными словами, это означает оказаться под управлением толпы. Это внушило низам такое чувство собственной значимости, что джентльмен больше не встречает того, что раньше было обычной вежливостью, и мы погружаемся в совершенное варварство… Дух анархии, царящий в Бостоне, превосходит мои силы». Подстрекателями толпы, как было хорошо известно, являлись некие хитрые и корыстные демагоги, главным из которых некогда был Джеймс Отис; однако в последние годы мистер Отис со своим «свойственным толпе красноречием» уступил место более способному человеку — Сэмюэлу Адамсу, по сравнению с которым, как полагал мистер Хатчинсон, не было «большего подстрекателя в владенях короля, или человека с большей злобой в сердце, [или такого], кто меньше колеблется перед любой мерой, сколь бы преступной она ни была, ради достижения своих целей».

Письмо без даты и адреса, в котором Томас Хатчинсон вынес это категоричное суждение о Сэмюэле Адамсе, было, вероятно, написано около времени его вступления в должность губернатора; то есть примерно тогда, когда мистер Джонсон, агент Коннектикута, писал Уэддерберну, что «народ, кажется, устает от споров» и что «немного осмотрительного поведения с обеих сторон» сможет полностью восстановить сердечные отношения между Британией и ее колониями. На «немного осмотрительного поведения», даже на самую малость, не стоило особо рассчитывать ни от губернатора Хатчинсона, ни от Сэмюэла Адамса в их отношениях друг с другом. К несчастью, они имели дела друг с другом: при исполнении официальных обязанностей их несоизмеримые и отталкивающие умы неизменно сталкивались в одних и тех же вопросах общественного значения. Оба, к сожалению, жили в Бостоне и в любой день могли столкнуться лицом к лицу за углом какой-нибудь из узких улиц этого маленького городка. Это взаимное озлобление, порождаемое разумной близостью, столь необходимое для поддержания споров, служило постоянным стимулом для обоих мужей, укрепляя каждого в его упрямом мнении о другом как о злобном и опасном враге всего, что дорого людям. Именно поэтому в течение 1771 и 1772 годов, когда казалось, будто другие — если вообще кто-то — «устают от споров», эти почтенные люди и пользующиеся доверием лидеры делали все возможное, чтобы увековечить разногласия. Находя или используя повод для того, чтобы припомнить старые обиды или возобновить бесплодные споры, они вольно или невольно умудрялись в это время затишья поддерживать тление угасающих углей в ожидании дня, когда какой-нибудь поднявшийся ветер сможет раздуть их в пожирающее пламя.

Для Сэмюэла Адамса было вопросом принципа избегать осмотрительного поведения настолько, насколько это возможно. По его мнению, великий кризис, бывший обителью его души, в котором он питал свой разум и укреплял волю, не допускал никаких компромиссов. Доброжелательность не приносила пользы в общении с «заговорщиками против наших свобод», самой сутью тактики которых было принимать личину благожелательности и тем самым разделять, а разделяя — разоружать народ; «льстя тем, кому льстит лесть; завязывая с ними связи, привнося легкомыслие, роскошь и праздность и уверяя их, что если они будут вести себя тихо, министерство изменит свои меры». В те годы у хода событий или языка человеческого не было силы поколебить его убеждение в том, что «если свободы Америки когда-либо будут окончательно разрушены, то по все вероятности это станет следствием ошибочного понятия об осмотрительности, которое побуждает людей мириться с мерами самого разрушительного толка ради сиюминутного покоя». Никогда еще «политические дела Америки» не находились «в столь опасном состоянии», как тогда, когда народ, казалось бы, устал от споров, а парламент мог выдержать целую сессию «без единой оскорбительной меры». Самой главной опасностью было то, что народ решит, будто никакой опасности нет. Миллионы никогда не могли быть порабощены немногими, «если бы все обладали независимым духом Брута, который к своей бессмертной славе изгнал гордого тирана Рима». Соответственно, в годы апатии и равнодушия Сэмюэл Адамс отдавал свои дни и ночи с не уменьшающимся энтузиазмом и возросшей едкостью задаче превращения жителей Бостона в брутов, дабы участь Рима не постигла Америку.

Во многих эссе этого нового Кандида их уверяли в том, что

Свободы нашей страны, независимость нашего гражданского строя стоят того, чтобы защищать их любой ценой: и наш долг — защищать их от любых посягательств. Мы получили их как прекрасное наследство от наших достойных предков. Они купили их для нас трудом, опасностью, тратой сокровищ и крови и передали их нам с заботой и усердием. Это покроет вечным пятном позора нынешнее поколение, сколь бы просвещенным оно ни было, если мы позволим вырвать их у нас силой без борьбы или обманом лишить их стараниями лживых и корыстных людей. Последней опасности мы подвергаемся в настоящее время больше всего. Давайте же будем помнить об этом. Давайте помыслим о наших предках и потомках и решимся защищать права, завещанные нам первыми, ради последних. Вместо того чтобы сидеть сложа руки, довольствуясь усилиями, которые мы уже предприняли, чего и желают наши враги, необходимость момента как никогда прежде призывает нас к предельной осмотрительности, рассудительности, стойкости и настойчивости. Давайте помнить, что «если мы кротко сносим беззаконное нападение на нашу свободу, мы поощряем его и вовлекаем в нашу погибель других!» Это весьма серьезное соображение, которое должно глубоко запечатлеться в наших умах, — что миллионы еще не рожденных могут стать несчастными участниками этого исхода.