«Полное собрание сочинений Чарльза Дадли Уорнера. Том 4»

«Этот локон волосков, Что носил я без оков, Снят с моей макушки был; Коль узришь — то вспомни вновь, Вспомни ты мою любовь, Спустя много дней после моей смерти».

Джону нравилось читать эти стихи, которые с каждым новым локоном производили свежее и новое впечатление, и он не был критичен; для него они служили проводниками истинного чувства, и именно их он использовал, когда отправлял прядку собственных русых волос другу. И ему и в голову не приходило (пока он не стал намного старше и менее наивным) усмехаться над ними. Джон чувствовал, что священно сбережет каждый вверенный ему локон, даже если смерть придет на крыльях холеры и унесет каждого из этих печальных корреспондентов, пишущих красными чернилами. Когда старший брат Джона однажды заметил эти сокровища и грубо бросил ему, что у него «тут волос хватит набить хомут для лошади», Джон был так возмущен и потрясен — как и подобало в ответ на столь грубое вторжение в его сердце, это пошлое замечание, осквернение его самых нежных чувств, — что удержался от слез лишь благодаря решению надрать задницу своему брату, как только он подрастет.

VIII

ПРИХОД ДНЯ БЛАГОДАРЕНИЯ Одно из лучших занятий в фермерской жизни — сбор каштанов, гикориевых орехов, масляных орехов и даже буковых орешков поздней осенью, после того как морозы расколют скорлупу, сильные ветры стряхнут их, а разноцветная листва покроет землю. Ясным октябрьским днем, когда воздух наполнен золотым солнцем, нет ничего более бодрящего, чем поход за орехами. И удовольствие от этого вовсе не портится для мальчика мыслями о том, что он приносит пользу, добывая припасы для зимнего стола. Заготовка картофеля и кукурузы — дело другое; это проза, а сбор орехов — поэзия фермерской жизни. Впрочем, я не уверен, что мальчику это показалось бы столь же увлекательным, если бы он был обязан собирать орехи по принуждению, добывая пропитание для семьи. Он готов приносить пользу по-своему. Итальянский мальчик, который день за днем сидит над огромной кучей сосновых шишек, колотит и раскалывает их, добывая длинные семечки, которые продаются и едятся так же, как мы едим орехи (и которые почти так же хороши, как тыквенные семечки — еще одно любимое лакомство итальянцев), вероятно, не видит никакого кайфа в сборе орехов. И в самом деле, если бы здешнего фермерского мальчика заставили сбивать скорлупу грецких орехов и вскрывать колючие каштановые коробочки в качестве повинности, он бы посчитал себя обиженным мальчиком. Каким бы мучением стали занозы в его пальцах! Но теперь он выковыривает их своим складным ножиком и в целом наслаждается процессом. Мальчик готов выполнить любую работу, если она называется игрой.

В сборе орехов белка не проворнее и не трудолюбивее мальчика. Мне нравится видеть, как толпа мальчишек облепляет каштановую рощу; они оставляют после себя выжженную пустыню, как семнадцатилетняя саранча. Залезть на дерево и потрясти его, побить палками, обобрать до нитки и перейти к следующему — забава нескольких минут. Я видел целые легионы мальчишек, резвящихся на нашей лужайке под каштанами, и каждый из них действовал с такой активностью, будто был новой патентованной уборочной машиной: они начисто выметали землю от орехов и исчезали за холмом прежде, чем я успевал выйти на крыльцо и сказать им хоть слово. Впрочем, я заметил, что мальчишки не очень-то жаждут беседовать с хозяевами фруктовых деревьев. Они бы моментально сколотили состояния, если бы работали так же резво на хлопковых полях. Я никогда не видел ничего подобного, разве что стаю индюшек, выклевывающих кузнечиков на каком-нибудь пастбище.

Возможно, мало кто знает, что идею некоторых наших лучших военных маневров мы позаимствовали у индейки. Развертывание цепи застрельщиков в авангарде армии — один из таких примеров. Барабанщик наших праздничных ополченческих рот скопирован в точности с индюка-производителя; у него та же великолепная внешность, та же гордая поступь и тот же воинственный вид. Индюк не ведет свои войска в бой, а идет позади них, подобно полковнику полка, так что может видеть каждый участок линии и направлять ее движения. Это сходство — одно из самых удивительных явлений в естественной истории. Мне нравится наблюдать, как индюк маневрирует своими силами на поле, заросшем кузнечиками. Он выставляет свой отряд из двух дюжин индюшек в виде серповидной цепи застрельщиков, причем птицы располагаются на равных расстояниях, в то время как сам он величественно шествует в арьергарде. Они продвигаются быстро, выклевывая все налево и направо с военной точностью, уничтожая врага и расправляясь с телами павших одним и тем же клевком. Никто пока не выяснил, сколько кузнечиков может поместиться в индейке; но он очень похож на мальчика за праздничным столом в День благодарения — он продолжает есть до тех пор, пока не кончатся припасы. Во время таких набегов индюк не снисходит до того, чтобы ловить отдельных кузнечиков — по крайней мере, пока кто-нибудь за ним наблюдает. Но я полагаю, он отыгрывается, когда его достоинство не может пострадать от присутствия зрителей; возможно, он набрасывается на кузнечиков, когда тех загоняют в угол поля. Однако он лишь откармливает себя на погибель; как и все жадины, он кончает плохо. И если бы у индеек была воскресная школа, их бы именно этому и учили.

Новоанглийский мальчик привык с нетерпением ждать Дня благодарения как главного события года. Ему обычно ставили задания — например, облущить столько-то кукурузы до этого дня, чтобы он мог получить дополнительное время для игр; и чтобы выиграть день-другой, он трудился над заданием с быстротой полудюжины мальчишек. День после Дня благодарения всегда объявлялся выходным, и именно на него он и рассчитывал. Сам День благодарения был довольно грозным праздником — очень похожим на воскресенье, за исключением грандиозного обеда, который занимал его воображение за несколько месяцев вперед так же полно, как и его желудок в сам этот праздник и целую неделю после него. В доме существовало мнение, что этот обед — важнейшее событие со времен высадки с «Мейфлауэра». Гелиогабал, который вовсе не походил на отцов-пилигримов, но зато подготовил для себя в свое время несколько весьма пышных пиров в Риме и ел помногу из лучшего, что мог достать (и любил, например, павлинов, фаршированных асафетидой), никогда не устраивал ничего похожего на обед в День благодарения; ибо неужели вы думаете, что он или Сарданапал когда-либо подавали двадцать четыре разных вида пирога к одному обеду? В этом отношении многие новоанглийские мальчики превосходят римского императора или ассирийского царя, а ведь те были едва ли не самыми пресыщенными гурманами своего времени и поколения. Но для воспитания хороших людей требуется нечто большее, чем изобилие еды, в чем Гелиогабал, без сомнения, убедился, когда ему отрубили голову. Обезглавливание было излюбленным способом народа выражать неодобрение своим видным мужам. Нынешние времена проще: если они не справляются на своем месте, их избирают на более высокий пост или отправляют с дипломатической миссией в какую-нибудь зарубежную страну.

За много-много дней до Дня благодарения мальчика заставляли трудиться по вечерам: он молол, чистил, резал и смешивал (пробу снимать почти не разрешалось), пока весь мир не начинал казаться ему состоящим из душистых специй, зеленых фруктов, изюма и теста — мира, наслаждаться которым ему пока дозволялось только с помощью носа. Какими восхитительными запахами наполнялся дом! Какие пироги с мясным фаршем выпекались! Если бы Джона заперли в прочных стенах, вокруг которых они были бы громождены рядами, он бы не смог проесть себе путь наружу за четыре недели. За эти две недели готовилось столько лакомств, что их хватило бы сделать весь год восхитительным от хорошей еды, если бы их распределить равномерно. Но люди, пожалуй, становились только лучше от того, что немного ущемляли себя ради этого великого пиршества. И праздник вовсе не заканчивался за один день. Еще долгие недели дом пестрел куриными пирогами и прочей выпечкой. Холодная кладовая была пещерой Аладдина, и требовалось немало времени, чтобы раскопать все ее богатства.

Сам День благодарения был тяжелым днем: веселье в нем так сильно подавлялось походом на богослужение и всеобщим ношением воскресных костюмов, что мальчик этого веселья попросту не замечал. Но если воодушевления он чувствовал мало, то ел от души. Настоящим праздником был следующий день. Тогда устраивались веселые сборища, а порой и катания на коньках и санях, ибо во многих частях Новой Англии морозная погода устанавливалась еще до губернаторской прокламации. В ночь после Дня благодарения происходила, пожалуй, первая в жизни мальчика настоящая вечеринка, на которой присутствовали живые девочки, одетые так очаровательно. И там он услышал те заигрывающие песенки и сыграл в те милые игры с фантами, которые совершенно свели его с ума и не давали уснуть всю ночь, пока не пропел петух в конце его первого краткого поверхностного сна. Какой новый мир открыла ему эта вечеринка! Полагаю, он там увидел — и, вероятно, не посмел сказать ей и десятка слов — какую-то высокую, грациозную девочку, много старше его самого, которая казалась ему существом высшего порядка. Он видел ее лицо так отчетливо в темноте своей спальни. Он гадал, заметила ли она, какой он неловкий и какие у него короткие штанины. Он краснел при мысли о своих подчас плохо сидящих ботинках и прямо тут же решил, что больше не позволит отделываться какой-то ленточкой, а заведет себе молодежный галстук. Вспоминать вечеринку было немного больно, но в то же время упоительно. Он, пожалуй, не думал, что умрет за эту высокую, красивую девушку; формулировал он это не совсем так. Но он скорее решил жить ради нее, что в конце концов могло свестись к тому же самому. По крайней мере, он думал, что никто в его присутствии не осмелится произнести ее имя неуважительно.

IX

ПОРА ТЫКВЕННЫХ ПИРОГОВ Джон говорил, что тыквенные пироги его не особо привлекают; но это было после того, как он съел целый пирог целиком. Тогда ему показалось, что мясные пироги с фаршем были бы лучше.

Отношение мальчика к тыквенному пирогу никогда по-настоящему не принималось во внимание. От его приближения осенью веет праздником. Мальчик охотно помогает чистить и резать тыкву и с величайшим интересом наблюдает за процессом замешивания и переливания в фигурную корочку. Когда до его ноздрей долетает сладкий аромат выпечки, его охватывают восхитительные предчувствия. И почему бы им не быть? Он знает, что в ближайшие месяцы кладовая будет таить золотые сокровища, и чтобы добраться до них, потребуется лишь капля сообразительности.

Дело в том, что мальчик чувствует себя в кладовой ничуть не хуже, чем в любом другом деле на ферме. Старшие говорят, что мальчик вечно голоден; но это слишком грубый способ выразить мысль. Он совсем недавно попал в мир, полный вкусной еды, а времени на то, чтобы ее съесть, отпущено в общем-то очень мало; по крайней мере, одно из первых сведений, которые до него доходят, заключается в том, что жизнь коротка. Жизнь коротка, а пироги и прочие радости быстротечны, поэтому он очень скоро решает перейти к активным действиям. Для людей, которые жуют уже лет сорок-пятьдесят, это, может быть, пройденный этап, но у новичка всё иначе. Он принимает пироги во всем их разнообразии — и тонкие, и толстые. Некоторые действительно делают их очень тонкими. Я знал одно место, где они были не толще пластыря для бедняков; тесто на них намазывали настолько тонко, что они скорее подходили для того, чтобы разраздражать голод, чем утолить его. Раньше их выпекали огромными печными противнями и хранили в сухом погребе, где они затвердевали и высыхали до такой степени прочности, в которую трудно поверить. Это было давным-давно, и сейчас в деревне тыквенные пироги пекут лучше, иначе поколение мальчишек настолько бы отчаялось, что, думаю, они вообще перестали бы появляться на свет.

Правда в том, что мальчишек всегда было так много, что их ценят едва ли наполовину. Мы уже показали, что ферма не смогла бы обойтись без них, и все же их права редко признаются. Одна из самых забавных вещей — это их попытки обзавестись личным имуществом. Мальчику поручено заботиться о телятах; их вечно нужно кормить, запирать или выпускать; когда мальчику хочется поиграть, окаянные телята требуют за собой присмотра — до тех пор, пока он не начинает ненавидеть самое слово «теленок». Но в знак признания его усердия два теленка отдаются в его собственность. Нет сомнений, что они принадлежат ему: на нем лежит вся забота о них. Когда они превращаются в бычков, он проводит все выходные, приучая их к ярму. Он добивается того, что они носятся по всей ферме, как пара оленей, переворачивая ярмо и брыкаясь копытами, а он несется следом в погоне, выкрикивая бычий язык до тех пор, пока у него лицо не становится красным. Когда бычки вырастают во взрослых быков, в один прекрасный день появляется барышник, забирает их, а мальчику говорят, что он может взять другую пару телят; и тогда с неувядаемой верой он возвращается назад и начинает все сначала, чтобы сколотить состояние. Точно так же он владеет ягнятами и молодыми жеребцами и имеет с них ровно столько же.

Есть способы, с помощью которых мальчик-фермер может заработать деньги: например, собирая ранние каштаны и сдавая их в угловой магазин или находя птичьи яйца и продавая их матери; другой способ — обходиться без масла за столом, но деньги, заработанные таким путем, идут в пользу язычников. Джон читал у доктора Ливингстона, что некоторые племена в Центральной Африке (которая на картах изображена белым пятном) используют масло для смазывания волос, намазывая его туда фунтами за раз; и он заявил, что предпочитает есть масло сам, чем пускать его на такие нужды, тем более что в том жарком климате оно тает слишком быстро.

Разумеется, Джону объяснили, что миссионеры на самом деле не возят с собой в Африку масло и что им обычно приходится обходиться там без него самим, поскольку сделать его из кокосового молока практически невозможно. И кроме того, ему растолковали, что даже если язычники никогда не получат его масло или деньги за него, для мальчика это прекрасная возможность воспитать в себе привычку к самоотречению и благотворительности, и даже если язычники никогда о нем не услышат, он все равно будет благословлен за свою щедрость. Все это было правдой.

Но Джон заявил, что ему надоело поддерживать язычников за счет своего масла, и он хотел бы, чтобы остальные члены семьи тоже перестали есть масло и сберегали деньги для миссий; он также потребовал узнать, откуда у остальных членов семьи берутся деньги, которые они отправляют язычникам; на что мать ответила, что он прав примерно наполовину и что самоотречение полезно для взрослых точно так же, как для мальчиков и девочек.

Мальчик не всегда медлит с тем, чтобы взять то, что считает своими правами. Говоря о тех тонких тыквенных пирогах, что хранились в погребной кладовой: я знал одного мальчика, который впоследствии вырос в олдермена, зачесывал волосы торчком, как генерал Джексон, и попал в легислатуру, где неизменно голосовал против любого предложенного законопроекта самым честным образом, снискав репутацию «сторожевого пса казны». Крысы в погребе не шли ни в какое сравнение с этим мальчиком по части разрушительного воздействия на пироги. Он спускался вниз всякий раз, когда находил предлог — принести яблоки для всей семьи или нацедить кружку сидра своему дорогому старому дедушке (который был знатным рассказчиком историй об Войне за независимость и, вне всякого сомнения, был бы ранен в бою, если бы не отличался такой же осмотрительностью, сколь и патриотизмом), — и поднимался наверх с сальной свечой в одной руке и яблоками или сидером в другой, выглядя при этом столь невинно и бесхитростно, будто за всю жизнь не делал ничего иного, кроме как отказывался от масла ради язычников. И при этом этот мальчик умудрялся пристегнуть под курткой целый круглый тыквенный пирог. Пирог был настолько хорошо пропечен и так сух, что ничуть не страдал от этого, а одежду мальчика портил не больше, чем если бы находился внутри него, а не снаружи; после чего этот мальчик уединялся в укромном месте и съедал его вместе с другим мальчиком, оставаясь вне подозрений, поскольку задерживался в погребе не настолько долго, чтобы съесть пирог, и никогда не казалось, что у него что-то спрятано. Но он делал кое-что похуже. Когда его мать видела, что пироги исчезают один за другим, она говорила домашним, что подозревает батрака; а мальчик молчал как рыба — что было самым подлым видом лжи. Наверное, тот батрак до конца своих дней пользовался всеобщим подозрением в семье, и если бы его обвинили в краже, домашние сочли бы его виновным.

Я не удивлюсь, если теперь этот олдермен время от времени испытывает угрызения совести из-за того пирога; ему, пожалуй, снится, будто он пристегнут под курткой и прилип к нему, как нагрудник; будто он лежит на его желудке круглым и раскаленным ночным кошмаром, вгрызаясь в его внутренности. А может, и нет. Трудно точно определить степень греховности кражи пирога такого рода, особенно если укравший его съел. Его вполне можно было бы использовать для игры в городки, а пара таких пирогов составила бы неплохие колеса для детской тележки. И все же красть тонкий пирог, наверное, такой же грех, как и толстый; и разницы никакой, просто этот сорт было легче украсть. Легкая кража ничуть не лучше легкой лжи, если изобличить ложь трудно. Мальчику, который ворует мамины пироги, не стоит удивляться, когда какой-нибудь другой мальчик ворует у него арбузы. Воровство похоже на благотворительность в одном отношении — оно имеет свойство начинаться дома.

X

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С МИРОМ Если бы меня заставили быть мальчиком, да еще деревенским мальчиком — а летом быть мальчиком лучше всего, — мне было бы около десяти лет. Как только я стану старше, я бы с этим завязал. Беда мальчика в том, что ровно в тот момент, когда он начинает по-настоящему радоваться жизни, он становится слишком взрослым, и его заставляют заниматься чем-то другим. Будь деревенский мальчик поумнее, он бы оставался именно в том возрасте, когда может наслаждаться жизнью сильнее всего и когда от него меньше всего ждут работы.

Разумеется, идеальный мальчик всегда предпочтет работать и выполнять работы по хозяйству для отца и поручения для матери и сестер, а не радоваться жизни по-своему. Я отродясь не видел такого мальчика, кроме одного. Он жил в городке Гошен — не там, где делают масло, а в куда лучшем Гошене. И я его никогда не видел, но слышал о нем; и будучи примерно того же возраста, как я полагал, меня однажды отвезли из Зоа, где я жил, в Гошен, чтобы на него посмотреть. Но он умер. Он умер почти за год до этого, так что увидеть его было невозможно. Он скончался от престранной болезни: оттого, что в сезон зеленых яблок не ел их. Этот мальчик, которого звали Соломон, при жизни охотнее колол лучину для мамы, чем шел на рыбалку, — в результате его почти всё время держали за колкой лучины и прочей подобной работой, и день за днем он становился всё лучше и полезнее. Соломон не смел ослушаться родителей и есть зеленые яблоки — даже когда они созревали настолько, что их можно было сбить палкой, — но он до того тосковал по ним, что зачах и преставился. Если бы он ел зеленые яблоки, он бы, наверное, умер от них; так что его пример трудно назвать легким для подражания. По правде говоря, мальчик — трудный материал для извлечения морали. Все его маленькие товарищи по играм, которые ели зеленые яблоки, явились на похороны Соломона и очень сожалели о том, что натворили.

Джон был совсем не похож на Соломона — и наполовину не такой хороший, и наполовину не такой мертвый. Он был мальчиком с фермы, как и Соломон, но фермой интересовался не так сильно. Если бы всё зависело от Джона, он бы отыскал пещеру, полную алмазов, и кучу бочонков из-под гвоздей, набитых золотыми монетами и испанскими долларами, причем в пещере жила бы прелестная девчушка, а у них было бы два прекрасно убранных коня, на которых они, прихватив драгоценности и деньги, ускакали бы вместе — он и сам не знал куда. В своих изысканиях Джон зашел вот до чего: учеба его, судя по всему, состояла из арифметики и географии, а на деле сводилась к «Тысяче и одной ночи» и прочим книгам о великих и могучих приключениях. Он был простым деревенским мальчиком и мало смыслил в настоящем мире, зато у него был свой собственный, вымышленный мир, в котором он обитал большую часть времени. Держу пари, он довольно скоро узнал, что представляет собой реальный мир, и парочку уроков он получил уже в довольно юном возрасте, в ходе двух происшествий, о которых я вполне могу рассказать.

Если бы вы увидели Джона в ту пору, вы бы наверняка подумали, что перед вами всего лишь скверно одетый деревенский паренек, и ни за что не догадались бы, какие прекрасные мысли порой рождались у него в голове, пока он отбивал себе пальцы ног на пыльной дороге, и каким рыцарственным малым он был. Вы бы увидели невысокого босоногого мальчугана в штанах, которые были одновременно и велики, и коротки, поддерживаемых, пожалуй, лишь одной лямкой подтяжки, в клетчатой хлопчатобумажной рубашке и шляпе из плетеных пальмовых листьев, растрепанной по краям и вздувшейся на макушке. Шляпу невозможно сохранить в аккуратном виде, если использовать ее для того, чтобы ловить шмелей и сгонять их; чтобы вычерпывать воду из протекающей лодки; для ловли мелкой рыбешки; накрывать пчелиные гнезда и перевозить камешки, землянику и куриные яйца. Джон обычно носил в руке рогатку, лук или гибкий прут с заостренным концом, с помощью которого мог далеко метать яблоки. Если он шел по дороге, то шел прямо по ее серединке, поднимая тучи пыли; а если сворачивал куда-то еще, то норовил бежать поверху забора или каменной ограды, попутно гоняясь за бурундуками.

Джон знал лучшее место для выкапывания аирного корня на всей ферме; оно находилось на лугу у реки, где так весело распевали боболинки. Впрочем, пение боболинков ему никогда не нравилось, поскольку, по его словам, оно всегда напоминало ему о постукивании косы при отбивке, а это напоминало о ворошении сена; и если было что-то, чего он ненавидел всей душой, так это ворошить сено следом за косцами. «Поспорю, тебе самому бы это не понравилось, — говорил Джон, — когда стерня впивается в ноги, палит жаркое солнце, а мужики обгоняют тебя изо всех сил».

Как-то раз ближе к вечеру Джон возвращался домой по дороге, держа в руке несколько стеблей аира; на конце стебля есть сочная сердцевина, которую очень приятно есть — нежная и не такая жгучая, как корень; и Джону нравилось срывать их и нести домой то, что он не съел по дороге. Шагая по дороге, он встретил экипаж, который остановился напротив него; он тоже остановился и поклонился, как водилось кланяться деревенским мальчикам в те времена. Какая-то дама выглянула из экипажа и сказала:

«Что это у тебя, малыш?»

Она показалась Джону прекраснейшей из всех женщин, каких он когда-либо видел: со светлыми волосами, темными, нежными глазами и прелестнейшей улыбкой. Было в ее грациозной манере и в ее наряде что-то такое, что напомнило Джону прекрасных дам из замков, с которыми он был хорошо знаком по книгам. Ему показалось, что он узнал ее мгновенно, да и сам он почувствовал себя этаким юным принцем. Воображаю, правда, выглядел он вовсе не как принц. Но о собственной внешности он совершенно не думал, отвечая на вопрос дамы без малейшего смущения:

«Это стебель аира; не хотите попробовать?»

«Пожалуй, я бы с удовольствием отведала, — сказала дама с обворожительной улыбкой. — Я так любила его в детстве».

Джон был восхищен тем, что дама любит аир и что она изволила принять его из его рук. Сам он считал его едва ли не лучшим лакомством на свете. Он протянул ей большой пучок. Дама взяла два-три стебля и уже собиралась вернуть остальное, как Джон сказал:

«Оставьте всё себе, мэм. Я могу набрать еще сколько угодно».

«Я знаю место, где его полным-полно».

«Спасибо, спасибо», — сказала дама; и когда экипаж тронулся с места, она протянула руку к Джону. Он не понял этого движения, пока не увидел, как у его ног на дорогу упала монета в один цент. В тот же миг все его иллюзии и все удовольствие испарились. Что-то вроде слез блеснуло в его глазах, когда он выкрикнул:

«Мне не нужен ваш цент! Я аиром не торгую!»

Джон был смертельно уязвлен. «Наверное, — думал он, — она решила, будто я какой-то нищий мальчишка. Подумать только — продавать аир!»

Так или иначе, он зашагал прочь, оставив цент валяться на дороге — униженный мальчик. На следующий день он рассказал обо всем Джиму Гейтсу. Джим заявил, что он просто простофиля, раз не взял деньги; он бы сам сейчас пошел поискать эту монету, если бы Джон показал, где примерно она упала. И Джим действительно потратил целый час, ковыряясь в грязи, но цент так и не нашел. Впрочем, у Джима появилась идея; он объявил, что отправляется копать аир — а вдруг мимо проедет еще какая-нибудь карета.

Следующий удар и урок жизни Джона был совершенно иного рода. Он снова шел по дороге в сумерках, когда его догнал одноместный экипаж, в котором сидели две хорошенькие девочки, а между ними правил молодой джентльмен. Это была веселая компания, и Джон слышал их смех и песни еще до того, как они с ним поравнялись. Поравнявшись с ним, повозка остановилась, и одна из миловидных девочек наклонилась с сиденья и произнесла вполне серьезным и любезным тоном:

«Мальчик, как поживает твоя матушка?»

Джон на мгновение растерялся и удивился. Он никогда раньше не видел эту барышню, но подумал, что она, возможно, знакома с его мамой; во всяком случае, инстинкт вежливости заставил его ответить:

«Ничего, спасибо, поживает хорошо».

«А она знает, что ты ушел из дому?»

И тут все трое в повозке разразились хохотом и умчались вдаль.

До Джона в тот же миг дошло, что над ним подшутили, и это задело его до глубины души. Его самолюбие было уязвлено, и ему показалось, будто оскорбили его милую, кроткую маму. Ему страшно захотелось запустить камнем в повозку, и он в ярости крикнул:

«Да вы просто...» — но не смог подобрать достаточно резких и едких слов.

Пожалуй, эта барышня — а это могла быть какая угодно девица — так никогда и не узнала, какой жестокий поступок она совершила.

XI

ДОМАШНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ Зимняя пора вовсе не означает для деревенского мальчика сплошное катание с горок; тем не менее он умудряется извлекать из нее не меньше радости, чем из любого другого времени года. Мальчики бывают разные: одни вечно веселы, а другие всю жизнь ходят с хмурыми лицами, будто у них на каждой пятке по ушибу. Мне нравятся веселые мальчишки.

Я знал одного паренька, который каждое утро приходил продавать паточные ириски, предлагая две палочки за цент; стоило отдать пятьдесят центов в день, лишь бы посмотреть на его жизнерадостное лицо. Этот мальчик пошел в гору. Сейчас он — владелец крупного городка на Западе. Правда, в нем нет никаких домов, кроме его собственного; зато на карте нарисованы дороги и улицы, обозначены жилые дома, церкви, академии, колледж и оперный театр, и вы едва ли отличили бы его от Спрингфилда или Хартфорда — на бумаге. Он и вся его семья страдают лихорадкой и трясутся пуще жителей Ливана; но они не обращают на это внимания; напротив, это придает им бодрости. Эд Мэй всё такой же веселый. Свой город он называет Майополис и рассчитывает стать в нем мэром; его жена, однако, зовет этот городишко «Может быть».

Фермерскому мальчику нравится приход зимы хотя бы потому, что земля промерзает насквозь и в ней нельзя копаться; к тому же она покрыта снегом, так что отпадает необходимость собирать камни и гонять коров на пастбище. Ему жилось бы совсем припеваючи, если бы не необходимость вставать до рассвета, чтобы затопить печи и сделать работы по хозяйству. Природа предназначила длинные зимние ночи для того, чтобы фермерский мальчик спал; но в мои дни от него ждали, что при первом крике петуха он разомкнет сонные глаза, выберется из теплой постели, зажжет свечу, с боем влезет в холодные панталоны и натянет сапоги, в которых термометр упал бы до нуля, разворошит угли на очаге и растопит утреннюю печь, а затем пойдет в сарай задавать корм. На кухонных окнах толстым слоем лежал мороз, дверь занесло сугробами, а путь в сарай в бледном свете рассвета по скрипучему снегу был похож на ссылку в Сибирь. Мальчик еще толком не проснулся, когда вваливался в ледяной сарай, где его встречали мычание, блеяние и ржание ожитающих завтрака скотин. Как клубился пар от их дыхания у яслей и висел морозными сосульками на их носах. Сквозь высокие сеновалы наверху, где вили гнезда ласточки, свистал зимний ветер и просеивался снег. Те старые амбары славились отличной вентиляцией.

Я тратил немало драгоценного времени на разработку проекта амбара, который был бы плотным и теплым, с печуркой внутри при необходимости, чтобы поддерживать температуру где-то около точки замерзания. Я никак не мог взять в толк, как скотина может выживать в месте, где бойкий мальчишка, полный молодой крови, замерз бы насмерть за пару минут, если бы не махал руками, не хлопал себя по бокам и не прыгал козлом. Я думал сделать что-то вроде вечных яслей, которые сами отсыпали бы сено по мере надобности, и автоматически действующую машину, которая резала бы брюкву и сбрасывала ее в ясли, а также постоянно текущую воду для питья лошадей и коров. При помощи этих простых приспособлений я мог бы лежать в постели и знать, что работы по хозяйству делаются сами собой. Для того чтобы меня никто не тревожил, потребовалось бы также лишить петухов их голосистого крика, но я не мог придумать способа, как это сделать. Мне кажется, птицеводы, раз уж они знают столько, сколько утверждают, вполне могли бы вывести породу петухов без крика на благо мальчишкам, тихим районам и соням.

Была у меня еще одна идея насчет растопки печки на кухне, которую я так и не воплотил в жизнь. Она заключалась в том, чтобы сделать у изголовья моей кровати пружину, соединенную с проволокой, которая шла бы к петарде, заложенной мной с вечера в золу камина. Нажав на пружину, я мог бы взорвать петарду, которая разбросала бы золу и накрыла раскаленные угли, и в то же время стряхнула бы поленья, стоявшие по бокам от золы в дымоходе, и огонь разгорелся бы сам собой. Этот остроумный план не одобрило все семейство, заявив, что они не хотят каждое утро просыпаться от взрыва. И тем не менее они ожидали, что я буду просыпаться без всякого взрыва! Мальчишеские планы сделать жизнь приятнее почти никогда не принимаются во внимание.

Я не знал ни одного мальчика-фермера, который бы зимой не рвался в окружную школу. Там столько возможностей для учебы, что нужно быть совсем тупицей, чтобы к весне не стать отличным конькобежцем, искусным метателем снежков и непревзойденным мастером катания с горок — хоть на доске, хоть на животе, хоть на ногах. Возьмите пологую горку со скатывающейся дорожкой, до блеска укатанной до ледяной гладкости, и круговорот катающихся на ней мальчишек — ничто так не стирает обувную кожу. Мальчик — лучший друг сапожника. Энергичный парень может за неделю так стоптать пару яловых подошв, что лед будет царапать ему пальцы. Катание на санях или на санках без руля тоже кажется медленным развлечением по сравнению с катанием «напоминающим ледяную корку» со спуска на крутом склоне по твердой блестящей ледяной корке. Это не только опасно, но и губительно для курток и панталон до такой степени, что любой портной рассмеется. Если бы какое-нибудь другое животное снашивало свою шкуру так же быстро, как школьник снашивает свою одежду зимой, ему требовалась бы новая шкура раз в месяц. В сельской окружной школе заплаты отнюдь не были признаком бедности — они свидетельствовали об отваге и авантюрном характере мальчика. Наши старшие грозились одеть нас в кожу и нашить в штаны листы железа. Мальчик же говорил, что протирает штаны на жестких скамьях в школе, решая трудные задачи. За это необычное заявление он получил два наказания: одно дома, мягкое, а второе от школьного учителя, который старался опустить розгу прямо на то место, на котором мальчик катался с горок, наказывая его, как он шутливо выражался, по скользящей шкале — в зависимости от толщины его панталон.

Однако больше всего в школе мне нравилось изучение истории — ранней истории, индейских войн. Мы изучали ее в основном в полуденные часы, и нам ее иллюстрировали так, как детям нынче иллюстрируют «наглядные пособия», хотя нашей целью было не столько проведение уроков, сколько оживление подлинной истории.

Позади школы возвышался круглый холм, на котором, согласно преданиям, в колониальные времена стоял блокгауз, построенный поселенцами для защиты от индейцев. Ибо у индейцев было мнение, что белые обосновались недостаточно прочно, и они имели обыкновение ночами приходить, чтобы остепенить их с помощью томагавка. Этот холм назывался Форт-Хилл. С каждой стороны он был очень крутым, и рядом протекала река. Летом это было очаровательное место, где можно было найти лавр, гаультерию и корни сассафраса, посидеть на прохладном ветерке, любуясь горами по другую сторону реки и слушая журчание Дирфилда. Позднее методисты построили там молитвенный дом, но холм зимой был настолько скользким, что старики не могли на него забраться, а ветер бушевал так яростно, что сдул почти всех молодых методистов (многих из которых потом видели на Западе), и в конце концов сам молитвенный дом съехал в долину, оброс шпилем и с тех пор жил припеваючи. В Новой Англии издавна бытовало мнение, что молитвенный дом должен стоять как можно ближе к небесам.

Мальчики в нашей школе разделились на две партии: одна называлась «Ранние поселенцы», а другая — «Пекуоты», причем последняя была многочисленнее. Ранние поселенцы построили на холме снежную крепость, и это была прочная твердыня, сложенная из скатанных до огромных размеров снежков (больше циклопических каменных блоков, образующих древние этрусские стены в Италии),громождавшихся один на другой; все это скреплялось поливанием водой, которая замерзала и делала стены монолитными. Пекуоты помогали белым строить ее. В ней был крытый ход под снегом, войти в который можно было только через него, а также бастионы, башни, бойницы для стрельбы и множество других вещей, для которых нет названий в военных книгах. Снаружи имелись гласис и ров.

Когда все было готово, Ранние поселенцы, оставив женщин в школе на съедение индейцам, уходили туда и ждали нападения пекуотов. Гарнизон был немногочислен, тогда как индейцев было много, к тому же они были варварами. Было условлено, что они будут вести себя как варвары. Именно в этом свете решался великий вопрос о том, может ли мальчик бросаться снежками, которые он продержал всю ночь в воде и дал им замерзнуть. Они были тверды как булыжники, и если бы кого-нибудь из мальчиков ударило таким в голову, он бы не смог понять, пекуот он или Ранний поселенц. Использовать такие ледяные шары в открытом бою считалось столь же нечестным, как применять отравленные боеприпасы в настоящей войне. Но поскольку белые были защищены фортом, а индейцы по природе своей были коварны, было решено, что последние могут использовать эти твердые снаряды.

Пекуоты с дикими военными кличами сбегались на холм, со страшным шумом атакую крепость со всех сторон и засыпая ее градом снежков. Гарнизон отвечал криками вызова и меткими выстрелами, отбрасывая захватчиков, когда те пытались штурмовать стены. У поселенцев было преимущество в позиции, но порой числом они были побеждены, и им нередко пришлось бы сдаться, если бы не звонок школьного колокола. Пекуоты очень боялись школьного колокола.

Я не помню, чтобы белые когда-нибудь спускали свой флаг и сдавались добровольно; но пару раз крепость брали штурмом, и гарнизон вырезали до последнего мальчика, содрав с них скальпы, а затем выбрасывали из крепости. Сорвать с мальчика шапку означало снять с него скальп, после чего он считался мертвым, если играл честно. Было нанесено и получено немало чувствительных ударов, но всегда весело, ибо это происходило во имя нашей древней истории. История Греции и Рима была сущим пустяком по сравнению с этим. И у нас в школе было много мальчиков, которые умели подражать индейскому военному кличу гораздо лучше, чем сканировать arma, virumque cano.

XII

ОДИНОКИЙ ФЕРМЕРСКИЙ ДОМ Зимние вечера мальчика-фермера в Новой Англии бывали не настолько веселыми, чтобы пресытить его радостями жизни до совершеннолетия. Уединенный фермерский дом, стоящий немного в стороне от дороги, обложенный опилками и землей, чтобы в погреб не проникал мороз, занесенный снегами и вывешивающий синий флаг дыма из своей трубы, похож на осажденную крепость. Холодными и штормовыми зимними ночами для путника, устало бредущего в скрипящих санях, свет из его окон предвещает приют и уют трепещущего огня. Но это все тот же форт, в который удаляется семейство, когда новоанглийская зима на холмах вступает в свои права.

Мальчик — важная часть гарнизона. Он не только одно из лучших средств связи с внешним миром, но и обеспечивает половину развлечений и принимает на себя две трети нагоняев семейного круга. Ферма пришла бы в упадок без мальчика на ней, но фермерский дом без мальчика в нем и вообразить невозможно.

"Этот мальчик" привносит жизнь в дом; его следы видны повсюду; он оставляет все двери открытыми; он и наполовину не заполнил дровник; он шумит так, что разбудит мертвеца; или же он сидит у огня погруженный в задумчивость, и его невозможно сдвинуть с места, или он вцепился мертвой хваткой в какую-нибудь книгу о Робинзоне Крузо, от которой трудно оторваться. Полагаю, вечера мальчика-фермера сейчас уже не те, что прежде: у него больше книг, меньше дел, и он далеко не такой хороший мальчик, как в те времена, когда он считал альманах весьма увлекательным чтивом, а комический альманах, если ему удавалось до него добраться, — высшим наслаждением.

Разумеется, вечера оставались в его распоряжении после того, как он справлялся с «работами по хозяйству» у хлева, приносил дрова и складывал их высокой стопкой в ящик, чтобы набросать их на большой открытый огонь. Когда он возвращался из школы (где продолжались игры в снежки и катание с горок), было уже почти темно, и он неизменно весело спотыкался и шарил в сумерках по сараю и дровнику.

Джон бывало говаривал: мол, он полагает, что никто не станет выполнять его «работы по хозяйству», если он не явится домой до полуночи; и ему никто не возражал. Что бы с ним ни случилось, и какими бы ни были продолжительность дня или погода, предписанные альманахом, главным правилом оставалось одно: он должен быть дома до наступления темноты.

Джон имел обыкновение воображать, чем люди занимались в темные века, и порой задавался вопросом, не пребывает ли он сам по-прежнему в них.

Разумеется, вечером после «работ по хозяйству» Джону делать было нечего — разве что по мелочи. Пока он придвигал стул к столу, чтобы поймать всю полноту сияния сальной свечи, падающего на его грифельную доску или книгу, женщины в доме тоже сидели у стола, вядя и шидя. Глава дома сидел в своем кресле, откинувшись назад к камину; батрак рисковал сжечь свои сапоги в огне. Джон мог быть погружен в волнение какой-нибудь истории про медведя или усердно писать «сочинение» на своей замасленной грифельной доске; но чем бы он ни занимался, он был единственным, кого можно было беспременно отвлекать. Именно он должен был тушить свечи, подбрасывать полено, подрумянивать сыр, переворачивать яблоки и колоть орехи. Он знал, где лежит доска для игры в лису и гусей, и мог найти «мельницу» из двенадцати человек. Учитывая, что от него ждали отхода ко сну в восемь часов, можно было сказать, что возможности для учебы выдавались невеликие и чтение его постоянно прерывалось. Казалось, для него всегда находилась какая-то работа, даже когда все остальные члены семьи приближались к праздности настолько, насколько это вообще возможно в новоанглийском домохозяйстве.

Неудивительно, что Джон не хотел спать в восемь часов; он носился повсюду, пока остальные зевали перед камином. Ему хотелось посидеть еще просто для того, чтобы увидеть, насколько торжественнее и тупее все станет по мере того, как ночь продолжит свой ход; он хотел починить свои коньки, подлатать санки, дочитать эту главу. Почему он должен уходить от этого яркого пламени и компании, сидящей в его сиянии, в холод и одиночество своей спальни? Почему те, кто клонился ко сну, сами не шли в постель?

Каким одиноким был старый дом; как холодно было вдали от этого огромного центрального очага в его сердце; как скрипели его балки, словно в стягивающих тисках мороза; как дребезжали окна, как сговаривались они напасть на тесовую обивку; как скрипели полы и какие порывы ветра из-за углов прилетали, чтобы вырвать слабое пламя свечи из рук мальчика. Как он дрожал, останавливаясь у окна лестничной клетки, чтобы взглянуть на бескрайние снежные поля, на обнаженный лес, сквозь который был слышен неистовый вой ветра, и на черные мчащиеся тучи, среди которых молодая луна металась и неслась, как хрупкий шлюп в море. И его зубы стучали еще громче, когда он забирался в ледяные простыни и сжимался в комок в своей фланелевой ночной сорочке, точно лиса в норе.

Еще некоторое время он слышал шумы внизу и редкий смех; он мог догадаться, что сейчас они пьют сидр, а теперь пошли по кругу яблоки; и он чувствовал, как ветер треплет дом, порой даже сотрясая кровать. Но это длилось недолго. Он вскоре уносился в страну, пребывать в которой ему всегда нравилось: в тихое место, где никогда не дул ветер и никто никому не диктовал, когда ложиться спать. Мне нравится думать о том, как он спит там, в столь суровой обстановке, изобретательный, невинный, озорной, не помышляя о тех ударах судьбы, которые преподнесет ему мир, где для мальчика найдется немало мест много хуже, чем очаг старого фермерского дома и нежная, хоть и сдержанная любовь его семейной жизни.

Но в жизни мальчика бывали и другие вечера, не похожие на эти домашние, и один из них он никогда не забудет. Он открыл Джону новый мир и привел его в величайшее волнение. Он произвел революцию в его сознании относительно галстуков; заставил задуматься, так ли уж хороши смазанные жиром сапоги по сравнению с начищенными; и он пожалел, что у него нет длинного зеркала, чтобы увидеть, удаляясь от него, какой эффект производят круглые заплаты на той части его штанов, которую он не мог разглядеть иначе как в зеркале, и так ли уж стильны заплаты, даже на повседневных штанах. И он начал сильно переживать по поводу пробора своих волос и того, как узнать, с какой стороны находится естественный пробор.

Вечер, о котором я говорю, — это вечер первого приема у Джона. Он знал девочек по школе, и некоторые из них интересовали его иначе, чем мальчишки. Ему никогда не хотелось «разобраться» с какой-нибудь из них из-за оскорбления в драке один на один, и в их обществе он инстинктивно смягчал мальчишескую естественную грубость. Он помогал робкой малышке держаться прямо и кататься; он безропотно возил ее на санках, пока его руки не коченели от холода; он щедро отдавал ей красные яблоки, в которые ему так хотелось вонзить собственные острые зубы; и он разрезал пополам свой карандаш для девочки, чего не сделал бы для мальчика. Разве не хранились у него дома в коробке из-под коньков, еловой смолы и грушанки чудесные рыжеватые локоны Синтии Радд? И все же высокое чувство жизни еще мало пробудилось в Джоне. Ему больше нравилось быть с мальчишками, и их бурные игры подходили ему больше, чем развлечения робких, трепещущих, боязливых и чувствительных девочек. Джон тогда еще не усвоил, что паутина прочнее каната; или что хорошенькая девочка может вить из него веревки куда легче, чем какой-нибудь здоровенный задира может заставить его запросить пощады.

Джон действительно бывал на школьных состязаниях по орфографии и после них совершал подвиг «провожания девочки домой»; и у него вошло в привычку по воскресеньям оглядываться во время службы и замечать, во что одета Синтия, и не получать от службы такого удовольствия в ее отсутствие, как в ее присутлении. Но во всем этом было совсем мало романтики и абсолютно ничего такого, из-за чего Джон покраснел бы при звуках ее имени.

Но теперь Джона пригласили на настоящую вечеринку. Вот и приглашение — в трех угольном билетике, запечатанном прозрачной печаткой: «Мисс К. Радд просит доставить удовольствие составить компанию», и т. д., и все это написано синими чернилами и самым тонким почерком, словно нацарапано булавкой. Какой это был драгоценный документ для Джона! Он даже источал слабый аромат — то ли лаванды, то ли семян тмина, он не мог разобрать. Он перечитал его раз сто и доверительно показал своей любимой кузине, у которой были свои кавалеры и которая даже «сиживала с ними допоздна» в гостиной. И от этой сочувствующей кузины Джон получил совет, что ему надеть и как вести себя на вечеринке.

XIII

ПЕРВАЯ ВЕЧЕРИНКА ДЖОНА В конце концов Джон так и не попал на вечеринку к Синтии Радд, так как в тот день провалился под лед на реке во время катания на коньках и, как выразился вытащивший его мальчик, «чуть не распрощался с жизнью». Но он постарался не вляпаться ни во что такое, что помешало бы ему попасть на следующую вечеринку, которую со всеми формальностями устраивала Мелинда Мейхью.

Джон бывал в доме диакона Мейхью много раз и безо всяких колебаний, даже если знал, что обе дочки диакона — Мелинда и Софрония — дома. Единственное, чего он опасался, — это огромной собаки диакона, которая всегда угрюмо следила за ним, когда он шел по дорожке, посыпанной дубильной корой, и бросалась на него, если он выказывал малейшие признаки нерешительности. Но в ночь вечеринки его храбрость улетучилась, и ему показалось, что он скорее встретился бы со всеми собаками в городе, чем постучал в парадную дверь.

Гостиная была освещена, и, когда Джон стоял на широкой плите перед парадной дверью возле куста сирени, до него доносились голоса — девичьи голоса, — от которых его сердце замирало. Он мог без содрогания смотреть в глаза всем девочкам окружной школы — он не обращал на них внимания в молитвенном доме в их лучших воскресных нарядах; но он начал осознавать, что теперь переходит в новую сферу, где девочки всесильны и превосходят его, и впервые почувствовал себя неловким мальчишкой. Девочка входит в общество так же естественно, как утенок в спокойный пруд, но с видимой застенчивостью; мальчик же ныряет с громким всплеском и скрывает свою робкую неловкость в шуме и суете.

Когда Джон вошел, все гости почти собрались. Он знал каждого из них, и все же в них было что-то странное и непривычное. Они все немного опасались друг друга, как это часто бывает, когда хорошо одетые люди собираются вместе для светских целей в провинции. Присутствие на настоящей вечеринке было внове для большинства из них и сковывало их, и они не могли сразу с этим справиться. Возможно, дело было в том, что они находились в жутковатой гостиной — застеленной ковром комнате с мебелью, обтянутой конским волосом, которую открывали так редко. На стене висели два свидетельства в черных рамах: одно удостоверяло, что благодаря пожертвованию в пятьдесят долларов диакон Мейхью является пожизненным членом Американского трактатного общества, а другое — что благодаря такому же вложению хлеба, брошенного по водам, его жена является пожизненным членом А. Б. К. Ф. М. — части алфавита, которая имеет зловещее значение для всех детей Новой Англии. Эти свидетельства служат своеобразной квитанцией на благотворительность в полном объеме и постоянно и утешительно напоминают фермеру о том, что он выполнил свои религиозные обязанности.

На широком очаге горел огонь, и это вместе с сальными свечами на каминной полке создавало настоящее освещение в комнате и позволяло мальчикам, которые сидели в основном по одну сторону комнаты, довольно отчетливо видеть девочек, расположившихся по другую. До чего же милыми и скромными выглядели девочки! Каждый мальчик думал о том, гладкие ли у него волосы, и испытывал всю неловкость своего вхождения в светскую жизнь. Странно, что эти дети, такие свободные во всех остальных местах, теперь были так скованы и не знали, куда себя деть. Вылетевшая на ковер искра принесла великое облегчение: она сопровождалась отчаянной возней с попытками забросить ее обратно в огонь и вызвала всеобщее хихиканье. Лишь постепенно чопорность стала спадать, и молодые люди сошлись вместе и обрели дар речи.

В конце концов Джон оказался рядом с Синтией Радд — к своему великому восторга и немалому смущению, ибо Синтия, которая была старше Джона, никогда еще не выглядела такой хорошенькой. К своему удивлению, ему было нечего ей сказать. Раньше они всегда находили о чем поболтать, но теперь ничто из того, что приходило ему в голову, не казалось стоящим того, чтобы сказать это на вечеринке.

— Прекрасный вечер, — сказал Джон.

— Пожалуй, что так, — ответила Синтия.

— Вы приехали на одноконных санях? — с тревогой спросил Джон.

— Нет, я шла пешком по насту, и идти было просто прелесть, — выпалила Синтия в порыве откровенности.

— Было скользко? — продолжал Джон.

— Не очень.

Джон надеялся, что будет скользко — очень скользко, когда он пойдет с Синтией домой, как он и собирался, но он не смел этого произнести, и разговор снова зашел в тупик. Джон подумал о своей собаке, санках и паре быков, но не видел никакой возможности приплести их к разговору. Читала ли она «Швейцарскую семью Робинзонов»? Лишь самую малость. Джон сказал, что книга великолепная, и он одолжит ее ей, за что она поблагодарила его и сказала с таким милым выражением лица, что будет очень рада получить ее от него. Это обнадеживало.

И тогда Джон спросил Синтию, не видела ли она Салли Хоукс после помолки в их доме, когда Салли нашла столько красных початков; и не считает ли она ее настоящей красавицей.

— Да, она хорошенькая, — и Синтия предполагала, что Салли отлично это понимает. Но нравится ли Джону цвет ее глаз?

Нет, Джону цвет ее глаз не то чтобы очень нравился.

— Ее рот был бы вполне ничего, если бы она так много не смеялась и не показывала зубы.

Джон заметил, что рот — ее худшая черта.

— О нет, — горячо возразила Синтия, — ее рот лучше, чем нос.

Джон не знал, лучше ли он, чем нос, и добавил, что она нравилась бы ему больше, если бы ее волосы не были такими ужасно черными.

Но Синтия, которая теперь могла позволить себе великодушие, ответила, что ей нравятся черные волосы и она бы хотела, чтобы ее собственные были темными. На это Джон запротестуал, что он больше всего на свете любит светлые волосы — рыжеватые.

А Синтия заметила, что Салли — милая, хорошая девочка, и она ни единому слову не верит в историю о том, будто Салли нашла в ту ночь на помолвке всего один красный початок, спрятала его и вытаскивала снова и снова, словно он был новеньким.

И тогда разговор, раз завязавшись, потек как можно живо — о вечеринке по лущению кукурузы, о школе правописания, о новом учителе пения, который должен приехать, о том, как Джек Томпсон отправился в Нортгемптон служить клерком в магазине, и о том, как Элвиру Реддингтон из школьного класса географии спросили, какова столица Массачусетса, и она ответила «Нортгемптон», над чем смеялась вся школа. Джон наслаждался беседой невероятно и втайне жалел, что они с Синтией — единственные участники вечеринки.

Но тем временем вечеринка вошла в свою колею, и чопорность рассеялась, когда мальчики и девочки рискнули выйти из гостиной в более уютную жилую комнату с ее креслами и повседневной обстановкой и даже забрели во время забав на кухню. Как только они забывали, что они на вечеринке, они начинали веселиться.

Но истинное удовольствие начиналось только с игр. Вечеринка была ничто без игр, да, по сути, она и устраивалась ради игр. Очень вероятно, что кто-то из робких девочек предложил во что-нибудь сыграть, и, как только лед тронулся, вся компания с энтузиазмом погрузилась в это дело. Танцев не было. Будем надеяться на это. Не в доме диакона; не с дочерьми диакона и вообще нигде в этом благочестивом пуританском обществе. Танцы сами по себе были грехом, и никто не знал, к чему они могут привести. Но не было никаких причин, почему мальчики и девочки не могли бы время от времени собираться вместе и целовать друг друга в течение целого вечера. Поцелуй был знаком мира и вовсе не был похож на взятие за руки и прыжки под пиликанье нечестивой скрипки.

В играх было много сцепления рук, хождения кругом, прохождения под поднятыми руками друг друга, пения о своей истинной любви, а завершалось все поцелуями, которые раздавались с большей или меньшей пристрастностью по правилам игры; но, слава богу, никакого скрипача не было. Джону все это нравилось, и он довольно храбро расплачивался за все наложенные на него фанты, вплоть до поцелуев со всеми девочками в комнате; но он думал, что мог бы усовершенствовать это дело, поцеловав пару из них много раз вместо того, чтобы целовать каждую по одному разу.

Но Джону было суждено испытать удар по своему наслаждению. Они играли в самую увлекательную игру, в которой все стоят в кругу и поют ухаживаемую песню, за исключением одного, кто находится в центре круга и держит подушку. По определенному слову в песне человек в центре бросает подушку к ногам кого-нибудь в кругу, обозначая тем самым выбор «пары», и тогда они оба мило опускаются на колени на подушку, как два кротких ангела, и — и так далее. Затем выбранный берет подушку, и восхитительная игра продолжается. Научиться играть в нее, как видно, очень легко. Синтия держала подушку и по роковому слову бросила ее не перед Джоном, а перед Эфраимом Леггеттом. И они оба опустились на колени и так далее. Джон был ошеломлен. Он никогда не помышлял о таком вероломстве в женском сердце. Ему хотелось стереть Эфраима с лица земли, вот только Эфраим был старше и крупнее его. Когда в конце концов дошла очередь до него — благодаря какой-то простенькой малышке, чьего восхищения он и в грош не ставил, — он бросил подушку перед Мелиндой Мейхью со всей преданностью, на какую был способен, и кинжальным взглядом на Синтию. А вероломная улыбка Синтии только пуще разъярила его. Джон чувствовал себя обиженным и довел себя до того, что провел вечер отвратительно.

Когда подали ужин, он ни разу не подошел к Синтии и был занят тем, что носил разные виды пирогов и тортов, красные яблоки и сидр тем девочкам, которые нравились ему меньше всего. Он избегал Синтию, а когда случайно оказывался рядом и она попросила его принести ей стакан сидра, он грубо ответил ей — простофиля, каким он был, — чтобы она лучше попросила Эфраима. Ему показалось это чертовски остроумным; но ему становилось все тоскливее и тоскливее, и он начал чувствовать, что выглядит смешно.

У девочек гораздо больше здравого смысла в таких вопросах. Синтия в конце концов подошла к Джону и просто спросила, в чем дело. Джон покраснел и ответил, что ничего не случилось. Синтия заметила, что двум людям не годится все время быть вместе на вечеринке; и так они помирились, и Джон получил разрешение «проводить» Синтию домой.

Было уже за полдесятого, когда великие торжества у диакона завершились, и Джон пошел домой с Синтией по сверкающему насту под звездами. Шли большей частью молча, ибо это тоже был момент, когда трудно найти что-то подходящее сказать. И всю дорогу Джон думал о том, как ему попрощаться с Синтией на ночь: можно ли так сделать или нельзя, ведь это была не игра и за это не полагалось фантов. Когда они дошли до калитки, наступила неловкая пауза. Джон сказал, что звезды необычайно яркие. Синтия не стала возражать, но подождала минуту и круто повернулась со словами: «Спокойной ночи, Джон!»