«Американские экспедиционные силы: С генералом Першингом и американскими войсками»

За время нашей поездки мы повидали немало британской армии, но лучше всего истинный боевой и спортивный дух этой армии проиллюстрировала история, которую рассказал мне один офицер об инциденте в том секторе, где он служил. Рядовой и офицер оказались в ловушке во время дневного патруля, когда туман рассеялся и им пришлось искать укрытие в воронке от снаряда. Они пролежали там несколько часов, после чего солдат попытался прорваться обратно к своим окопам. Едва его голова и плечи показались над воронкой, как по нему застрочил немецкий пулемет. Он был ранен, и офицер бросился на помощь.

«Нет, не подходите, — сказал солдат. — Они меня достали, сэр». Он приподнял руку и указал на рану с левой стороны груди. — Чертовски меткий выстрел», — добавил он.

ГЛАВА XVII. ИЗ ПЛЕНА

У ФРАНЦИИ больше прав на войну, чем у любой другой нации в мире, потому что она способна вести ее — даже войну долгую и мучительную — красиво. Нищета не слепит французов по части драматизма. Даже слезы и сердечная боль идут на пользу Франции. Мы видели раненых, возвращавшихся из немецких лагерей для военнопленных, и Лион превратил прибытие этих искалеченных и разбитых солдат в грандиозное зрелище. Седые люди, суровые люди, молчаливые люди поднимались и орали, как мальчишки на трибунах для болельщиков, потому что там нашелся кто-то, кто встретил их нужным словом. Во Франции всегда находится кто-то, у кого есть такое слово.

На этот раз это был подполковник артиллерии. Он был ростом с Джесса Уилларда, и его голос гремел на вокзале, подобно одной из его собственных огромных гаубиц, когда он взмахнул рукой над головой и сказал мужчинам из Германии: «Я хочу, чтобы все вы присоединились ко мне в великом возгласе. Раскройте горло так же, как и сердца. Крик, который мы хотим услышать от вас, — это тот крик, который вы сами хотите издать, потому что так долго вам было запрещено кричать „Да здравствует Франция!“». Великан выкрикнул эти слова, но на сей раз гаубичный голос потонул в грохоте других голосов.

Французские солдаты, вернувшиеся из Германии, некоторое время провели в лагере восстановления в Швейцарии. Некоторые хромали, многие были тощими и исхудавшими, и почти все поседели, но лионцы говорили, что это все же не идет ни в какое сравнение с последним эшелоном людей из немецких тюрем. На этот раз безумцев не было.

Когда поезд медленно входил на вокзал, окна вагонов были заполнены лицами. Никто не кричал, пока великан не произнес свою речь. Некоторые из возвращенных пленных махали руками, но большинство приветствовало солдат и толкучку ожидавших их людей безупречным воинским приветствием. Вдоль платформы выстроилась шеренга солдат, а снаружи вокзала стоял кавалерийский эскадрон, пытавшийся держаться столь же неподвижно, как и пехота. Внутри и снаружи вокзала гребли рожки и трубы, выводя бодрую, залихватскую мелодию, когда поезд подкатывал к перрону. Раненые солдаты — за исключением нескольких лежавших на носилках — сходили с поезда в строгом военном порядке. Хромающие бойцы с тростями подпрыгивали и приплясывали, чтобы не отставать от более проворных товарищей.

Из толпы выскочила старуха в черном и попыталась броситься на шею молодому солдату, но он сделал ей знак не подходить. Видите ли, она все еще считала его мальчишкой, но ведь прошло уже три года. Теперь это был солдат на марше, и ни в коем случае нельзя было нарушать строй. Они выходили из поезда группами под новую фанфару труб для каждого подразделения. Было 416 французских солдат, тридцать семь французских офицеров и семнадцать бельгийцев. Они прошли мимо встречавшей группы офицеров и скрупулезно отдали честь, хотя делать это было немного трудно, потому что их руки были забиты цветами. Когда все они собрались в зале ожидания вокзала, громогласный полковник произнес свою речь. Говорил он не очень долго, так как вернувшиеся солдаты боковым зрением заметили, что прямо через комнату стоят большие столы с десятками манящих и предвкушающих бутылок шампанского. Но и в речи полковника чувствовался свой «изюм». Позже мне перевели эту речь, но я догадался, что часть ее была посвящена немцам, поскольку уловил фразу «бесчеловечная жестокость».

«Теперь, после всех этих лет бесчеловечной жестокости, вы имеете право чувствовать, что снова ступили на французскую землю и что ваша работа завершена, — сказал полковник, — но вам еще многое предстоит сделать. Есть нечто, что вы обязаны сделать. Вы расскажете всем о тех обидах, которые вам нанесли немцы. Вы во всех подробностях поведаете о том, что они сотворили, и тем самым послужите Франции, усилив ненависть между нашим народом и их народом».

Тогда солдаты и толпа зааплодировали почти так же громко, как и позже во время раскатистого клича «Да здравствует Франция!». Седые, суровые и молчаливые люди были взволнованы словами полковника, потому что у них были и всегда будут все основания сводить счеты с германским народом.

«Мы вдвойне рады приветствовать ваше возвращение во Францию, потому что наши сердца так сильно обрадовало прибытие Америки, — продолжал полковник. — Ближе и ближе кажется победа и возмездие за всё, что вам пришлось пережить». Именно тогда он вырвал у толпы мощный возглас «Да здравствует Франция!».

Когда шум стих, начали хлопать пробки, и люди, которые еще недавно не были уверены даже в нормальной норме воды, принялись залпом глушить шампанское из жестяных кружек. Едкость вина, волнение и шум оказались слишком сильны для одного из вернувшихся узников. Едва приподняв бокал к губам, он рухнул как подкошенный, и в полку уставших странников прибыл еще один больной, отправившийся на отдых на носилках. Но остальные маршировали еще бодрее, когда выходили из вокзала под грохот полковой музыки и бог весть какие мотивы, звучавшие в их сердцах, пока они стучали подбоковками по булыжной мостовой. Ибо они были мертвецами, вернувшимися во Францию, и в небе сияло солнце. Перейдя мост, они разомкнули строй. Старуха в черном ждала там, и всего на минуту марширующий солдат снова стал мальчишкой.

ГЛАВА XVIII. ПОСЛЕДНИЕ ШТРИХИ

К октябрю американская армия начала находить себя. Возможно, она еще не до конца осознала себя единой армией, но в ротном духе сомневаться не приходилось. Парни, побывавшие штатскими всего несколько месяцев назад, теперь говорили «моя рота» так, будто выросли вместе с этим подразделением. Они также были готовы громогласно и с крепким словцом заявлять в общественных местах, что рота H, L, K или I — в зависимости от обстоятельств — является лучшей ротой во всей армии. Некоторые были согласны распространить это утверждение на весь мир.

Нельзя не отдать должное капитанам первых Американских экспедиционных сил. В современной американской армии капитан командует большим количеством людей, чем когда-либо прежде, и в его руках сосредоточено больше власти. Особенно это проявилось во Франции, где многим ротам досталось по отдельной деревушке. Таким образом, капитан выступал не только в роли военачальника, духовника и галантерейщика, но и в качестве посланника к жителям небольшого уголка Франции. Полковники, майоры и прочие — это те, кто придумывают, что нужно сделать, но претворяют это в жизнь именно капитаны.

Конечно, младшие офицеры видели это иначе. Человек, бывший первым лейтенантом, когда армия прибыла во Францию, сказал нам: «Считается, что первый лейтенант должен знать всё и делать всё; капитан должен знать всё и ничего не делать, а майор должен ничего не знать и ничего не делать».

В начале этого года мы были восхищены, услышав, что его произвели в майоры, и тут же сели и отправили ему телеграмму: «После того, что вы рассказали нам этим летом, мы уверены, что вы будете отличным майором».

К октябрю большая часть трений между кадровыми офицерами армии и резервистами сгладилась, но поначалу дело обстояло иначе. Когда молодого майора запаса назначили командовать батальоном, кадровый капитан, который был намного старше его годами, заметил: «Полагаю, в армейском уставе должно быть правило, согласно которому ни один офицер запаса не может назначаться командиром батальона без согласия родителей или опекуна». Но по мере того как работа становилась все тяжелее, многие мелкие армейские обиды просто выветривались. Это было легко сделать, ведь американская армия просыпалась — точнее, ее будили — каждое утро в пять часов. В одной роте был фермер из Канзаса, который всегда вставал спозаренку и ждал горнистов. Он говорил, что с расписанием американской армии он вечно не знает, куда девать свои утра. Но в остальном трубачам приходилось дуть изо всех сил. Перекличка назначалась на пять тридцать, за ней следовала зарядка, призванная разгулять аппетит к шестичасовому завтраку. Это почти всегда был плотный прием пищи. Пуалю, начинавшие день с чашки черного кофе и крошки эрзац-хлеба, изумлялись, видя, как доубои с рассвета налегают на ирландское рагу, бекон, ветчину, кашу, а иной раз и на яйца в придачу к белому хлебу и кофе.

После завтрака следовало утреннее построение больных, на котором те, кто по какой-либо причине чувствовал себя неспособным к строевой, должны были переговорить с врачом. Не имевшие жалоб энергично принимались за застилание коек и уборку помещений. В семь часов они строились и маршировали на полигон. Утро обычно посвящалось тренировкам по бомбометанию, стрельбе из пулеметов и автоматических винтовок. Чуть после одиннадцати доубои отправлялись обратно в расположение к обеду. Тот, скорее всего, состоял из фасоли и вареной говядины или лосося, либо снова подавалось рагу или тушеная солонина с картофелем. Самыми распространенными овощами были картофель и консервированная кукуруза. В обед также мог входить пудинг, почти всегда рисовый, или консервированные фрукты. Иногда давали джем, ну а кофе и хлеб, разумеется, были в изобилии.

Во второй половине тренировочного периода домашний обед часто пропускали в пользу еды, приготовленной прямо на полигоне. Днем занятия возобновлялись чуть раньше двух. Стрельба из винтовок, строевая подготовка и штыковой бой обычно составляли программу на это время суток. Работа заканчивалась в четыре часа, а в пять тридцати подавался ужин, представлявший собой примерно то же самое блюдо, что и дневной обед. После ужина личное время солдата принадлежало почти целиком ему. Он мог слоняться вокруг ратуши и слушать армейский оркестр, исполняющий попурри из «Прекрасной студентки», «Принца из Пильзена» или любого другого из десятка комических опер, давно позабытых всеми, кроме военных капельмейстеров, либо отправиться в ИМХА (Y.M.C.A.), чтобы почитать, написать письма, сыграть в шашки или, пожалуй, в бильярд на манер того, что возможен на маленьком переносном столике. К девяти часам он должен был находиться в казарме и в постели, и ровно через минуту и тридцать секунд после девяти он уже крепко спал.

Часы тренировок становились все более насыщенными, если не более долгими, по мере приближения времени отправки американской армии на фронт. Каждый стремился проявить себя с лучшей стороны. Приходилось отрабатывать задачи в окопах, а также газовую и штыковую подготовку — ту сферу, в которой обучение немного отставало. Полезным также считалось дать солдатам некоторый опыт попадания под обстрел до того, как они услышат выстрелы врага, поэтому было решено устроить учебный бой, в ходе которого французы должны были открыть заградительный огонь над головами американских войск. Изначально планировалось, что доубои будут наступать под прикрытием этого заградительного огня, как в реальном бою, и штурмовать систему тренировочных окопов. Позже было решено, что рисковать возможными потерями не стоит, поскольку бойцы могут усвоить почти столько же, даже находясь в четырех-пятистах ярдах позади вала заградительного огня.

Бомбардировка началась с тридцати шести выстрелов в минуту и постепенно возросла до пятидесяти двух. Доубоям разрешили сесть и понаблюдать за представлением. Наши солдаты выглядели несколько бесчувственными, ибо ни один не выразил сожаления по поводу разрушения Гинденбурга, Людендорфа и Макензена, хотя они провели немало счастливых полудней под палящим солнцем, возводя эту сложную систему окопов. Никого из бойцов также не смущали непривычные свистящие звуки над головой. Все доубои были в стальных кашках, но двое получили легкие ранения от мелких осколков снарядов, разорвавшихся с недолетом. В обоих случаях пострадавшие несколько снизили защитные свойства своих касок, усевшись на них. Когда первоначальный интерес к зрелищу угас, многие продемонстрировали способность смачно вздремнуть вопреки перебранке тяжелых орудий. Морпехи, например, промаршировали восемь миль после подъема в 3:30 утра, и хотя корпус морской пехоты отличается исключительной выносливостью, некоторые решили наверстать упущенный сон. Треск французских «семидесятипяток» казался этим парням не более чем шумом дождя по крыше, стоило им найти достаточное укрытие, чтобы поспать незамеченными.

Счастливее всех оказались те солдаты, что расположились в полосе леса, примыкавшей к большой лугу. Здесь доубои баловались стрельбой по собственной инициативе, когда поблизости не было офицеров. Внезапно затихшая канонада позволила мне расслышать чей-то голос: «Валяй всё!», после чего на дне стальной каски загремели игральные кости.

В разгар бомбардировки над полем парил огромный ястреб, летевший прямо по курсу сотен снарядов. Он безмятежно кружил в вышине, несмотря на проносившиеся мимо с воплем штукенции, а затем презрительно повернул и очень медленно улетел. Возможно, он был разочарован тем, что это всего лишь учебный бой.

Разумеется, некоторым офицерам довелось увидеть настоящие боевые действия. Многие совершали поездки на французский фронт, а кое-кто даже выпустил несколько снарядов по немецким позициям просто ради хорошего примера. Американские офицеры в качестве почетных гостей присутствовали на всех летних французских наступлениях. Бригадный генерал Джордж Дункан и подполковник Кэмпбелл Кинг были отмечены французской армией орденом Военный крест после того, как провели несколько захватывающих часов под Верденом. Награды, конечно, носили в основном комплиментарный характер, однако американские офицеры увидели массу экшена. По словам французских офицеров, генерал Дункан находился на передовом наблюдательном пункте, когда немцы засекли его и открыли ураганный огонь. Один осколок угодил генералу в фуражку, и командовавший там полковник посоветовал ему отойти на более безопасную точку обзора. Дункан ответил, что это первое шоу в его жизни и он не намерен добровольно расставаться со своим местом в первом ряду, если может этого избежать.

Подполковник Кинг навещал перевязочные пункты первой помощи под сильным огнем и ободрял раненых словами поддержки на ломаном французском. Накануне атаки его блиндаж залило ядовитыми парами немецких газовых снарядов, но он проснулся вовремя, чтобы поднять двух товарищей, которые успели надеть противогазы и избежать увечий. Другому американскому офицеру, чье имя мы оставим неназванным, было трудно отсиживаться в роли зрителя, когда вокруг столько всего происходило. Он был бригадным генералом, но это было его первое знакомство с войной в больших масштабах. Французское наступление так сильно возбудило его энтузиазм, что он сказал другому американскому офицеру: «Нас сейчас никто не видит, давай подкрадемся вон туда вперед и бросим пару бомб». Второй офицер, бывший всего лишь капитаном, напомнил ему о его звании.

«Ничего не поделаешь, — сказал генералиссимус, — я просто обязан попытаться забросать бомбами пару швабов». На мгновение о дисциплине забыли, так как капитан физической силой удержал генерала от продвижения вперед с целью размять руку.

Британцы теперь, судя по всему, способны сполна воздать немцам за газы, однако это превосходство пришло лишь к концу года. Американские офицеры, побывавшие на фронте, вернулись с глубоким уважением к немецкому газу и, по сути, к любому газу вообще. Это чувство нашло отражение в тщательной подготовке, которую бойцы проходили в отношении газов и противогазов. Все начиналось с лекций ротных командиров, в которых ядовитым парам уж точно не рисовали в оптимистичных тонах. Затем следовали долгие тренировки по надеванию противогаза в три счета и задержке дыхания при подгонке. Использованное устройство отдаленно напоминало маску кетчера, что несколько упрощало задачу. Солдаты повсюду таскали с собой противогазы и выработали огромную скорость в укрытии. Добросовестные офицеры изводили подчиненных криками «газовая атака» в самые неожиданные моменты — например, когда те брились, ели или спали. В конце концов доубоев действительно пропустили сквозь газ.

В каждой деревне были построены большие герметичные подвалы, где и проводились испытания. На самом деле газ представлял собой разновидность слезоточивого газа, призванного раздражать глаза и нос и, возможно, вызывать слепоту на несколько часов. Он не причинил бы перманентного вреда, даже если бы противогаз был подогнан неправильно. Относительная безвредность испытательного пара держалась в секрете. Спускаясь по ступенькам, мужчины думали, что один глоток воздуха в подвале станет смертельным, а потому относились к каждой лямке с максимальной тщательностью, следя за тем, чтобы она была на своем месте. Большинство из них утром перед испытанием побрились аж дважды, чтобы маска плотно прилегала к лицу.

Первым внутрь отправился капитан, и когда он вышел обратно — очевидно живой и на вид здоровый, доубои были готовы рискнуть. Молодой солдат из второй партии посетителей газовой камеры принял байки об ужасах паров слишком близко к сердцу. Пробыв в подземном своде всего минуту, он запаниковал, и его пришлось выводить в полуобморочном и дрожащем состоянии.

— В чем дело? — спросил его офицер. — Боитесь?

— Так точно, сэр, — честно ответил парень. — Но я хочу попробовать еще раз, — тут же добавил он. И ведь попробовал. Более того, он остался внутри на дополнительный срок в качестве самодисциплины для собственной души. Выбравшись наружу, он прислонился к забору и его стошнило, но он ликовал, ибо доказал самому себе, что его второе дыхание мужества сильнее нервов и желудка.

По мере того как полдень клонился к вечеру, поход сквозь газовую камеру стал скорее забавой, чем приключением, и каждую партию перед входом встречали репликами вроде: «Не забивай голову прощаниями, Снути! Просто верни мне те два бакса, что ты торчишь мне, до того как отбросишь коньки».

— И кто вообще придумал эту газовую хрень? — спросил толстый солдат, сидя в удушливом своде, отдуваясь и потея. — Немцы, — ответили ему.

— Ну, — тяжело выдохнул он, — я им за это задам перцу.

Была и другая практика, казавшаяся менее воинственной. Особое внимание уделялось сигнализации, и люди на холмах стояли и махали друг другу руками от рассвета до заката. В один ясный день я стоял рядом с экспертом, который испытывал на прочность лимиты выносливости солдата на холме по другую сторону долины. Офицер заставлял маленькие флажки кружиться в воздухе, словно праздничные гирлянды на броненосце. Он окинул взглядом мирную сельскую местность и повсюду углядел военные опасности. Газовая атака, которую предвещали его флажки, показалась мне не более чем пылью, поднятой проходящим армейским грузовиком. Он сигнализировал о приближении танков, но те мычали при движении, а аэропланы, о которых он вещал точками и тире, каркали самым отчетливым образом. Одним взмахом запястья он вызывал батарею, а другим отправлял ее обратно. Был тут и выразительный взмах, и водоворот цветов, и в ответ на сигнал мифическая пехота роем шла на штурм теоретических окопов, атакуя призрачных солдат. Задача принимающего солдата осложнялась тем, что офицер то и дело разбавлял военные сообщения фразами вроде «Сегодня на Поло-Граундс двойной бейсбольный матч» или «Пожалуйста, передайте печенье». Но солдат считывал их все безошибочно. Печенье давалось ему так же легко, как и пули.

Бойцов также проверяли на способность передавать устные сообщения. Результатом этой тренировки стало появление нескольких новых погонщиков мулов. Тестовое сообщение звучало так: «Майор Бланк передает привет капитану Безымянному и приказывает ему перебросить роту L на полмили на восток и поддержать роту K в атаке». Выдав это сообщение, офицер перемещался на вершину холма, чтобы принять его. У первого же подошедшего солдата возникли трудности с передачей, поскольку английский язык казался ему более чуждым, чем итальянский. Впрочем, суть он передал верно, за исключением того, что увеличил расстояние до полутора миль. Следующие трое доставили сообщение безупречно, но затем к нам приковылял запыхавшийся крупный солдат, буквально лопавшийся от возбуждения, и воскликнул: «Майор говорит, он надеется, что вы чувствуете себя хорошо, и пожалуйста, отведите свою роту на милю на восток и атакуйте роту K». Имена таких нерадивых вестников брались на заметку, дабы они не натворили бед в бою.

Предосторожности против иного источника ошибок принимались путем отправки американских офицеров на обучение французских частей. Некоторые не испытывали проблем с отдачей команд, понятных пуалю, но кое у кого наблюдался сильнейший сценический испуг.

«Я чуть не уничтожил французский батальон, — признался один молодой выпускник Вест-Пойнта. — Я отлично их сорвал с места командой „avance“, и они рванули с бешеным темпом. Я заметил, что прямо перед нами обрыв, и лихорадочно начал соображать, как по-французски будет „стоп“. Вспомнить не смог, а выбегать вперед и махать руками, сигнализируя им, мне не хотелось, так что мы просто продолжали маршировать прямо к обрыву. У них был приказ, и они перли дальше. Дело начало казаться так, будто мы все сейчас шарахнемся со скалы просто ради удовлетворения их и моего тщеславия, но на выручку пришел французский лейтенант с криком „a gauche en quatre!“. Я этого приказа не знал, но в дураках все равно оказался я. С командой „стоп“ я бы справился запросто, ведь позже выяснилось, что по-французски это „halte“, а звучит почти так же».

Как французы, так и британцы помогали в финальной шлифовке доубоев, отправлявшихся в окопы. В лагерь прибыли английский майор и три сержанта для обучения штыковому бою. Они привнесли с собой здоровую порцию нелицеприятной критики. Майор заявил молодым офицерам, учившимся в учебной школе, что ему требуется вырыть окоп. Он указал им нужную длину и глубину, а также время, к которому все должно быть готово. В назначенный час работа оказалась не выполнена. «О боже, знаете ли, это чертовски скверно!» — воскликнул рослый англичанин. Руководивший процессом американский офицер слегка опешил. Французы всегда старались формулировать неблагоприятную критику в любезных выражениях, и порой жалость к самолюбию была незаметна. Столь прямо выраженный выговор так удивил американца, что он принялся оправдывать своих людей. Он объяснил, что почва, в которой они копали, изобилует камнями. Британский майор оборвал его на полуслове.

«Хватит оправданий, — сказал он, — это была паршивая работа, и вы сами это знаете».

Как ни странно, американская армия отлично сработалась с этим конкретным инструктором, а он, со своей стороны, отзывался о способностях американцев после оценки их в тренировках с высочайшей похвалой. Ему удавалось лучше французов вбивать американцам в головы необходимость визуализировать реальные боевые условия во время учений.

«Никогда не позволяйте своим людям помнить, что они колют манекены, — говорил приезжий майор американскому офицеру. — Заставьте их думать, что соломенные чучела — это немцы. Это возможно даже без использования манекенов. Смотрите на меня».

Последовала поразительная демонстрация. Майор велел позвать маленького сержанта-лондонца. «Ну, — сказал он, — вот эта моя палка с шишкой на конце — это немец. Покажи этим американцам, как ты на него попрешь».

Маленький сержант проявил незаурядную резвость в рубке штыком по концу палки, но крупный майор остался недоволен. «Помни, — говорил он, — это немец», — и время от времени неожиданно добавлял: «Берегись, парень — он прет на тебя!»

И постепенно намек начал приносить плоды. Маленький человечек провел на линии два года, и было легко заметить, как он мало-помалу начинает воспринимать палку с матерчатой шишкой как противника-боша. Его уколы становились все яростнее. Острие его штыка снова и снова впивалось в матерчатый набалдашник. Он дрожал от ярости, играя в военную игру. Когда он наконец бросился на палку и выбил ее из рук майора, офицер скомандовал „стоп“.

«Вот так, — сказал он американцам. — Если ваши люди должны хорошо тренироваться, вы обязаны заставить их поверить в реальность происходящего, и вы можете это сделать».

Британцы привнесли в американскую подготовку массу живости, поскольку умели пробуждать соревновательный дух. Они превращали в игру даже самую рутинную муштру, и штыковали ли солдаты чучела или стреляли по консервным банкам, маленькие британцы держали их в максимальном темпе, разжигая соперничество между различными подразделениями. Иногда сленг бывал немного озадачивающим. Морпехи, например, не совсем поняли, что имел в виду их инструктор по штыковому бою, когда крикнул: „А ну пошли, дредноуты, дайте им старый „камерад““.

Как ни странно, вторым специфическим навыком помимо штыкового боя, которому британцы обучили доубоев, была организованная рекреация. Так, британский сержант мог оторвать свое отделение от отработки самых мрачных элементов военной подготовки и заставить солдат бросаться мешочками с бобами или играть в чехарду. Игры в «царя горы», «красные ворота» и еще с десяток забав, в которые играют на улицах каждого американского города, использовались для расслабления солдат. Существовали и другие грубые контактные игры, в которых игроки усердно лупцевали друг друга по нейтральной части тела завязанными узлом полотенцами. Во всех этих играх упор делался на комичность.

«Вам это может показаться детским и глупым, — говорил майор, — но на фронте мы выяснили, что быстрее всего вернуть боевой дух потрепанного в сражениях полка можно, если взять людей сразу после их выхода из окопов и заставить играть в эти дурацкие игры, знакомые им с детских лет. Когда мы снова заставляем их смеяться, мы знаем, что заставили их забыть о бое».

По большей части это была не игра. Долгие утра и часы уходили на батальонные учения, в ходе которых доубои раз за разом захватывали позиции, носившие названия окопов Рузвельта, Тафта и Вильсона. Один генерал указал, что связь между Рузвельтом и Тафтом будет неизбежно затруднена, а между Рузвельтом и Вильсоном — практически невозможна. Доубои преодолевали эти трудности, наступая под прикрытием условного заградительного огня и швыряя боевые бомбы в окопы или поблизости от них.

Последним запланированным мероприятием тренировочного периода стали крупные полевые состязания, в которых отобранные роты соревновались в военных дисциплинах. Соревнования начались со стрельбы из винтовок и прошли через штыковой бой, ручные гранаты, автоматические винтовки и пулеметы, завершившись рытьем окопов. Предполагалось, что это будет наименее захватывающим зрелищем, однако две роты подошли к последнему состязанию с равным счетом очков за трофей. На кону стояли честь, большой серебряный кубок и всё прочее, и солдаты не могли бы трудиться усерднее, будь они под немецким артобстрелом. Сторонники обеих сторон толпились рядом, выкрикивая слова поддержки своим друзьям и отвешивая крепкие колкости в адрес противника. Тут же звучали организованные кричалки и песни, а пара оркестров гремела маршами, пока участники лежали ничком и кромсали твердую почву. Один оркестр играл песню «Не пойдете ли вы со мной на вальс?», в то время как другой отдавал предпочтение «Милой Рози О’Грейди». Ни то, ни другое не казалось особенно уместным, впрочем, чувства уместности недоставало и третьему оркестру, сыгравшему «Дорогую», пока солдаты кололи ненастоящих бошей в состязании по штыковому бою.

Чемпионы лопаты и кирки стряхнули грязь с мундиров и выстроились за призом, представлявшим собой большую серебряную салатницу. Мастера штыкового боя получили сахарницу, а еще были кружки, наручные часы, простые часы и всякая всячина от командира, генерала Сиберта и генерала Кастельно. Едва призы были вручены, как пришла весть о том, что «Уайт Сокс» выиграли первую игру мировой серии у «Гигантов», и после этого раздались новые возгласы ликования. Победившая рота возвращалась в лагерь на огромном грузовике, громко и слаженно возвещая туземцам: «Мы на стиле, все четыре, все четыре».

Немцы внесли свой вклад в виде постдипломного этапа обучения, которого не было в программе. Незадолго до отправки войск на фронт в городе в пределах маршевого броска от американской зоны обучения был сбит цеппелин. Огромный аэростат не мог быть размещен удачнее, если бы его посадку режиссировал зазывала из Кони-Айленда. Он приземлился на двух холмах прямо у дороги, и зеваки валили за милю вокруг, чтобы посмотреть на монстра. Первые прибывшие пожиналі богатый урожай сувениров. «Мне оставалось отвинтить всего три винта, и рулевое колесо было бы моим, если бы не подоспел французский солдат и не остановил меня», — жаловался американский корреспондент.

Егеря ушли обратно на передовую до того, как американцы выдвинулись на фронт. Уход егерей вызвал искреннее сожаление, поскольку помимо глубокого уважения к их боевым навыкам, американские офицеры и солдаты питали теплые личные чувства к войскам, обучившим их первым азам современного военного искусства. Во всех лагерях проходили церемонии в честь солдат, которые оставляли муштру, учебные атаки и показательные бои, чтобы вернуться туда, где требовались ударные войска.

«Когда вы увидите нас когда-нибудь позже, — сказал один американский офицер, — мы надеемся заставить вас гордиться вашими учениками».

Хотя французы уже дали американцам все необходимые основы, они потратили свои последние часы на то, чтобы поделиться некоторыми тонкими деталями и дать детальное описание тех условий, с которыми те могли столкнуться на фронте.

«Когда вы подниметесь туда, — сказал французский офицер, — солдаты, которых вы идете сменять, скажут, что вы опоздали. Они скажут, что ждали очень долго, и уйдут очень быстро. Мы всегда замечаем, когда приходим, что войска в траншее ждали очень долго, и они неизменно уходят очень быстро».

Пока стойкие французы маршировали прочь, их возгласы «bonne chance» смешивались со столь же сердечными криками «good luck».

ГЛАВА XIX. АМЕРИКАНСКАЯ АРМИЯ МАРШИРУЕТ В ТРАНШЕИ

Главный пресс-офицер сообщил нам, что мы сможем провести первую ночь в траншеях вместе с американской армией. Нас было восемь корреспондентов, и мы с звоном катили на фронт, повесив на шею противогазы и стальные каски и засунув в карманы консервы. Было уже сумерки, когда мы покинули ——. Вскоре мы стали отчетливо слышать орудия, а деревни, через которые мы проезжали, несли следы артобстрелов. Передовая все еще находилась в нескольких милях впереди нас, но мы оставили машины на площади большой деревни и дальше пошли пешком. Мы продвинулись не дальше чем чуть за пределы городка. Американский офицер стоял у подножия старого указателя, на котором было указано расстояние до Меца, но не трудности пути. Он поинтересовался, какова наша цель, и когда мы ответили, что собираемся провести первую ночь в траншеях с американской армией, он и слышать об этом не захотел.

«Там наверх и без газетчиков хлопот хватит», — заявил он.

Это был нервный человек, этот майор. Время от времени он поглядывал на часы. Когда он посмотрел на них в четвертый раз за две минуты, он посчитал, что мы заслуживаем объяснения.

«Я немного нервничаю, — сказал он, — потому что боши сегодня ведут себя подозрительно тихо. Я нахожусь здесь, осматриваюсь уже почти неделю, и каждую ночь немцы вели какой-нибудь обстрел». Он снова посмотрел на часы. «Первая рота моего батальона сейчас, должно быть, заходит туда». Он постоял и прислушался секунд шесть-семь, но не раздавалось ни звука. «Интересно, что эти немцы затевают? — продолжил он. — Мне это не нравится. Хоть бы они постреляли немного. Все это сейчас выглядит как-то неестественно».

Мы повернули обратно к городу и оставили майора на его посту, все еще вслушивавшегося в какие-то звуки сверху. Вскоре мы услышали шум, но он доносился с противоположной стороны. Шли солдаты. Дорога делала изгиб там, где она выпрямлялась на последних двух милях перед траншеями. Было так темно, что мы не могли разглядеть людей, пока они не подошли почти вплотную к нам. Американцы маршировали на фронт. Французы и британцы провели для них инструктаж, и теперь они были готовы узнать на собственном опыте, чему именно их могут научить немцы.

Ночь была густой, как грязь. Казалось, темнота смыкалась за каждой колонной проходивших людей. Отсутствовал даже привычный маршевый ритм. Грязь сделала свое дело. Пехотинцы с радостью бы запели, если бы могли. Снаряды были бы не намного хуже этой тишины. Один солдат все же затянул тихонько: «Топ, топ, топ, ребята маршируют». Какой-то офицер прикрикнул: «Прекратите этот шум». Никакого топанья на той дороге не было. Ноги шлепали: хлюп, хлюп, хлюп. Слышался также шум ветра. Он тоже не добавлял оптимизма, так как усиливался и начинал заунывно подвывать. Казалось, он хватывает темноту и сгребает ее сугробами к маскировочным сетям, тянущимся вдоль дороги.

В том месте, где дорога поворачивала, стояло кафе, а через дорогу от него — армейский кинематограф. Дверь кафе была распахнута, и широкий сноп света падал на дорогу. Пехотинцам приходилось проходить через этот световой поток, и было почти невозможно не повернуться хоть немного и не заглянуть внутрь. Там можно было получить красного и белого вина по первому требованию, а за определенную плату — и омлет. Официантку звали Мари, но они звали ее Маделон. Ей было восемнадцать, у нее были черные волосы с красными лентами. Она даже немного говорила по-английски, но никто не подходил к двери кафе, чтобы посмотреть на проходящих солдат. За три года мимо дверей этого кафе прошло немало людей.

Картину с дороги разглядеть было нельзя, но был слышен гул аппарата, заставлявшего кадры двигаться. Вскоре мы подошли к двери и заглянули внутрь. Зал был набит французскими солдатами, вернувшимися с фронта на отдых. Американские войска впервые шли в траншеи. Наша небольшая группа гражданских проехала тысячи миль, чтобы увидеть это зрелище, но пуалю не останавливались, чтобы посмотреть на марширующих людей. Они платили свои 10 сантимов и шли в кино. В тот вечер у них шел американский вестерн, и французские солдаты, которые еще вчера лицом к лицу сталкивались с немцами — под обстрелом, газовыми атаками и налетами аэропланов, — были в восторге от того, как индейцы гоняются за ковбоями по полотну экрана. Вскоре стало еще интереснее, потому что на экране появилась американская кавалерия, а во главе кавалькады скакал лейтенант Уоллес Кирк. Злодей распустил слух, что тот трус, но в этом не было ни слова правды. Пуалю поняли это до окончания фильма, как и индейцы.

Тем временем пехотинцы шли мимо так же безмолвно, как солдаты на экране, ведь это был не кинотеатр, где звуки горна и ружейная стрельба синхронизировались с развитием сюжета на экране. В какой-то момент фильма раздался пушечный грохот, но он пришелся как раз на то время, когда оркестр должен был исполнять «Сердца и цветы» для сцены объяснения в любви в саду. Разумеется, это были немецкие пушки, и стреляли они с присущим немцам пренебрежением к искусству.

Наверное, людям, маршировавшим в окопы, понравилась бы сцена возвращения кавалерии домой, когда лейтенант Уоллес Кирк посрамил злодея, который на самом деле носил звание майора американской армии. Впрочем, пехотинцы могли бы раскусить в нем злодея с самого начала из-за его никуда не годного умения отдавать честь. Режиссеру стоило бы сделать ему по этому поводу замечание.

Марширующие солдаты бросали взгляды на кинотеатр, проходя мимо, но заговорил только один. Он произнес: «Черт возьми, как бы мне хотелось узнать наверняка, удастся ли мне еще хоть раз сходить в кино».

Они прошли еще пару сотен ярдов без единого слова, а затем какой-то солдат, больше не выдержавший тишины, крикнул: «Ух ты! Ух ты!» Было слишком темно для проведения расследований и слишком близко к линии фронта, чтобы делать замечания вслух так, чтобы они возымели эффект, поэтому ближайший офицер просто бросил сердитый взгляд в общую сторону нарушителя. Чуть дальше солдаты обнаружили, что дорога то тут, то там испещрена воронками от снарядов. Тогда они начали понимать всю важность тишины, поскольку знали, что туда, куда снаряд уже падал однажды, он может залететь снова. Идти приходилось осторожно, так как дорога в каждой низине была покрыта водой, а воронку невозможно было заметить, пока не наступишь в нее. Тем не менее им удавалось обходить глубокие ямы и перепрыгивать через большинство луж.

То есть пехота удачно обходила. Позднее тем же вечером один ездовой сообщил, что загнал своих четырех мулов в воронку от снаряда и сломал заднюю ось своей повозки.

«Почему ты не выслал вперед человека присматривать за воронками?» — спросил офицер.

«Так выслал, — ответил солдат. — Он первый туда и свалился».

Вскоре марширующие люди подошли к началу системы траншей, и они были рады ощутить стены по обе стороны от себя. Однако никакой давки из-за того, чтобы первыми забраться внутрь, не наблюдалось, и даже майор батальона уже забыл имя первого солдата, ступившего в французские окопы. Около двадцати или тридцати человек претендовали на эту честь, но установить истину с исторической точностью будет непросто. Фермерский парень с Среднего Запада, рыжий ирландец или немецкого происхождения американец подошли бы к обстоятельствам лучше всего, но все это дело выбора. Пока американцы заходили, французы уходили маршем.

Траншея во время смены войск — не лучший район для проявлений чувств, но кое-кто из пуалю останавливался, чтобы пожать руки американцам. Ходили слухи, что парочку пехотинцев даже поцеловали, но подтвердить эти сообщения мне не удалось. Вероятно, это неправда, потому что такое не забывают на уровне роты.

Хотя траншеи в большинстве своем находились далеко от немецких позиций, шума хватало, чтобы привлечь внимание по ту сторону. Немцы, судя по всему, не понимали, что происходит, но им хотелось это выяснить, и они запустили несколько осветительных ракет. Это те снаряды, при взрыве которых раскрывается яркий свет, подвешенный на маленьком шелковом парашюте. Эти парашюты висели в воздухе по несколько минут и ярко освещали Ничейную землю. Сохранять абсолютную тишину среди американцев в тот момент было невозможно. Некоторые произносили «О!» а другие восклицали «А!» на манер толпы на праздничном фейерверке.

Подобные шуточки помогали солдатам почувствовать себя как дома. И действительно, траншеи не казались им совершенно незнакомыми после всех дней и ночей, проведенных на учебных позициях в тыловом лагере. Впрочем, люди немного нервничали и срывали напряжение, выкуривая сигарету за сигаретой. Огонь они прятали под касками. Час спустя взлетела зеленая ракета, и все солдаты в американских окопах надели противогазы. Их неделями натаскивали надевать их на скорость, и зеленая ракета была условным сигналом воздушной тревоги перед атакой. Вскоре из траншей поступило сообщение, что противогазы не нужны. Никакой атаки не было. Ракета прилетела со стороны немецких окопов. На всем протяжении короткой линии траншей снова стало тихо, если не считать редких ружейных выстрелов. Ветер сильно шумел в зарослях бурьяна сразу за колючей проволокой, и некоторым ребятам это казалось шорохом немцев. Стало яснее, и зоркий человек уже мог разглядеть колья заграждений. Они выглядели довольно зловеще.

«Я смотрел на один из таких колов, — рассказывал мне пехотинец, — и все смотрел да смотрел, как вдруг у него выросли плечи и каска, и я влупил по нему».

В ту ночь от той же зрительной иллюзии пострадали и другие, но отдадим им должное: когда через несколько дней рабочая партия обследовала проволоку, они обнаружили несколько колышков, буквально насквозь изрешеченных пулями.

ГЛАВА XX. ТРАНШЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Орудие для первого выстрела в войне для американской армии притащили на позиции вручную. Об этом нам рассказал лейтенант, командовавший батареей. Он стоял на вершине орудийного окопа, а та самая историческая «семидесятипятимиллиметровка» и несколько других время от времени использовались для новых выстрелов по немецким позициям. Из-за этого ему приходилось то и дело прерывать свой рассказ об истории, чтобы творить ее дальше.

«Я поставил вопрос перед своими людьми так: лошадей придется немного подождать, и если мы хотим быть уверены, что сделаем первый выстрел, будет отличной идеей дотащить орудие на позицию самим, — рассказывал лейтенант. — Мы немного поговорили, и каждый горел желанием, чтобы именно наша батарея произвела первый выстрел, так что мы решили довести дело до конца и не ждать лошадей. Мы притащили пушку ночью, и скажу вам, последние полторы мили потребовали изрядного напряжения. Извините на секунду...» Он наклонился к дворику орудия и принялся выкрикивать цифры. Он делал это быстро и отрывисто, как сигналы в американском футболе, и выглядел в точности как квотербек в стальной каске на голове, которая вполне сошла бы за кожаный шлем. В нем ощущалось какое-то рвение, словно мяч находился на пятиярдовой отметке, до конца игры оставалась всего минута. Это сквозило во всех его манерах. Все, что он говорил, звучало вполне профессионально. Выпалив череду цифр, он крикнул «следите за уровнем» и продолжил свой рассказ.

«Мы произвели первый выстрел ровно в двадцать семь минут седьмого утра, — сообщил он. — Это был шрапнельный снаряд». Он снова повернулся к расчетам. «К бою!» — крикнул он вниз людям в окопе. — «Можете пока не затыкать пальцами уши», — обратился он к нам.

«Когда мы прибыли на фронт, было довольно туманно, и поначалу мы думали, что придется просто палить в примерном направлении немцев без какой-либо корректировки. Но вдруг туман рассеялся, и прямо отсюда мы увидели кучку немцев, которые чинили свою колючую проволоку. Я угостил их шрапнелью, и они разбежались по блиндажам, как луговые собачки. Это было великолепно!»

Лейтенант улыбнулся при воспоминании об этом приключении. Для него это значило ровно столько же, сколько шестидесятиъярдовый проход в матче с Принстоном или тачдаун против Йеля. Ему посчастливилось по-прежнему ловить кайф от войны, который не имел ничего общего с холодным ветром, дующим с Ничейной земли. Мгновение спустя он снова ухмыльнулся, резко скомандовал «Огонь!», и грохот орудия у нас под ногами грянул быстрее, чем мы успели засунуть пальцы в уши.

Теперь пушка заслужила отдых, и мы спустились, чтобы осмотреть ее. Артиллеристы вывели мелом имя на лафете, и мы узнали, что эта «семидесятипятимиллиметровка», сделавшая первый выстрел по немцам, называлась Хайни. Нам захотелось узнать имя человека, который произвел этот первый выстрел. Наша совесть была нечиста из-за этого. Это был наш первый день на позициях артиллерии в американском секторе, а сами солдаты находились здесь уже два дня. Были свои неудобства в том, чтобы писать военную корреспонденцию на расстоянии, как мы были вынуждены делать до сих пор. Мы, конечно, слышали, что был произведен первый выстрел, и это заставляло «реконструировать» историю, как выражается современный журналист, когда пишет о том, чего не видел. Разумеется, каждый на родине хотел бы знать, кто сделал первый выстрел. Цензура не позволяла использовать имя, но мы не могли винить за это цензоров, потому что, когда мы писали репортажи, мы не знали ни его имени, ни чего-либо о нем. Почти единогласно корреспонденты решили, что человек, сделавший первый выстрел, просто обязан быть рыжим ирландцем. Именно так и ушло сообщение по кабелю. Теперь нам хотелось выяснить, так ли это на самом деле.

Лейтенант назвал нам имя, но это не разрешило вопрос. Имя оказалось довольно нейтральным, и офицер вызвался нам помочь. Он подвел нашу группу к входу в другой блиндаж и крикнул вниз: «Сержант ——, тут журналисты хотят узнать, ирландец ли вы».

Из блиндажа немедленно донесся топот, и оттуда бегом выскочил артиллерист. «Никак нет», — ответил он.

«Разве у вас нет отца или матери ирландцев, или никто из ваших родных не ирландец?» — с надеждой спросил один из корреспондентов. Он придерживался версии с рыжим ирландцем и пока не был готов сдаваться. «Ни единого человека, — отрезал сержант, — во мне нет ни капли ирландской крови. Я родом из Саут-Бенда, штат Индиана».

Наша группа довольно разочарованно отошла от артиллериста. То есть все, кроме оптимистично настроенного корреспондента. «Он все-таки ирландец», — заявил он. Мы набросились на оптимиста.

«Разве ты не слышал, как он сказал, что он не ирландец?» — закричали мы.

«Ой, да бросьте, — ответил оптимист, — вы же не думали, что он в этом признается. Они никогда не признаются».

«Слушайте, — поинтересовался другой репортер, — кто-нибудь обратил внимание на цвет волос сержанта?»

Я обратил, но промолчал. Разочарований на сегодня было уже достаточно. Они были черными с небольшими прядями седины на висках.

Лейтенант отвел нас к себе в блиндаж, и мы попытались выбить из него материал для заметок. Один парень из вечерней газеты тут же испортил нам все шансы.

«Полагаю, — произнес он, — вы сказали небольшую речь своим людям перед тем, как они сделали этот первый выстрел?»

Молодой лейтенант мгновенно приобрел чисто профессиональный вид. Его охватил внезапный страх, что его манеры или молодость заставили нас нарисовать его образ романтическим героем.

«С какой стати мне было произносить речь?» — холодно осведомился он.

«Ну, — сказал репортер, — мне кажется, вам захотелось бы что-то сказать. Вы собирались произвести первый выстрел в этой войне, и более того, вы собирались сделать первый выстрел на поражение, который американская армия когда-либо производила в Европе. Конечно, я не имел в виду полноценную речь, но вы же должны были что-то сказать».

«Нет, — ответил офицер, — я просто дал им прицел, а затем скомандовал „к бою“, а потом „огонь“. Все было точно так же, как сегодня днем. Мы всё сделали по уставу».

«В армии подобные вещи — всего лишь часть повседневной работы», — добавил лейтенант, попытавшись придать себе вид глубоко искушенного в военных делах человека, словно это была как минимум его двадцатая кампания.

И все же мне кажется, что если бы мы услышали, как наш молодой квотербек отдает приказ в двадцать семь минут седьмого тем туманным утром, в его голосе при слове «огонь» прозвучало бы что-то такое, что выдало бы его с головой. Думается мне, для этого первого выстрела команда прозвучала чуть резче, чуть быстрее и чуть громче, чем когда он скомандует «огонь» на тысячу десятом выстреле.

К этому моменту артиллеристы решили, что на сегодня хватит, и мы направились к траншеям. Нам предстояло пересечь обширное открытое пространство, которое в этот конкретный день продувалось всеми ветрами и было залито дождем. Время от времени кто-нибудь проваливался в воронку от снаряда, поскольку луг был изрыт вдоль и поперек, хотя никаких видимых целей для стрельбы вроде бы не наблюдалось. В целом сектор, выбранный для размещения первых американцев в окопах, вполне можно было назвать спокойным фронтом. Перестрелки велись ежедневно, но многие участки оставались неуязвимыми. Некоторые деревни в тылу французских позиций не подвергались обстрелу почти год, хотя находились в зоне досягаемости полевой артиллерии, и французы в ответ тоже не стреляли по деревням на немецкой стороне. Это происходило по молчаливому соглашению. Обе стороны удерживали позиции в этой части страны малыми силами и предпочитали сидеть тихо, не создавая лишних проблем.

Обстановка оживилась после прибытия американцев, поскольку немцы быстро выяснили, что им противостоят новые войска, и захотели идентифицировать подразделения. Некоторое усиление активности объяснялось также тем, что американские артиллеристы стремились получить практику и стреляли гораздо больше французов. Более того, один американский офицер получил нахлобучку от вышестоящего командования за то, что открыл огонь по немецкой деревне, которая до этого оставалась неприкосновенной. Это было ошибкой, так как немцы немедленно ответили обстрелом французской деревни, и гражданскому населению пришлось эвакуироваться. Более года они жили вблизи линии фронта в сравнительной безопасности. В ночь, когда американские войска вошли в траншеи, в деревне менее чем в миле от одного из штабов нашего батальона родился ребенок. Генерал-майор Сиберт стал ее крестным отцом, и девочку окрестили Юнис в честь Соединенных Штатов (Les Etats Unis).

Артиллерийская активность еще не успела возрасти в день нашего визита. Ни один немецкий снаряд не упал рядом с нами, когда мы пересекали луг, но по прибытии в штаб батальона находившийся там майор с гордостью указал на немецкий снаряд, приземлившийся прямо на крышу его кухни тем же утром. Дождь сослужил ему хорошую службу: снаряд вместе с осколками просто увяз в грунте. Сам он, казалось, не оценил по достоинству капризы погоды. «Вся Галлия, — изрек он, — делится на три части, и две из них — это вода».

И все же в траншеях оказалось суше, чем вне их. Их полы были выстланы досками, а стены хорошо укреплены. Для окопов это были неплохие условия, хотя, конечно, похвастать особо нечем. Мы были первыми журналистами, проникшими в американские траншеи, поэтому нам непременно хотелось увидеть первую линию, несмотря на сгущавшиеся сумерки. Мы петляли по ходам сообщения битыми ярдами, и некоторым из нас идти было тяжело, поскольку французы строили эти окопы из расчета на невысоких людей. Приходилось передвигаться в полуприсяд, как индеец на тропе войны в кино. Таковы были инструкции, но возможно, мы проявляли излишнюю осторожность, так как за все время нашего пребывания на передовой не прозвучало ни единого вражеского выстрела. Немецкие позиции едва угадывались сквозь туман, и еще труднее было осознать всю угрозу в неопрятных складках грязи на другом краю луга. И тем не менее точка, с которой мы заглядывали на немецкую сторону, была именно тем выступом, где неделю спустя немцы совершили свой первый налет, захватив двенадцать человек пленными, убив троих и ранив пятерых.

Пехотинцы ни за что не отпустили бы нас, не показав все местные достопримечательности. Справа находилась яблоня. Сюда немцы ходили по понедельникам, средам и пятницам, а французы — по вторникам, четвергам и субботам, чтобы беспрепятственно собирать фрукты, если их набиралось не больше двух человек одновременно. Это было еще одно негласное соглашение на данном тихом фронте, поскольку дерево находилось в зоне уверенного ружейного огня. Один из пехотинцев по неведению нарушил этот обычай, пальнув по двум немцам, пришедшим за яблоками.

«Я сам люблю яблоки, — пояснил он, — и просто не мог спокойно лежать и смотреть, как этот круглолобый уносит их охапками».

Пивной ресторан Гинденбурга (Hindenburg Rathskeller) располагался слева от нашей траншеи, но сквозь пелену дождя угадывался лишь смутно. Это разбитое здание когда-то было крошечным придорожным кафе. Теперь по ночам патрули укрываются за его стенами и пытаются найти утешение в зале, где осталась лишь пара битых бутылок. Пуалю утверждают, что темными ночами призраки коньяка, бургундского и даже шампанского порхают туда-сюда сквозь разбитые окна, и удачливый солдат порой может ощутить по внутреннему теплу и покалыванию дух былого напитка. Иногда ночь в этом Ничейном кафе проводил немецкий патруль. Существовал своего рода обычай позволять той стороне, которая первой добиралась до кафе, занимать его на ночь, поскольку в темноте это была сильная оборонительная позиция. Накануне нашего визита американский патруль добрался до кафе и обнаружил, что немцы, находившиеся там накануне, прибили над разбитой дверью маленького кабачка табличку с надписью: «Пивной ресторан Гинденбурга». Молча и быстро один из пехотинцев затер карандашом это название и оставил свою собственную вывеску. Когда немцы пришли в следующий раз, они обнаружили, что ресторан Гинденбурга превратился в молочное кафе Балтимора (Baltimore Dairy Lunch).

В нескольких сотнях ярдов позади молочного кафе Балтимора стоял еще один разрушенный дом, и именно здесь американцы убили своего первого немца. Даже в ясные дни немцы группами не более чем по два человека иногда выходили из окопов к этому дому. Французы полагали, что у тех там установлен пулемет, однако тратить снаряды на группы из одного-двух человек не стоило, а поскольку дальность стрельбы составляла почти 1700 ярдов, немцы чувствовали себя в относительном укрытии от ружейного огня. В одно ясное утро двое пехотинцев заметили прогуливающегося по дороге немца и, поскольку их винтовки были снабжены телескопическими прицелами, захотели испытать удачу. Один из них был сержантом, а другой капралом.

«Это мой немец», — заявил сержант.

«Я заметил его первым», — возразил капрал, и тогда они договорились сосчитать до пяти, а затем выстрелить вместе. Один из них или оба попали в цель, потому что фриц рухнул на землю.

Когда мы вернулись во вторую линию, солдаты ужинали. Пища, поставляемая бойцам в траншеи, была горячей, вполне пригодной и в умеренных количествах достаточной. Кое-кто из солдат жаловался, что получает всего два приема пищи в день, но я выяснил, что рано утром полагается пайка кофе с хлебом, которую эти солдаты не считали за полноценный завтрак, достойный упоминания в качестве приема пищи. Это выдавали на рассвете, а затем следовали приемы пищи примерно в одиннадцать и в пять часов. Один из собеседников выглядел мрачным.

«Нам не дают почти ничего, кроме слама», — ответил он на мой вопрос о том, как кормят. Название звучало неаппетитно, пока я не выяснил, что «слам» — это рагу из говядины, картофеля, моркови и большого количества лука. Мы отведали его, и оно оказалось очень вкусным, хотя, пожалуй, на третий-четвертый день оно и впрямь может надоесть. Оно составляло основу армейской пайки в траншеях, поскольку обеспечивать бойцов на передовой большим разнообразием продуктов не представлялось возможным. Самая трагическая история, связанная с едой, которую нам довелось услышать, касалась роты, только приступившей к обеду, когда взвыла тревога газовой атаки. Солдат тщательно учили бросать все дела и надевать противогазы по этой тревоге. И вот их котелки полетели вниз, разбрызгивая слам по полу окопа, пока противогазы лихорадочно закреплялись на лицах. Пять минут спустя пришло известие, что тревога была ложной.

Перед уходом мы наблюдали за отправкой патруля. Пехотинцы охотно записывались в патрули, и офицеры, запрашивавшие добровольцев, неизменно тонули в просьбах желающих пойти. Один лейтенант был удивлен, когда к нему подошел крупный толстый повар и заявил, что не будет чувствовать себя счастливым, если ему не позволят совершить вылазку через Ничейную землю к немецкой проволоке. Когда офицер поинтересовался, почему тот так рвется в бой, повар ответил: «Ну понимаете, я пообещал девушке раздобыть к Рождеству немецкую каску и шинель, а времени у меня осталось не так уж много».