«Американские экспедиционные силы: С генералом Першингом и американскими войсками»

«Что он сказал?» — поинтересовалась группа пехотинцев у сержанта-шофера, стоявшего достаточно близко, чтобы слышать речь. «Я не все расслышал, — ответил сержант, — но звучало очень похоже на „задайте им перцу“».

Президент со свитой провели остаток полудня, инспектируя американские казармы. В одном сарае Пуанкаре настойчиво полез по приставной лестнице, чтобы рассмотреть помещение вблизи, и, пока он медленно и неловко карабкался вверх, мне пришло в голову, что президентская талия, бриджи и яхтсменская фуражка — все это символы того, что Франция даже во время войны оставалась гражданской демократией.

И все же приходится признать, что следующий штатский, которого мы увидели, выглядел воинственнее любого из солдат. Единственной военной детерминацией в обмундировании Жоржа Клемансо была пара кожаных краг, которые сидели не совсем ладно, но у него были такие глаза, брови и волевой подбородок, которые все вместе наводили на мысли о сварливости. Тогда он еще не был премьером и какое-то время находился в политической отставке, но он произвел на солдат большее впечатление, чем любой из наших гостей, потому что говорил по-английски. Клемансо увидел американских солдат 16 сентября 1917 года, но однажды он уже видел их раньше — в Ричмонде в 1864 году, когда Грант вошел в город. Клемансо тогда был школьным учителем в Америке. Старый француз наблюдал за сыновьями и внуками тех павших и ушедших бойцов и выразил надежду, что ему доверия снова увидеть американские войска, когда они будут маршировать по Берлину.

Пехотинцы, которых он увидел во Франции, не были закаленными ветеранами, прошагавшими мимо него по тем пыльным дорогам Виргинии много лет назад, но в их руках находилось новое оружие, способное переломить ход сражения при Булл-Ран и превратить победу при Геттисберге в бегство. Безусловно, Пикетт никогда бы не прорвался к позициям северян, будь у них такие пулеметы, с помощью которых новобранцы решетили мишени на радость высоким гостям, а бомбы, вздымавшие гальку до небес, могли бы заставить призадуматься даже Стоунволла Джексона.

В программе, устроенной для Клемансо, наряду с военными учениями нашлось место и спорту. Там были бега, перетягивание каната и боксерские поединки. В одном из них на французской земле пролилась американская кровь: средневес, для которого ход боя складывался неудачно, боднул противника головой и рассек ему лоб.

Я не застал Жоффра, когда он нанес визит в зону расположения армии и проводил смотр войск, но он оставил по себе ореол сказочности в нашей столовой, где ужинал с генералом Першингом. Это был ужин без репортеров, так что для нас он значил меньше, чем для Генриетты, которая прислуживала за ужином обоим генералам. Раньше с Генриеттой никогда ничего особенного не происходило. Она была похожа на Жанну д'Арк, но единственные голоса, которые ей доводилось слышать, кричали: «L'eau chaude, Henriette», или «Горячую воду», или «Œufs», или «Яйца». А если они требовались немедленно, подавать их нужно было «toute de suite».

Это Генриетта чистила сапоги, мыла посуду и подметала полы, а каждый вечер прислуживала крестьянам, разносчикам и репортерам. Однажды ей достался майор из резервного корпуса. Он числился по интендантскому ведомству. Но в тот исторический вечер она стояла по правую руку от генерала Жоффра и по левую — от генерала Першинга. Меня тогда не было на месте, и корреспонденты рассказывали мне обо всем перед ужином. Пока мы беседовали, она вошла в комнату с жареной телятиной, и я сказал: «Генриетта, мне говорят, что, пока я отсутствовал, вы прислуживали маршалу Жоффру и генералу Першингу».

Один из сидевших за столом сделал предостерегающий жест, но было поздно. Генриетта поставила горячую телятину остывать на столик для посуды и указала на стул у самого окна. Там сидел крупный мужчина из газетного синдиката, но она смотрела сквозь него и видела героя Марны. «Марешал Жофр ля», — произнесла Генриетта. Она повернулась к стулу поближе и, указывая на сжавшегося в комок представителя Chicago Tribune, пояснила: «Генерал Першинг иси».

Тогда один из мужчин встал из-за стола и принес телятину. Зашел разговор о жареном картофеле, но Генриетта осталась, чтобы рассказать мне о том историческом ужине. Она призналась, что поначалу очень нервничала. Волнения добавляло то обстоятельство, что генерал «Першинг» не притронулся к своим маринованным улькам. У марешала их было пятнадцать. Суп прошел отлично, рассказывала Генриетта, и генерал Першинг невероятно подбодрил ее своим отношением к баранине. Курица тоже имела успех. После курицы генералы подняли бокалы и встали. Генриетта заметила, что, когда марешал Жофр встал, он был «gros comme une maison».

Уходя из комнаты, марешал Жофр ущипнул ее за щеку, но след исчез раньше, чем она успела показать его поварихе. Тем не менее у Генриетты осталось кое-что на память о том, как она прислуживала генералам на знаменитом ужине. Она открыла новый медальон, который носила на шее, и вынула оттуда маленький кусочек золоченой бумаги. Она не позволила мне прикоснуться к нему, но, вглядевшись поближе, я увидел напечатанные на нем слова «Ромео и Джульетта».

«Это бумажное кольцо с сигары, которую Першинг выкурил за ужином», — пояснил один из корреспондентов. Генриетта спрятала сокровище обратно в медальон и вздохнула. «Je suis très contente», — произнесла она.

ГЛАВА IX ПИСЬМА ДОМОЙ

В британской армии ходит байка о солдате, который пробыл на фронте полтора года и при этом ни разу не написал домой. Об этом положении дел доложили его офицеру, который вызвал солдата и поинтересовался, неужели у того совсем нет родственников. Томми признался, что у него есть мать и тетушка.

«Я хочу, чтобы вы вернулись в казарму, — сказал капитан, — и оставались там, пока не напишете письмо. Затем принесите его мне».

Солдат отсутствовал два часа, после чего вернулся и протянул офицеру единственный лист писчей бумаги. Его записка гласила: «Дорогая мама — Эта война полнейшая дрянь. Передай тете. С любовью — Альфред».

В американской армии все было иначе. Пехотинцы писали семьям вплоть до двоюродных и троюродных братьев. Один солдат за один день передал своему лейтенанту на цензуру пятьдесят два письма. Казалось, людям едва ли требовалось напоминание, вывешенное на стене каждой хижины И.М.К.А.: «Не забудь написать маме сегодня». Разумеется, писали не всегда маме. Однажды днем я натолкнулся на пару лейтенантов, усердно трудившихся над огромной пачкой писем. Изначально предполагалось, что всю почту полка будет цензурировать капеллан, но выяснилось, что эта задача далеко превосходит возможности любого одиночки. Со временем эта работа стала отнимать львиную долю энергии у младших офицеров.

«Это, — произнес один из офицеров, — уже пятый солдат, который пишет, что „наши офицеры — храбрые, умные и добрые!“ Я знаю, что я храбр и умен, но я вовсе не такой чертовски добрый», — и он вырвал полстраницы излишне правдивого описания местности.

«У человека, чьи письма читаю я, — сказал второй офицер, — есть шутка. Он пишет: „Если я когда-нибудь вернусь домой, Статуе Свободы придется повернуться кругом, если она захочет увидеть меня снова“. В первый раз это было неплохо, но теперь я добрался до его десятого письма, а он все еще использует ее».

Выяснилось, что более пятидесяти процентов отправляемой домой почты составляют любовные письма. Тот факт, каково их подвергать цензуре, ничуть не ущемляет стиль авторов. Одно письмо было настолько пылким, что вызывало восхищение. «Этот мужчина пишет лучшее любовное письмо из всех, что я читал, — подняв голову, произнес лейтенант. — Вся беда лишь в том, что он пишет пяти девушкам одновременно и использует каждый раз один и тот же шаблон. Причем две девчонки живут в одном и том же городе».

Большинство писем были жизнерадостными. Некоторые — мужественно жизнерадостными. Один человек, находившийся при смерти от туберкулеза, писал домой раз в день, описывая вымышленные события, происходившие за стенами его больницы. В письмах он отправлял себя в долгие марш-броски по холмам Франции и описывал леса, луга и пашни такими, какими они виделись ему ясными утрами. Он во всех подробностях описывал работу, которую якобы вел с бомбами, и единственная жалоба, которую он когда-либо высказал, пришлась на день, когда он докашлялся до такой слабости, что едва мог закончить свое ежедневное письмо. Тогда он написал матери и попросил извинить его за краткость записки. Он пояснил, что сильно вымотался после долгого полуденного занятия по штыковому бою.

Солдаты часто отзывались о доброжелательности французских жителей, а также любили похваляться — возможно, с сомнительными основаниями, — что уже в совершенстве овладели французским языком. Некоторые стремились пощекотать нервишки родным дома. Один парень, работавший армейским поваром в порту во Франции, милях в трехстах или четырехстах от линии фронта, еженедельно писал письмо с описанием всевозможных военных действий. Он выдумывал воздушные налеты и тяжелые бомбардировки и буквально стирал в порошок деревню, в которой жил. Как ни странно, в этих баталиях он никогда не выставлял себя напоказ. Судя по письмам, он просто находился там со всеми остальными, перенося «обстрелы» как мог.

Офицер, цензурировавший его первое воинственное письмо, вычеркнул все плоды фантазии, но двумя днями позже солдат написал новое послание, еще более захватывающее. Он жаловался, что писать трудно, потому что от разрывов крупных снарядов неподалеку ходит ходуном весь дом.

Тогда лейтенант вызвал его к себе и сказал: «Ты ведь пишешь домой уйму вранья, не так ли?»

«Так точно, сэр», — ответил солдат.

«Ну и зачем ты это делаешь?» — продолжал офицер.

Солдат смущенно переступил с ноги на ногу, а затем произнес: «Видите ли, сэр, эти письма я пишу отцу. Он вступил в армию северян, когда ему было шестнадцать, и провоевал все последние два года войны. Он живет в маленьком городке в Огайо, и местные зовут его „Воюющий Билл“ за то, что он совершил в Гражданскую войну. Так вот, когда я отправлялся на эту войну, он начал ходить по всему городу и рассказывать всем подряд, что я буду воевать так, что все забудут про Гражданскую войну. Он твердил, что я происхожу из боевой породы и что я заставлю всех встрепенуться и обратить на себя внимание. Ему придется ох как несладко, сэр, если мне придется писать домой и сообщать, что я стряпаю в городке, где даже не слышно пушек».

«Все это так, — заметил лейтенант, — но некоторые из тех, у кого в этом полку сыновья, будут изрядно тревожиться задолго до того, как в этом возникнет необходимость».

«Никак нет, сэр, — ответил солдат, — мой отец не знает, в каком я полку. Меня перевели, когда я добрался сюда, и единственный адрес, который у него есть, — это номер полевой почты».

«В таком случае я не знаю, что и сказать, — откликнулся лейтенант. — Письменной военной информации ты определенно не выдаешь, и я не вижу, как ты оказываешь помощь и поддержку врагу. Полагаю, можешь продолжать эту баталистику. Устраивай бомбардировки сколь угодно мощные, но потери держи на минимальном уровне».

Контрастом с настроением ветерана из Огайо стало письмо, которое получил капитан от матери одного из своих бойцов.

«Моему сыну всего девятнадцать, — писала она. — Он никогда раньше не уезчал из дому, и мне больно сознавать, что он во Франции. Может, это прозвучит глупо, но я хочу попросить вас об услуге. Когда он был маленьким мальчиком, я разрешала ему приходить на кухню и печь себе маленькие пирожные. Думаю, он еще помнит что-то из этого. Нельзя ли пристроить его в пекарню, на кухню или еще куда-нибудь, чтобы его не пришлось отправлять на передовую или в траншеи? Я буду молиться за вас, капитан, и я молю Бога, чтобы вскоре у нас наступил мир во всем мире».

Капитан прочитал письмо, а затем сжег его. «Если остальные парни в роте узнают об этом, они до смерти зашутят этого паренька», — сказал он. Но он сел за стол и написал матери: «Ваш сын здоров, и, кажется, ему нравится его работа. Я не могу пообещать выполнить вашу просьбу, потому что ваш сын — один из лучших солдат в моей роте. Мы все в этом замешаны и должны разделять опасности. Я молюсь вместе с вами о том, чтобы мир и победа наступили как можно скорее».

Никакая полная история участия Америки в войне никогда не будет написана до тех пор, пока кто-нибудь не соберет и не прочтет тысячи писем домой. Пехотинец удивительно косноязычен. Он не может или не хочет рассказать вам, что он чувствовал, когда впервые высадился во Франции, услышал тяжелые орудия или попал в траншеи. Он боится быть пойманным на сентиментальной позе, но этот страх покидает его, когда он берется за перо. В письмах он порой красуется. Это нередкое явление. Многие из тех, кто никогда и в мыслях не стал бы произносить что-либо о «спасении Франции», напишут об этом складными фразами. Его самые глубокие и откровенные мысли выливаются в письмах.

Конечно, цензоры стоят между этими творцами истории и потомством. Из-за цензора нам приходится ждать своих хроник войны. Газетные репортажи о наших войсках во Франции, выполняющих свою грандиозную миссию, должны звучать подобно хронике старого крестового похода, но хроникеру трудно вызвать трепет, когда ему приходится писать или передавать по кабелю: «Ричард с вычеркнутым сердцем».

Когда цензор хочет зарубить материал, он обычно говорит: «Разве вы не знаете, что ваша статья вполне может дать информацию немцам?» Корреспондент тогда в растерянности отзывает свой текст. Разумеется, ответить ему следовало бы так: «Очень хорошо, эта статья может дать информацию немцам, но она также даст информацию американцам, а в данный момент это гораздо важнее».

Существуют определенные военные соображения, не позволяющие называть воинские части и конкретных людей, но войну ведет не одна лишь армия. Если нация должна быть мобилизована по максимуму, ей нужны имена. Националный характер не изменить за несколько месяцев или год. Газеты приучили нас к именам. Было бы слишком наивно ожидать, что люди дома смогут сохранять бодрость духа, если знакомые им мужчины уходят в великое безмолвие сразу по пересечении океана и о них больше ничего не слышно, разве что их имена появляются в списках потерь. Мы не можем сделать для наших героев войны меньше, чем сделали для Тай Кобба, Кристи Мэтьюсона и Смоки Джо Вуда. И это не только ради тех, кто остался дома, но и ради тех, кто на фронте. Им нравится знать, что люди слышат о них. Им не прибавляет воодушевления получать газеты и узнавать, что «определенные подразделения совершили нечто». Как можно скорее они хотят видеть название своего полка, роты D, K, F и H. Англичане называют свои части по сражениям, и мы должны поступать так же. И имен нам требуется в изобилии. Тай Коббу немало помогло в обретении статуса Тай то, что тысячи газетных полос создали вокруг него легенду. Когда Джо Вуд попадал в переплет, он, более чем вероятно, понимал, что должен и обязан выбраться из него, потому что он — «Смоки Джо». Мы должны сделать столько же для рядового Александра Брауна и капрала Джеймса Келли, а также для сержантов и генерал-майоров. Мы не народ, процветающий на молчаливости. Правда, мы любим потрубить в собственную трубку, но следует помнить, что Иисус Навин разрушил великую крепость именно таким образом. Америке нужны трубы. Мы не можем воевать в полную силу под звуки приглушенных барабанов.

Человек за рубежом, отправляющий назад репортажи о войне, должен иметь дело как с французским, так и с американским цензором, что наводит на мысль об усах Петена. Когда великий генерал прибыл в наш лагерь, все газетные статьи о его визите были направлены военному цензору Франции. Все они благополучно прошли цензуру, за исключением одной. Обеспокоенный корреспондент отправился выяснять, в чем дело.

«Мне жаль, — сказал цензор, — но я не могу пропустить эту кабельную депешу в ее нынешнем виде. Вы упомянули белые усы генерала Петена. Я мог бы поступиться принципами и разрешить вам написать „седые усы генерала Петена“, но я бы гораздо больше предпочел, чтобы вы назвали их белокурыми усами генерала Петена».

«Сделайте их зелеными с мелкими фиолетовыми крапинками, если хотите, — ответил корреспондент, — только выпустите мою статью».

ГЛАВА X МОРПЕХИ

«Мне говорят, — доверительным и преисполненным важности тоном заявил молодой морпех, — будто кайзер вовсе не боится американской армии, но вот морской пехоты он боится».

Юноша смутно представлял себе источник своих сведений, но ни на секунду не сомневался в их точности. Он был уверен, что кайзер уже наслышан о морских пехотинцах. Разве они не «первые в бою»? И если он их еще не боится, то скоро начнет. По крайней мере, когда рота D вступит в дело.

Ни одно подразделение в американской армии сегодня не обладает таким чувством локтя, как морская пехота. Трудно понять, как это произошло. Все знают, что как только полк, дивизия или даже целая армия обретают традицию, она будет жить долго после того, как все люди, заложившие ее, уйдут. Возьмем, к примеру, Иностранный легион французской армии. Тысячи и тысячи людей прошли через эту организацию. Болезни и шрапнель, тяготы службы и прочее раз за разом уносили ветеранов, но это по-прежнему Иностранный легион. Среди его новобранцев попадаются чернокожие конюхи, отставшие от своих кораблей в портах из-за затянувшихся попоек; там найдется пара джентльменов-авантюристов и отличная компания всякого рода сорвиголов. Но через месяц каждый из них станет легионером.

Я видел во французской деревне американского негра, который был легионером, пока ранение не сделало его колено слишком тугоподвижным для дальнейшей службы. Это был шаркающий, волочащий ноги, ноющий, подобострастный негр, который униженно надеялся, что какой-нибудь добрый белый джентльмен даст ему пару ботинок или хотя бы пару франков. Но у него были Военный крест и Воинская медаль. Он не пресмыкался, пока был легионером.

Традиция этой организации, однако, основана на боевом опыте. Легион прошел через все самые тяжелые сражения. Традиция наших морских пехотинцев зиждется на другом. Они, конечно, несли службу, но не сказать, чтобы значительную. Их групповое чувство поначалу было чисто оборонительным. Было время, когда морской пехотинец не был другом никому на службе. Он не был ни солдатом, ни моряком. Многие офицеры морской пехоты были людьми, которые не смогли получить назначение в Вест-Пойнт или Аннаполис, или, получив его, не выдержали темпа в академиях. И поэтому дух офицеров и рядовых состоял в том, чтобы показать армии и флоту, из какого теста сделан морской пехотинец. И они это доказали. Правда, армия и флот уже давно перестали смотреть на морских пехотинцев свысока, но давление этого клейма «второсортности» все равно сохраняется среди морпехов во Франции.

Это во многом случайно. Например, когда американские войска впервые были расквартированы в учебном районе, морских пехотинцев разместили в дальнем углу треугольника, в милях от места проведения дивизионных маневров, дальше, чем любого из их товарищей. И поэтому, если Жоффр, Петен, Клемансо, Пуанкаре или кто-то другой приезжали на смотр первого американского экспедиционного подразделения, морским пехотинцам приходилось проходить двадцать две мили в день в дополнение к тому расстоянию, которое они преодолевали во время самого смотра. Как ни странно, это не вызвало у них ненависти к смотрам, и они не жаловались на свою судьбу. Они просто придерживались позиции, что для морского пехотинца лишние несколько миль — сущий пустяк.

Я помню историю, которую рассказал мне молодой офицер о своем первом марш-броске с морскими пехотинцами во Франции. Им предстояло пройти одиннадцать миль утром и столько же после обеда, после короткого смотра. Молодой офицер явился в легких ботинках на гибкой подошве.

«Послушайте, — сказал майор, — вам лучше надеть обувь потяжелее».

«Думаю, этих будет достаточно, сэр, — ответил молодой лейтенант. — Видите ли, они сделаны по принципу индейских мокасин — полная свобода для стопы, понимаете».

Майор усмехнулся. «Зайдите ко мне вечером, — сказал он, — и расскажите, что вы думаете об индейцах». Человек в ботинках типа мокасин держался неплохо, пока рота не оказалась в поле зрения родной деревни. К несчастью, привал был объявлен в том месте, где ручей протекал близко к дороге.

Вид прохладного ручья заставил ноги лейтенанта гореть и ныть сильнее, чем когда-либо. «Я уже почти решил передать своих людей сержанту и доковылять до дома, после того как окуну ноги в ручей, — сказал лейтенант, — когда услышал, как один из солдат сказал, что устал. Старый сержант набросился на него мгновенно. Это был один из старейших людей в полку. Он никогда не голосовал за «сухой закон», а ревматизм был лишь одной из его болезней, но он тут же накинулся на паренька, который сказал, что устал. «С чего ты взял, что ты морпех? — сказал он. — Да мы в морской пехоте даже не называем такой поход маршем. Смотри сюда». И старик проделал серию джиговых па, чтобы показать, что этот марш для него — пустяк».

«Что ж, — сказал молодой офицер, — я не передал людей сержанту и не стал полоскать ноги в ручье. Я вошел в деревню впереди них. Видите ли, я подумал про себя: «Полагаю, мои ноги отвалятся, прежде чем я доберусь до места, но я не могу просто остановиться. В конце концов, я морской пехотинец».

Даже немцы делали все возможное, чтобы морские пехотинцы чувствовали себя войсками, отличными от остальных. За все лето была предпринята только одна вылазка, и именно на деревню морских пехотинцев была сброшена бомба. Она никого не ранила и лишь значительно подняла гордость морпехов, которые говорили менее удачливым подразделениям в учебном районе: «Что вы вообще знаете об аэропланах?»

Когда пришло время рыть учебные траншеи, другие полки довольствовались тем, что тратили на это большую часть утра и дня, но морские пехотинцы взялись за работу в дневные и ночные смены. Было воскресенье, когда генерал Першинг объявил, что проинспектирует американские войска в местах их расквартирования. Из-за какой-то ошибки он прибыл в лагерь морских пехотинцев с восьмичасовым опозданием, но люди все еще стояли под ружьем без тени усталости, когда он приехал. Историческая традиция помогала поддерживать боевой дух морпехов, ведь их деревня когда-то была местом расположения знаменитого римского лагеря, и один из солдат, роя траншею, наткнулся на кусок зеленого металла, который морские пехотинцы твердо объявили частью римского меча. Через год или два его наверняка идентифицируют как меч Цезаря.

Морские пехотинцы были исключительны и оригинальны даже в выборе талисманов. У пехотинцев (доубоев) были собаки, кошки и довольно облезлый лев в качестве питомцев, но ни у одной другой боевой организации в мире нет муравьеда. Морпехи подобрали Джимми в Веракрусе, и он сразу начал доказывать свою ценность как талисман. Он был с ними, когда город был взят. Позже он останавливался на Гаити и помогал в подавлении повстанцев. Говорят, что он единственный муравьед, прошедший две кампании. Армейская жизнь расширила кругозор Джимми. Он научился есть галеты, лягушек, солонину, пироги, жуков, армейскую похлебку (слам) и омлеты. На самом деле Джимми ест почти все, кроме муравьев. Конечно, он не откажется от лакомого кусочка просто из-за присутствия муравьев, но он больше не находит удовольствия в том, чтобы питаться исключительно этими надоедливыми насекомыми. Он не станет охотиться за ними. Такие вещи, как галеты и пироги, по мнению Джимми, лежат неподвижно и дают голодному человеку шанс. Отсутствие практики несколько снизило скорость Джимми, и даже если бы он захотел вернуться к прежним привычкам, вероятно, он смог бы поймать только самых старых и наименее съедобных муравьев. Конечно, он не хочет возвращаться к муравьиной диете. Он чувствует, что это было бы неуважением к гостеприимству его друзей — морских пехотинцев.

Морские пехотинцы столь же тактичны. Несмотря на свой упадок как энтомолога, Джимми по вежливости остается муравьедом и всегда так именуется, когда его показывают посетителям. У него есть два трюка. Он визжит, если его хвост потянуть хоть немного, и он уничтожает и тушит горящие сигары или сигареты. Последний трюк — его любимый. Он затаптывает тлеющий табак передними лапами и разрывает сигару или сигарету на куски. Этот номер больше не пользуется всеобщей популярностью. Морской пехотинец, который по ошибке уронил стофранковую купюру прямо перед Джимми, говорит, что обучать муравьедов трюкам — сплошная глупость.

Впрочем, Джимми освоил несколько трюков и по собственной инициативе. Вряд ли кто-то из морпехов поощрял его привычку кусать рядовых регулярной армии и офицеров запаса. Существует мнение, что Джимми действует исходя из широких общих принципов, и многие морские пехотинцы опасаются, что они больше не будут застрахованы от его зубов, если характерный лесной зеленый цвет их формы будет заменен на обычный хаки, как у остальной армии.

Незадолго до того, как американские войска впервые отправились в окопы, морских пехотинцев разбросали небольшими отрядами для несения полицейской службы. С тех пор многих из них снова собрали вместе. Конечно, в рассказах солдат о том, что «мы хотим задать им жару» и все такое, много чепухи, но это буквально и в точности правда, что морские пехотинцы, как офицеры, так и рядовые, были глубоко разочарованы, когда не смогли отправиться на фронт вместе с остальными. Их профессиональная гордость была задета.

И все же они не ныли, а энергично взялись за свою традиционную полицейскую работу. Однажды я был в базовом госпитале, когда туда пришел пехотинец с окровавленной головой. «Что с тобой случилось?» — спросил врач. «Морпех велел мне застегнуть шинель, — сказал пехотинец, — а я начал с ним спорить».

Американских армейских песен пока немного, но морские пехотинцы не стали ждать войны, чтобы обзавестись своей. Большую часть я забыл, но одно из потрясающих двустиший припева звучит так:

If the army or the navy ever gaze on heaven's scenes They will find the streets are guarded by United States Marines.

ГЛАВА XI ПОЛЕВЫЕ ОРУДИЯ И КРУПНОКАЛИБЕРНЫЕ ПУШКИ

ВОЙНА казалась менее далекой в артиллерийском лагере, чем в любой другой части американского учебного района, ибо грохот орудий наполнял воздух каждое утро, и они звучали так же зловеще, как если бы это было всерьез. К тому же они стреляли в сторону Германии, хотя до нее было еще много десятков миль. Тем не менее французы были щепетильны в этом вопросе. «Мы всегда направляем орудия в сторону Германии, даже на учениях, если это возможно, — сказал французский офицер-инструктор, — лучше сразу начинать правильно».

Лагерь состоял из нескольких кирпичных казарм, и солдаты с офицерами были хорошо размещены. Он располагался в дикой местности, где можно было найти полигоны с дальностью стрельбы до двенадцати тысяч ярдов. Часть полигонов была покрыта редким лесом, а наблюдательные пункты возвышались гораздо выше, чем это было бы безопасно на фронте. На следующее утро после нашего прибытия мы прошли через лес и услышали настоящий хаос артиллерийского огня. Там был резкий, решительный звук 75-мм пушки, которая говорит быстро и сердито, и более размеренный гул 155-мм гаубицы. Это был более холодный звук, но не менее зловещий. В нем чувствовался оттенок преднамеренного гнева. Снаряд 75-мм пушки мог достичь цели первым, но 155-мм гаубица произвела бы больше разрушений по прибытии. Часовой предупредил нас, чтобы мы держались левой дороги на развилке в лесу, и вскоре мы вышли к одной из наблюдательных вышек. Она была забита офицерами, вооруженными биноклями. Время от времени они что-то записывали на бумаге. Они напоминали репортеров на бейсбольном матче, фиксирующих хиты и ошибки. Когда мы поднялись на вершину башни, мы обнаружили, что крупномасштабные карты были частью оборудования, наряду с биноклями. Это были удивительно точные карты, на которых было обозначено каждое приметное дерево, церковный шпиль и крыша дома. Офицеры вели пристрелку по картам. Французская теория артиллерийской работы не была новой для американских офицеров, но это был едва ли не первый шанс применить ее на практике, поскольку в Америке у нас нет карт, подходящих для пристрелки.

Согласно теории, батарея должна сначала стрелять с недолетом, затем с перелетом, а затем «разбить вилку» и попасть в цель или около того. Люди работали недолго, и они все еще были более искусны в стрельбе с недолетом или перелетом, чем в «разбивании вилки». Позже американская артиллерия очень хорошо показала себя в школе. Французские инструкторы сказали одной конкретной батарее, что они способны стрелять из 75-мм пушек быстрее, чем когда-либо прежде во Франции. Возможно, в этом была доля преувеличения французской вежливости, но это, без сомнения, была отличная батарея. В паузах между залпами можно было услышать гул аэропланов, так как ряд офицеров летали, чтобы изучить принципы воздушного наблюдения при корректировке огня. Обернувшись, мы также могли видеть большой привязной аэростат. Всем младшим офицерам было разрешено выразить предпочтение, в каком роде артиллерийской работы они хотели бы служить, и, хотя наблюдение — самое опасное из всех, около семидесяти пяти процентов людей указали его как свой выбор.

Некоторые американские офицеры в других частях учебного района со временем пришли к выводу, что нам следует обратиться к англичанам за обучением некоторым фазам современной войны. Мы действительно в конечном итоге обратились к англичанам за обучением штыковому бою, и определенное число офицеров полагало, что англичане также были бы полезны нам в бомбометании, но я никогда не слышал сомнений в том, что мы должны продолжать обращаться к французам за обучением полевой артиллерии до тех пор, пока у нас не появятся собственные школы.

Разница в языке, конечно, создавала случайные трудности. «Нам потребовалась пара дней, чтобы понять, что когда наш инструктор говорил о «rangerrang», он имел в виду «range error» (ошибка дальности), — сказал один американский офицер, — но теперь мы отлично ладим».

Мы оставили людей на вышке с их картами и биноклями и спустились посмотреть на орудия. Наш проводник повел нас прямо перед 155-мм гаубицами, пока они стреляли, что было достаточно безопасно, так как они забрасывали снаряды высоко в воздух. Однако было куда интереснее стоять позади этих больших гаубиц, ибо, зафиксировав взгляд на точке высоко над горизонтом, можно было увидеть снаряд в полете. Снаряд не казалось, что летит очень быстро, как только его удавалось заметить. Это выглядело так, будто артиллеристы отбивают мячи, а это был бейсбольный мяч, который летел по воздуху.

Французский офицер, который нас сопровождал, сказал, что может видеть снаряд, когда тот покидает дуло орудия, но, хотя остальные из нас пытались, мы не видели ничего, кроме вспышки. Позже мы стояли позади 75-мм пушек, но поскольку их траектория намного ниже, увидеть снаряд, которым они стреляют, невозможно. Они, казалось, производили больше шума, чем большие орудия. К счастью, больше не считается дурным тоном затыкать пальцами уши, когда стреляет пушка. Большинство офицеров и солдат этой конкретной батареи были так же осторожны, чтобы заглушить звук пушки, как школьницы на спектакле о Гражданской войне. Они не только затыкали уши пальцами, но и вставали на цыпочки, чтобы уменьшить вибрацию.

Орудия, однако, изменились со времен Гражданской войны. Они больше не тусклые. Камуфляж позаботился об этом. Орудия, которые мы видели, были раскрашены красными, синими, желтыми и оранжевыми полосами. Они были достаточно пестрыми, чтобы стоять в качестве колонн в «Пурпурном пуделе» или любом другом ресторане Гринвич-Виллидж.

Перед тем как покинуть лагерь, мы встретили генерал-майора Пейтона К. Марча, нового начальника штаба, который тогда был артиллерийским офицером. Мы сошлись на том, что он способный солдат, потому что он сказал нам, что не верит в цензуру. Относительно одной небольшой фазы обучения он взял с нас слово хранить секретность, но в остальном сказал: «Вы можете говорить все, что угодно о моем лагере, хорошее или плохое. Я считаю, что свободные и полные репортажи в американских газетах — это хорошо для нашей армии».

Мы проехали много миль от школы полевой артиллерии, прежде чем добрались до лагеря тяжелой артиллерии. Это тоже была французская школа, которая была частично передана американцам. Работа здесь была менее интересной, так как люди еще не стреляли из орудий, а изучали их механизм и отрабатывали действия по приведению их в боевую готовность. Многие офицеры, прикомандированные к тяжелой артиллерии, были береговыми артиллеристами, и было много молодых офицеров запаса, которые прибыли после небольшой предварительной подготовки в Форт-Монро. Генерал, отвечающий за лагерь, сказал нам, что эти новые офицеры скоро станут такими же хорошими, как лучшие, потому что самым важным требованием является техническое образование, а все эти люди имели университетскую научную подготовку или ее эквивалент. В тот момент они снова были в школе, зубря все доступные учебники о французских больших пушках. Им не нужно было полагаться только на учебники, так как в лагере были представлены типы большинства стилей французской артиллерии.

Гордостью контингента был монстр, установленный на железнодорожных платформах. Он стрелял снарядом весом 1800 фунтов. По французскому обычаю, большая гаубица была удостоена имени. «Москит» был нарисован на лафете огромными зелеными буквами.

«Мы называем ее «москит», — объяснил французский офицер, — потому что она жалит».

«Москит» прожужжал не менее трехсот раз под Верденом, но у нее осталось еще немало жал. Американцы, приписанные к орудию, громко расхваливали его и утверждали, что это лучшее оружие в мире. Однако были и другие орудия, у которых были свои сторонники. Некоторые клялись «Малышкой Лулу», приземистой гаубицей, которая могла забросить снаряд достаточно высоко, чтобы перелететь через Пайкс-Пик, и при этом у нее еще оставался запас. Были также защитники «Габи», длинноносого существа, которое перестреливало всех остальных. Марсель могла говорить немного быстрее, чем любая пушка в лагере, но ее слова имели меньший вес.

Вся черная работа в лагере выполнялась немецкими военнопленными. Однажды я шел через лагерь и увидел маленького белобрысого солдата, сидящего на пороге своей казармы и наблюдающего за вереницей немцев, проходящих мимо. Это были люди, которые начинали войну с ружьями на плечах, но теперь они носили метлы.

«Вы когда-нибудь разговариваете с немецкими военнопленными?» — спросил я солдата.

«О, да, — сказал юноша, — некоторые из них говорят по-английски, они говорят мне «Привет», а я отвечаю им «Привет». Мне их жаль».

Маленький солдат снова посмотрел на оборванную процессию, а затем доверительно наклонился ко мне и с большой серьезностью сказал, как будто придумал эту фразу на месте: «Знаете, у меня нет вражды к немецкому народу».

Когда мы вернулись домой после поездок в артиллерийские лагеря, мы обнаружили старика во французской форме, который с нетерпением ждал встречи с нами. Он сказал нам, что он американец, и более того, калифорниец. Его звали Джордж Ла Месснегер, и ему было шестьдесят семь лет. Он был французом по рождению и сражался во франко-прусской войне, но в следующем году уехал в Калифорнию и жил в Лос-Анджелесе до начала Великой войны. Хотя Ла Месснегеру было больше шестидесяти, его принял французский офицер-вербовщик, и он был в Вердене через две недели после прибытия во Францию. Три дня спустя он был ранен, и когда мы встретили его, он добавил к своим приключениям повышение до су-лейтенанта и получение Военного креста и Воинской медали.

Старый Джордж стал частым гостем, но, хотя мы подталкивали его, он никогда не рассказывал нам много о войне. Он хотел говорить о Калифорнии.

«Я говорю людям в моем полку, — начинал Джордж, — что в Лос-Анджелесе мы косим люцерну пять раз в год, но они мне не верят».

Мы мягко пытались вернуть Джорджа к войне и его опыту. «Как вы получили Воинскую медаль, лейтенант?» — спросил кто-то.

«О, это было под Верденом», — ответил старик.

«Там, должно быть, было довольно жарко», — сказал другой корреспондент.

«Да», — сказал Джордж и начал размышлять. Мы представили, что он думает о тех жарких днях в феврале, когда все пушки, большие и маленькие, были пущены в ход.

«Да, — сказал Джордж, — было довольно жарко», — и мы придвинули стулья ближе. «Знаете, — продолжил старик, — многие люди скажут вам, что в Лос-Анджелесе жарко. Не обращайте на них внимания. Я прожил там сорок лет и почти все время спал под одеялом. Ночи всегда прохладные».

Я уже слышал Джорджа раньше и знал, что на этот вечер он пропал. Когда я на цыпочках выходил из комнаты, старый солдат в французском горизонт-синем мундире как раз разогревался на свою любимую тему. «Сан-Франциско — это ничто», — сказал Джордж, отмахнувшись от города с таким презрением, как будто это был Берлин или Мюнхен. Он говорил с такой яростью, что все его медали гремели.

«Мы ближе к Панамскому каналу, — сказал Джордж, — мы ближе к Китаю и Японии, а что касается гаваней...»

Но тут дверь закрылась.

ГЛАВА XII НАШИ АВИАТОРЫ И ЕЩЕ КОЕ-КТО

Сначала ас низко летает. Наши молодые авиаторы, которые станут одними из самых романтичных героев из всех, начинают скромно на земле. Американская армия сейчас имеет самый большой аэродром во Франции для своих нужд, но летом и ранней осенью многие наши люди тренировались во французских школах. Там его дни «наземного» обучения испытывают достоинство авиатора. Он должен попрыгать, прежде чем сможет летать, и, возможно, «попрыгать» — слишком достойное слово. Когда мы посетили одну из крупнейших школ, все новые ученики практиковались на нелепом «Блерио» с обрезанными крыльями, называемом «пингвином». Эта машина была сурком, который носился по земле со скоростью двадцать или тридцать миль в час. Она никогда не отрывалась от верхушек травы, и все же она доставляла определенное количество волнения своему пилоту, или, может быть, «наезднику» было бы лучше.

Любимый трюк «пингвина» — внезапно развернуться в короткий полукруг и рухнуть на бок. Требуется немало мастерства, чтобы держать его прямо, и когда авиатор научился этому, ему разрешается совершить поездку на машине, которая время от времени подпрыгивает в воздухе, только чтобы снова шлепнуться на землю. Затем он готов летать на «Блерио», хотя, конечно, его первые полеты совершаются в качестве пассажира. Очень мало времени тратится на полеты. Оставаться в воздухе — не великий трюк. Проблемы возникают при приземлении. И поэтому студент вечно пытается совершать посадки. Он разбивает немало машин, и здесь французы показывают свое острое понимание ментального фактора в полетах.

«Однажды я совершил плохую посадку, — сказал мне американский студент по имени Билли Паркер, — и разбил свою машину вдребезги. Я думал, что убил себя, но они вытащили меня из-под обломков, вытащили куски дерева и алюминия из моей головы, заткнули нос ватой, чтобы остановить кровотечение, и через пятнадцать минут они выкатили новую машину и снова подняли меня в воздух».

Паркер сказал, что почувствовал себя немного странно, когда снова поднялся в воздух. «У меня было чувство, что мое место на земле, а не там, наверху, — сказал он. — Это было странно, потому что обычно воздух кажется очень стабильным и дружелюбным. Не хочется спускаться, но в этот раз мне не терпелось вернуться, и, сделав круг над полем, я приземлился. Посадка тоже была нормальной, и с тех пор у меня никогда не было этого пугливого чувства по отношению к воздуху».

Французская теория заключается в том, что ошибку нужно исправлять немедленно. Человек, который потерпел аварию, склонен стать «воздухобоязненным», если у него есть шанс обдумывать свою неудачу день или два.

Последним испытанием предварительной школы является тридцатимильный полет с тремя посадками. После этого студент отправляется в По для сдачи теста по акробатике. Главный трюк, который ему предстоит выполнить здесь, — это штопор (vrille). Студент должен ввести свою машину в штопор на высоте около 8500 футов и вывести ее из него. Трюк не особенно сложен, если человек сохраняет хладнокровие, но есть тенденция прибавлять мощность, что только ускоряет падение, и некоторые погибают в По. Мой друг подхватил малярию, как только прибыл туда, и ему разрешили неделю отдыхать. Наконец, его тест был назначен на среду. В понедельник утром человек, спавший на койке слева от него, отправился на тест и погиб, а во вторник погиб человек с койки справа. Смерть подошла очень близко к молодому американцу. Он и французский студент прибыли на тренировочную площадку примерно в одно и то же время. Две машины были готовы. Инструктор помедлил секунду, а затем назначил американца на машину справа. Через несколько минут француз погиб, когда крыло оторвалось от его машины, как только он начал штопор. К счастью, Паркер не знал об этом, пока не сдал свой собственный тест. Он видел, как погиб еще один человек, прежде чем покинул По, и это ужаснуло его больше, чем авария в утро его испытания.

«Судья, который решал, сдал ли ты тест, был маленьким французом с моноклем, — сказал он. — Он сидел в кресле-качалке на краю поля, и ты должен был выполнить штопор прямо перед ним, иначе это не засчитывалось. Он просто не поворачивался, чтобы посмотреть на летуна. Я стоял рядом с ним, когда один парень занервничал в середине штопора и прибавил мощность. Даже при этом он почти вывел машину, но она опускалась слишком быстро для него. Произошла большая авария, и люди побежали к обломкам. Они послали за врачом, а потом за священником, но ужасный маленький человек не сдвинулся со своего кресла. «Видите, — кричал он мне, — он был глуп! глуп!» Этот летный тест стал для него не более чем экзаменационной тетрадкой. Парень сдал или провалился, и это было все, что имело значение».

Удача играет самую большую роль в первые дни летчика на фронте. Ему многое предстоит узнать после того, как он туда попадет, но французы не особо нянчатся с ним. Ему приходится рисковать. Может случиться так, что он попадет в очень сложную ситуацию, прежде чем выучит тонкости, и будущая звезда будет потеряна в самом начале своей карьеры. С другой стороны, он может столкнуться с немецкими летчиками, такими же зелеными, как он сам, и постепенно приобрести технику, прежде чем его призовут противостоять вражескому асу или превосходящей комбинации самолетов. На фронте, как и в школах, французы уделяют пристальное внимание психическому состоянию летчиков.

«За обедом всегда было шампанское, и они включали граммофон на весь вечер, если кто-то из нашей эскадрильи не возвращался, — сказал мне авиатор. — Однажды днем мы потеряли двух человек, и перед ужином они убрали одну секцию стола. Наш командир не хотел, чтобы мы замечали пустые места или лишнее пространство».

Трудно сказать, у какой нации самые отважные авиаторы, но эта честь, вероятно, принадлежит англичанам. Я спросил об этом француза, и он сказал: «Англичане делают большинство вещей, которые вы назвали бы трюками. Был один, например, который совершил посадку на немецком аэродроме и, выпустив несколько очередей по ангарам, улетел снова. Это был трюк. Но мы считаем англичан дураками с их спортивным духом и всем таким. Это сейчас не работает. Мы смотрим на это немного иначе. Мы не можем позволить себе глупый риск. Если вы идете на глупый риск, вы, скорее всего, будете убиты. Это, конечно, нехорошо. Мы не любим быть убитыми, но, что еще важнее, это на одного человека меньше для Франции. Мы должны ждать, пока не будет равных шансов».

«И когда это бывает?» — спросил я.

«Когда против вас не больше четырех немцев», — сказал осторожный француз.

Воинственный дух французских авиаторов распространялся даже на слуг в подготовительной школе, которую мы посетили. Американцы там были размещены в одной большой комнате, и их главным мастером на все руки был маленький аннамит из Французского Индокитая. Он казался самым мирным представителем миролюбивой расы, когда перед рассветом каждое утро ходил по казармам, будя студентов улыбчивым «Bon jour» и таким же добродушным «Café». Однажды у него был выходной, и, одолжив форму, он отправился к фотографу в ближайший город. У фотографа он одолжил винтовку, тесак и пистолет. Он сунул тесак за пояс и взвалил на плечо два других оружия. После того как он принял боевое выражение лица, была сделана фотография.

На следующий день Хи изменил рутину. Он начал с «Bon jour», как обычно, но прежде чем сказать «Café», он вытащил из-за спины фотографию и, гордо указывая на нее, воскликнул: «brave soldat» (храбрый солдат).

Мы отправились из французской школы на большое поле, где строился американский лагерь. Основную часть работы выполняли немецкие военнопленные. Один из них, сержант, был известным архитектором в Мюнхене. Американские рабочие время от времени советовались с ним по поводу какой-то строительной проблемы, и он всегда давал им хорошие советы. Он испытывал почти профессиональную гордость за растущие здания, даже если они были предназначены для размещения людей, которые однажды станут глазами американской армии. Мы спросили другого пленного, как он ладит с американцами, и он ответил: «О, некоторые из них совсем неплохи». Третий говорил с нами на скудном ломаном английском, хотя сказал, что прожил пять лет в Буффало. «Вы собираетесь вернуться в Германию после войны?» — спросили мы его. «Nein», — решительно ответил он, — «Чикаго».

Большинство пленных выражали уверенность, что Германия выиграет войну, и все они основывали свою веру на подводной лодке. Когда мы начали уходить, человек из Буффало внезапно протянул руку и сказал: «Пока». Несколько корреспондентов пожали ему руку, к ужасу молодого американца из французского авиакорпуса, который нас сопровождал.

«Вы не должны этого делать, — объяснил он. — Любой француз, который увидел бы, как вы это делаете, был бы очень шокирован».

Я вспомнил тогда, что когда я видел немецких военнопленных в любом из крупных городов, французские жители старались их игнорировать. Я никогда не слышал, чтобы французы насмехались над своими пленными. Их отношение было полным отчуждением. Однажды я видел пленных на большом вокзале, и толпы проносились мимо с обеих сторон, не взглянув, как будто эти люди из Пруссии были просто сундуками, тележками или скамейками.

Если бы молодые американцы в школе не были так заняты изучением летного дела, они могли бы сформировать первоклассную команду из девяти, восьми или одиннадцати человек, так как в отряде были одни из самых известных наших университетских атлетов.

Мы также посетили английский аэродром, который был недалеко от нашего штаба. Это был лагерь, откуда самолеты отправлялись на налеты в Германию. Люди, которые выполняли эту работу, были совсем молодыми. Я не видел никого, кто казался бы старше двадцати пяти. Как раз за день до нашего прибытия немцы обнаружили их местоположение и совершили налет на ангары. Один человек был убит, два самолета разбиты. Пули пулеметов оставили дыры во всех зданиях вокруг. Английский офицер улыбнулся, когда мы осматривались. «О, да, — сказал он, — гунн прилетал прошлой ночью и немного нас потряс». Его сленг был беглым, но озадачивающим. Он объяснял, почему он и его товарищи-авиаторы летали на определенной высоте во время налетов. «Видите ли, — сказал он, — гунн не может поднять свою ненависть так высоко».

Бомбардировщики эскадрильи были огромными, мощными самолетами, но у всех них были ласковые имена, нарисованные на них, такие как «Бесси», «Малышка» и «Уинифред», которая дважды летала в Штутгарт. Эти английские летчики были тихой, сдержанной толпой, которая приходила в ужасное смущение, если кто-то пытался разговорить их на тему их подвигов. Один из них зашел в близлежащий госпиталь Американского Красного Креста через несколько дней после нашего визита и сыграл в бридж с тремя американскими врачами. Он был довольно частым гостем и азартным игроком, поэтому они были несколько удивлены, когда он сказал им в девять часов, что ему пора идти. Он проиграл три франка и начал шарить по карманам, чтобы найти сдачу. «О, не беспокойтесь, — сказал один из врачей. — Другой вечер подойдет. Надеюсь, вы скоро снова будете здесь».

«О, нет, — сказал молодой англичанин, — я бы предпочел расплатиться сейчас. Извините, что ухожу так рано. Ужасная неприятность, знаете ли, но мне нужно лететь и бомбить Мец сегодня ночью».

Гораздо больше можно было бы услышать о летных подвигах англичан, если бы их индивидуальная сдержанность не сочеталась с правительственной политикой не объявлять имена летчиков, которые сбивают вражеские самолеты. К сожалению, американская армия, кажется, готова последовать этому примеру. Один из высоких офицеров американской авиационной службы во Франции сказал, что не намерен обращаться с авиаторами как с примадоннами. Он добавил, что считает большой ошибкой рекламировать асов. Однако немцы активно продвигают своих звездных летчиков в газетах и на киноэкранах, и надо признать, что они не совершили много ошибок с чисто военной точки зрения.

Неизбежно, однако, статус летчика меняется. Никто не сожалеет об этом больше, чем авиаторы Франции. У французской армии была поговорка: «все авиаторы немного сумасшедшие», и никто не верил в это так твердо, как сами авиаторы. Они гордились тем, что не похожи на других людей на войне, которая была полностью зажата в рамки расписания. Авиатор вставал, когда ему хотелось, и летал, когда было настроение. Если он чувствовал себя подавленным, или невезучим, или не в духе, он переворачивался и снова засыпал. Никто ничего не говорил по этому поводу. Когда он сражался, битва была дуэлью с противником, который также был рыцарем и спортсменом, хотя и бошем.

Но удержать эффективность вне воздуха было невозможно. Немец принес ее туда. Он обнаружил, что два самолета лучше, чем один, а три — еще лучше. Он ввел командную работу, и одиноких французских странников воздуха начали сбивать группы немцев, которые посылали один самолет за другим, пикируя на одного врага. «Летающий цирк» и другие воздушные команды немцев не только изгнали рыцарство из воздуха, но и отняли много радости от полетов. Очень неохотно французы приняли эскадрильное пилотирование, и летчик теперь обнаруживает, что подчиняется командам, как если бы он был пехотинцем или артиллеристом. Даже гражданское население начало показывать, что осознало изменение статуса авиатора. Был, например, бедный Наварр, лучший летчик в армии, которого отправили в тюрьму, потому что он приехал в Париж на попойку и сбил трех жандармов на своем гоночном автомобиле. Французские авиаторы не видят смысла в наказании Наварра. Я слышал только одного авиатора, у которого было оправдание для гражданских властей.

«В конце концов, — сказал он, — они проявили немного здравого смысла. Они не арестовали Наварра, пока он не сбил трех жандармов».

Хотя многие люди в армии имеют более длинные списки сбитых немцев на своем счету, ни один француз никогда не летал с такой грацией и мастерством, как Наварр. Великий Гинемер был лишь посредственным летчиком и обязан своим успехом мастерству стрелка. Но Наварр был мастером всех трюков. Однажды он поспорил с товарищем, что сможет совершить посадку на армейское одеяло. Одеяло было должным образом закреплено посреди поля, и авиатор улетел. Его предварительный расчет был немного неточен, и в последнюю минуту он резко нырнул вниз и разбил машину. Но он попал в одеяло и выиграл пари.

После Германии Америка сделала больше всего, чтобы лишить воздух романтики, так говорят французы. Американский авиастудент посещает лекции и узнает о метеорологии и физике. Он учится разбирать мотор и собирать его снова. Фактически, он сведущ во всей теории полетов задолго до того, как ему разрешат рискнуть подняться в воздух. Конечно, это лучшая система. Это была бы система любой нации, у которой была возможность не торопиться, но научный подход не может не притупить приключение. Ланселот был бы менее лихим рыцарем, если бы начал свое обучение рыцарству с изучения минимального количества футо-фунтов, необходимых, чтобы выбить противника из седла, или относительной упругости кольчуги и доспехов. И все же никакое обучение в мире не может выбить дух трюкачества из молодого американского авиатора. Один, который отправился пассажиром с французом на бомбардировку, оплатил свой проезд, проползя по фюзеляжу машины, чтобы освободить застрявшую бомбу. Но именно маленький инцидент в тылу дал мне лучшее представление о характере американского авиатора. Я знаю молодого авиатора двадцати пяти лет, который уже майор и командир эскадрильи. Он не был особенно стар для своих лет. Я помню, он с большим восторгом рассказывал нам, как он и другой молодой авиационный офицер заперли интенданта в его каюте однажды ночью во время перехода через океан. И все же он мог быть суровым, когда это было необходимо. Однажды он шел по полю и увидел, как самолет делает петлю. Он был удивлен, потому что французский инструктор, прикомандированный к эскадрилье, сказал им, что тип машины, который они используют, не будет делать «мертвую петлю». У него недостаточно мощности, сказал он, и он не выдержит нагрузки.

«Он сделал пять петель, — сказал майор, рассказывая эту историю, — и они были отличными, такими же хорошими, как я когда-либо видел. Я, конечно, подумал, что это француз, но спросил кого-то, и он сказал: «Нет, это Гарри». Когда он спустился, я его отчитал. «Тебе же сказали этого не делать, верно?» — спросил я его. Он сказал: «Да, сэр». «Ну, зачем ты это сделал?» — спросил я его. «Думаю, это потому, что француз сказал мне, что это невозможно», — ответил он. Я сказал ему, что он должен передать свою машину другому человеку и что будут применены другие дисциплинарные меры. Он все еще в опале, и я полагаю, мне придется продолжать это некоторое время. Это все нормально, хорошая дисциплина и все такое, знаете ли, но есть одна вещь, которую я не могу у него отнять, и никто другой не может. Он единственный человек во Франции, который когда-либо делал петлю на машине такого типа. Он сделал это. Черт возьми, я завидую ему, но не смею дать ему об этом знать».

ГЛАВА XIII ГОСПИТАЛИ И ИНЖЕНЕРЫ

Некоторые комплименты, которые вежливые французы расточали армии, заставляли американцев чувствовать, что они их не совсем заслуживают. Другие они могли принять спокойно. В первых рядах последних были все добрые слова в адрес медицинской службы. Ведущий автор крупной парижской вечерней газеты занял первые три колонки своей первой полосы, чтобы с нескрываемым волнением сказать, что французское правительство не просто могло бы, с выгодой, но должно и обязано брать пример с Медицинской службы американской армии.

Один хороший армейский госпиталь во Франции похож на другой, поэтому пусть это будет подразделение Нью-Йоркской постдипломной школы, которое было выбрано наугад для посещения. Мы сошли с поезда вместе с двумя старыми крестьянками, чьи поглощенные своими мыслями лица под остроконечными белыми чепцами не поощряли нас спрашивать у них дорогу, и одним пуалю, согнувшимся под удивительной смесью вещей возвращающегося домой французского солдата. Он упустил шанс избежать нас, разглядывая нас с откровенным, хотя и дружелюбным любопытством. Мог бы он направить нас в Американский армейский госпиталь, спросили мы, и он сморщил свой обветренный нос. Нет, он не был дома с тех пор, как американцы вступили в войну, но, конечно, в городе было только одно здание, достаточно большое и новое, чтобы его могли использовать американцы. Если мы повернем налево, потом направо, а потом снова налево, мы выйдем к школе, и там, он думал, мы найдем американцев. Мы нашли. До самого конца маленького городка мы брели, пока не подошли к низкому каменному зданию, серому и белому, из хорошей прочной кладки. Мы знали, что это американский госпиталь, потому что над арочным входом висело «звездное знамя».