«Записки из моей жизни»

Я выслушал все это, а вдобавок мне сказали, что если прорыв блокады прекратится, инсургенты на Крите немедленно сложат оружие из-за нехватки продовольствия и военных припасов.

Я решил остановить его любой ценой.

Выделив из своей эскадры пару быстрых посыльных судов и быстроходную паровой корвет в сопровождение моего флагмана, я отправился в крейсерство и, едва скрывшись из виду из гавани Суды, взял курс прямо на Сиру. Этот порт был главным нарушителем, снаряжавшим и отправлявшим прорыватели блокады на Крит; поэтому я подумал, что, отправившись, так сказать, к самому источнику, я окажусь ближе к своей добыче, чем выжидая их на Крите. Обстоятельства благоприятствовали мне самым чудесным образом. На рассвете следующего дня после моего выхода из Суды, когда я находился примерно в восьми милях от гавани Сиры и шел малым ходом, я увидел то, от чего у меня сердце ушло в пятки: самый настоящий прорыватель блокады, точно такого же типа, что использовались в американской войне, на полном ходу устремился к гавани Сиры.

Он находился мористее моей небольшой эскадры и должен был пройти мимо нас на расстоянии какой-то мили по носу, чтобы добраться до своего порта.

Сходную ситуацию мне доводилось наблюдать так часто — более того, я сам в них участвовал, — когда суденышко на всех парах рвалось в Чарлстон или Уилмингтон, пересекая курс блокирующих кораблей прямо на рассвете. Я видел, что он выжимает из топок все возможное и несется с бешеной скоростью. Я просигнализировал посыльным судам начать преследование, а когда мой флагман сблизился примерно на милю с четвертью, выстрелил холостым зарядом, чтобы заставить его поднять флаг. На это он ответил выстрелом из своей дальнобойной пушки Армстронга такой точности, что снаряд снес стойку мостика, на котором я стоял. При всем своем мужестве он поступил неправильно: ему следовало показать флаг и бежать (если он знал, что его дела нечисты) под защиту нейтрального флага, но никак не палить по военному кораблю, который в рамках своих обязанностей по поддержанию порядка на море дает холостой выстрел с требованием поднять флаг от подозрительного судна. Он несомненно совершил пиратский акт и дал мне великолепный козырь против себя.

Мои посыльные суда преследовали прорыватель блокады до самой гавани Сиры, причем обе стороны вели жаркий маневренный бой. Когда я отозвал их, выяснилось, что судно называлось «Эносис». Его капитаном был храбрейший грек, который думал лишь о том, как доставить свой груз и сражаться за корабль до последнего, явно игнорируя любые законы; он даже не помыслил о том, что в этот момент против него действует человек, знающий правила блокады и способный объяснить ему, что вооруженный прорыватель блокады — это пират, то есть пират, если он применяет свое оружие против военного корабля.

Я был настолько доволен произошедшим, что отправил одно из посыльных судов к губернатору Крита с известием, будто прорывателей блокады можно больше не опасаться, поскольку они (два других стояли в гавани Сиры) поставили себя в столь ложное положение, что по меньшей мере на несколько недель я смогу задержать их в Сире. Я знал, что одной недели хватит для прекращения мятежа на Крите, поскольку без прорывателей блокады у инсургентов буквально нечего было есть.

(Сразу замечу, что был абсолютно прав в своем утверждении: уже через три дня, когда на остров не прибыл ни один прорыватель блокады, инсургенты сложили оружие и запросили хлеба. На этом критский мятеж и завершился.)

Отозвав корабли, посланные преследовать «Эносис» в гавань Сиры, я вошел на рейд этого порта и встал на якорь в составе трех судов.

Затем я обратился к береговым властям Сиры с требованием оказать содействие в аресте судна, укрывшегося в их порту и, как отмечалось в моем донесении, совершившего акт пиратства в открытом море путем обстрела моего флагмана, когда тот потребовал поднять цвета выстрелом холостого заряда. Одновременно я уведомил власти Сиры, что, поскольку спутники «Эносис» находятся в гавани, я не позволю ни одному из них выйти в море, пока не прояснится вопрос с противоправными действиями этого судна. Этим шагом я выбил почву из-под ног у властей Сиры. Они, разумеется, пришли в бешенство и немедленно отправили судно в Афины за инструкциями. Вместе с тем они изобразили видимость выполнения моих требований, заявив, что «Эносис» будет предан суду по международному праву. Они также попросили меня заявить протест и покинуть Сиру, поскольку толпа находилась в состоянии возбуждения, не поддающегося их контролю. К этой просьбе присоединились все иностранные консулы.

Я категорически отказался уходить; согласись я на это, я убежден, «Эносис» и его спутники ушли бы на Крит, стоило мне скрыться из виду. Тем временем я отправил посыльное судно в Смирну с телеграммами в Константинополь с просьбой о помощи и описанием своего положения. Я остался у Сиры с двумя кораблями, один из которых был посыльным судом, наблюдая за действиями трех прорывателей блокады, которым объявил, что потоплю их, если они попытаются покинуть порт.

До сих пор удивляюсь, почему они не предприняли дерзкого рывка в первую ночь моего прибытия, когда я был почти один. Грекам не занимать отваги. Сделай они это, одно судно из трех непременно ускользнуло бы, доставило продовольствие повстанцам и перечеркнуло все мои расчеты.

Это лишь подтвердило мое мнение о людях, занимающихся прорывом блокады: а именно, что они идут туда ради наживы (некоторые, возможно, из любви к приключениям); не ввязываются в драку, если только их не прижмут к стенке, да и то не всегда, если они умны; так оно и должно быть. Возмутительно, когда авантюристы, не участвующие в войне, становятся комбатантами, да еще и перевозчиками оружия и продовольствия для врага.

Первая ночь у Сиры выдалась очень тревожной, поскольку я пообещал губернатору Крита, что ни один прорыватель блокады не попадет на остров.

Утром из Афин прибыл небольшой пароход с турецким чиновником на борту. Он подошел ко мне бледный как полотно и сообщил, что при его выходе из Пирея греческий фрегат как раз собирался сняться с якоря на Сиру, причем его капитан, офицеры и команда поклялись привезти Хобарт-пашу живым или мертвым. Полчаса спустя я снялся с якоря и, маневрируя на рейде, увидел огибающий мыс греческий фрегат.

Это был момент высочайшего напряжения. Крыши домов в Сире были усыпаны людьми. Все это напоминало старую историю с «Чесапиком» и «Шенноном», когда публика повылазила посмотреть на хорошее зрелище, а оркестр играл: «Янки дудл денди, о!»

Однако я направился навстречу своему мнимому врагу, подошел практически вплотную, ожидая с минуты на минуту получить его бортовой залп, как вдруг — к моему удивлению и, должен признать, удовлетворению — он ввел судно в гавань и отдал три якоря. Это не было похоже на бой. Позже я выяснил, что на греческом фрегате не было пороха. Позорно ставить ее капитана в столь фальшивое положение, ведь каждый знает, из какого славного теста сделаны греки, а бахвальство неуместно там, где есть подлинная отвага.

Мне было очень жаль его, так сильно он удручен собственным положением.

Через несколько дней меня подкрепили шестью или семью турецкими броненосцами, и в конце концов я взял ситуацию под полный контроль вопреки всем протестам иностранцев и прочих объявленных врагов турецкого правления.

Мы разыграли смехотворный фарс с судом над «Эносисом» на борту стоявшего в порту судна (высадиться на берег я не решался), который, разумеется, ничем не закончился.

Генерал-губернатор Крита прислал ко мне на турецких судах всех инсургентов для разбирательства, и это было труднейшим из того, что мне довелось сделать. Бедняги, они были прекрасными, хотя и заблуждавшимися людьми. Как следует накормив их, поскольку они страшно голодали, я расселил их по соседним греческим островам, и на этом дело завершилось.

Кое-кто утверждает, будто мои действия у Сиры были незаконными, особенно в отношении запрета спутникам «Эносиса» покидать порт. Могу лишь сказать, что греки в массе своей, начиная с правительства и ниже, в течение трех лет столь пренебрежительно относились к международному праву в том, что касалось поощрения революции на территории дружественной страны, что некоторое расширительное толкование закона с моей стороны было вполне оправданным.

Раз уж зашла речь о Крите, который всегда принято считать находящимся в перманентном состоянии мятежа, я хотел бы сказать пару слов.

Я утверждаю, что критский народ, которого я знаю весьма неплохо, вовсе не стремится к союзу с Грецией, и если бы вечно возбужденные и амбициозные греческие комитеты просто успокоились и прекратили агитацию, критяне стали бы счастливейшей общиной в Средиземноморье.

Командуя более года крупной эскадрой турецких броненосцев, базировавшейся на Крите, я имел множество возможностей составить суждение о настроениях критян.

Я никогда не видел более мирного, благонравного народа, если его оставляли в покое агитаторы.

По моему возвращении в Константинополь прием, оказанный мне несколькими европейскими державами, был поистине отрадным.

Я удостоился высоких почестей в виде орденов за то, что, как они выразились, своими действиями предотвратил европейскую войну. Лишь моя собственная страна отвернулась от меня. Адмиралтейство зашло так далеко, что заявило: если я немедленно не вернусь в Англию, мое имя будет вычеркнуто из списков офицеров флота. Высокопоставленный офицер, член Совета Адмиралтейства, написал мне полуофициальное письмо, в котором говорилось: «Если вы не покинете турецкую службу, вас вычеркнут из списков». Глубоко уязвленный подобным обращением в момент, когда я рассчитывал на поощрение за сохранение чести своей страны при исполнении долга морского офицера, я ответил ему: «Можете вычеркивать смело, к черту». Это письмо, как мне кажется, впоследствии совершенно недобросовестно ставили мне в упрек в Палате общин. Тем не менее мое имя стерли из списков офицеров флота и не восстанавливали в них в течение нескольких лет. Я был тепло и сердечно принят Его Величеством Султаном, произведен в чин полного адмирала и приступил к работе в качестве турецкого морского офицера, начальника штаба Императорского флота.

Продолжать очерки моей жизни за тот последний период, что я провел в Турции, становится задачей чрезвычайно деликатной, поскольку подобные эпизоды бьют ближе к дому, то есть касаются лично моих общественных и частных дел. Тем не менее я постараюсь — быть может, несколько кратко — изложить их так, чтобы это было интересно моим читателям и никого не оскорбило.

Служить таким господлям, как турки, не сложно; они всегда добры и внимательны к чужеземцам на своей службе, и если избегать задевать их в определенных вопросах, в отношении которых у них имеются предрассудки, а также воздерживаться в советах от оскорбительной критики, ладить с ними легко. Служа в Турции, я занимался главным образом вопросами флота, по которым мне приходилось предлагать те или иные прогрессивные перемены, постоянно внедряемые на иностранных флотах, особенно на английском. Эти предложенные мной изменения обычно принимались, и я не могу не думать, что в турецкий флот был внесен ряд благотворных новшеств, способствовавших улучшению этой службы.

Его Величество Султан назначил меня одним из своих адъютантов, и в этом качестве я выполнял и до сих пор выполняю важные обязанности.

Его Величество всегда относится ко мне с величайшей добротой и вниманием, и я питаю к нему искреннее уважение и привязанность — как к монарху и, если позволено будет так выразиться, как к другу.

ГЛАВА XVIII.

ВОЙНА С РОССИЕЙ.

В 1877 году разразилась война с Россией, и из-за отсутствия у противника сильного военно-морского флота больших баталий на море почти не велось; тем не менее турецкий флот выполнил ряд важнейших задач, куда более значительных, чем принято считать.

Прежде всего нам приходилось удерживать Черное море с его протяженным побережьем. Мы защищали Сулину и Батум от нападений русских с суши и с помощью мин на море. Нам приходилось выслеживать быстрые мелкие пакетботы, переоборудованные под военные суда, которые то и дело совершали набеги из Севастополя и Одессы (кстати, точно так же, как во время Крымской войны, когда за ними следило от двадцати до тридцати английских и французских кораблей) и, улучив момент, сжигали какое-нибудь несчастное каботажное суденышко, отправляя его команду в шлюпках добираться до ближайшего берега как получится. Помимо упомянутых обязанностей, турецкий флот то и дело привлекался к переброске крупных воинских контингентов из порта в порт.

В один памятный день турецкие военные корабли и транспорты перевезли всю армию Сулеймана-паши численностью в сорок тысяч человек с албанского побережья в Салоники, преодолев расстояние около восьми сотен миль всего за двенадцать дней — подвиг, смею утверждать, невиданный в военно-морской летописи этого столетия. Сулина удерживалась турецким флотом в полной безопасности до самого окончания войны.

Батум не удержали бы Дервиш-паша и его армия, не будь там турецкого флота, пришедшего ему на помощь. Короче говоря, этот флот удерживал господство на Черном море на протяжении всей той губительной войны, крейсируя порой в сильнейшую бурю, какую мне доводилось испытывать, в течение двенадцати месяцев в море, почти не имеющем убежищ; и примечателен тот факт, что турки не потеряли ни одного корабля, несмотря на постоянные атаки со стороны — как я покажу далее — отважных русских миноносцев, которые то и дело совершали дерзкие вылазки из московских портов и спасались от уничтожения лишь благодаря мерам предосторожности против этих дьявольских машин, являющихся и исчезающих подобно вспышкам молнии. Правда, на Дунае были уничтожены два небольших турецких военных судна, но нельзя забывать, что Дунай находился на военном положении и что дозорная служба на этих кораблях была поставлена далеко не так, как следовало.

Но я должен повторить, поскольку распространялось столько противоречивых слухов, что ни один турецкий броненосец не пострадал от мин в Черном море.

Я объясню позже, сколько было совершено атак, не принесших никаких результатов. За несколько дней до начала войны меня отправили осмотреть Дунай с профессиональной точки зрения, и мне быстро стало ясно: для защиты этого великого устья можно было сделать многое, если бы морской опыт и тот великолепный материал, из которого сделан турецкий матрос, использовались должным образом. Но увы! Я обнаружил, что вопреки мнениям Его Величества Султана проводилась линия поведения, свидетельствовавшая о том, что в советах командовавших на этой реке лиц царят упрямое тупоумие и тягостнейшее невежество. Я выяснил, что мои советы и советы компетентных турецких офицеров, занимавших сравнительно подчиненные положения вроде моего, полностью игнорировались и что предпринималось мало — если вообще что-то предпринималось — для предотвращения продвижения противника в Румынию, а позднее — и почти беспрепятственного форсирования им Дуная.

В день объявления войны я находился в Рущуке, штабе турецкой армии. По этому случаю я предпринял последнюю попытку, выдвинув предложения, которые, как показали события, остановили бы продвижение неприятеля.

Мне просто велели заниматься своим делом и приказали немедленно вернуться к моим кораблям, которые в тот момент стояли в Сулинском гирле Дуная.

Легко сказать, да исполнить оказалось не так-то просто по той причине, что русские не успели объявить войну, как тут же захватили Нижний Дунай, возведя укрепления на холмах, господствующих над рекой в районе Галаца и Брэилы, и одновременно заложив мины поперек реки в огромном количестве (относительно последних ходили такие слухи, хотя, на мой взгляд, заложить мины так быстро было непросто). Я уведомил об этом военное командование; их ответ гласил: «Ступайте и присоединяйтесь к своим кораблям через Варну, лишь бы убраться отсюда; ваши советы нам не нужны». К тому времени, однако, моя профессиональная гордость была уязвлена, и я решил сделать что-нибудь, чтобы продемонстрировать свое презрение ко всем им.

Единственное, что мне оставалось в тот момент — это небольшой прорыв блокады, и я решил во что бы то ни стало провести свое судно мимо русского заграждения на Нижнем Дунае, вместо того чтобы покорно возвращаться сушей. Неприязнь ко мне была столь сильна, что я почти думаю: турецкое командование на Дунае было бы радо, потерпи я неудачу и попади в беду. Со мной был очень быстроходный колесный пароход «Ретимо»; его капитан и команда были такими, какими турки и бывают — храбрыми как львы и послушными как ягнята.

Я взял на борту речного лоцмана и дал ему понять, что если он посадит меня на мель, я прожгу ему мозги. Перед отправкой я созвал офицеров и матросы и поведал им о потенциально излишних опасностях, которым мы подвергнемся, прорывая русское заграждение, предоставив каждому право выбора — уйти или плыть дальше. Все до единого решили ехать. Я рассчитал время так, чтобы пройти Брэилу и Галац под покровом ночи. Мы подошли милях в тридцати к первому из этих городов около пяти часов вечера, когда меня встретил турецкий чиновник, покидавший Брэилу в связи с началом войны. Он был в страшном волнении и умолял меня на коленях не идти навстречу, как он выражался, верной гибели. Он рассказывал, что видел, как русские в тот же день ставили мины, что батареи многочисленны и что они осведомлены о моем приходе, и т. д. — ко всему этому я отнесся с изрядной долей скепсиса и оставил его оплакивать мое безумное безрассудство, как он это называл.

Теперь я должен быть откровенен. Я не чувствовал опасности. Я прикинул, что постановка мин при таком течении, какое было на Дунае, потребует времени, да и затея эта у них, пожалуй, не удастся. У меня в голове зрел план преодоления батарей, который сводил их опасность к нулю. Так что в действительности я не собирался совершать ничего невозможного. Спустя три часа после наступления темноты мы увидели огни Брэилы. Течение несло со скоростью не менее пяти узлов; прибавьте к этому наши пятнадцать, и получалось, что мы шли относительно земли со скоростью около двадцати узлов. Стояла кромешная тьма, и, думается, даже самому искусному артиллеристу было бы трудно попасть в нас, хотя случайно они и могли бы это сделать. Я решил лишить их этого шанса, пройдя так близко под берегом, чтобы орудия едва могли опуститься достаточно для стрельбы по нам.

Приближаясь к батареям, я с ужасом увидел вспышку красного пламени из трубы (та самая смертельная опасность при прорыве блокады), после чего с берега взвилось несколько ракет и открылся огонь туда, где мелькнуло пламя. Между тем мы проскочили далеко вперед и шли вплотную к батареям. Я слышал голоса людей; время от времени они палили из пушек и ружей, но свиста снарядов я почти не слышал. Главным моим опасением было выскочить на одну из многочисленных отмелей, столь частых на Дунае, и я испытывал, пожалуй, некоторый страх перед минами, особенно когда мы миновали устья небольших притоков, впадающих в Дунай; один раз мы слегка задели грунт, но, слава богу, тут же сошли с мели и, несмотря на огонь пушек и ружей, двигались дальше невредимыми. Проход опасных вод занял у нас ровно час и сорок минут, и все опасности остались позади, когда брезжил ранний летний рассвет. Я не удержался, развернулся и пальнул наугад по усеянным русскими палатками берегам, теперь, когда я мог вздохнуть свободно.

Должен сказать, что мой лоцман, которого я поначалу подозревал в предательстве на русской службе, вел себя великолепно.

Он признался мне, что никогда не переживал столь страшной и тревожной ночи: с моим взведенным пистолетом у виска и постоянным страхом посадить судно на мель ему пришлось несладко. Впрочем, я щедро наградил его. По прибытии в Тулчу — небольшой городок у устья Дуная, все еще удерживаемый турками, — я обнаружил телеграммы из штаба в Рущуке (месте, которое я покинул) с запросом, прошел ли Хобарт-паша Брэилу и Галац, и с приказом в случае положительного ответа немедленно покинуть Дунай.

Не могу выразить свое раздражение, ведь даже в тот момент я мог ввести в реку пару небольших броненосцев, стоявших в Сулине, и задать перцу русской армии, наступавшей тогда на Румынию через Галац. Мост у Галаца несомненно можно было разрушить. Было горько за доблестных турков, горько за султана и его правительство и горько за себя — видеть, как упускаются столь великолепные шансы. С той минуты я со страхом ждал исхода войны. Я чувствовал: хотя у турок была великолепная армия и флот, которым могла бы гордиться даже первоклассная европейская держава, упрямство и тупость дунайского командования неизбежно приведут к катастрофе.

К несчастью, мои предсказания оправдались. На войне первый удар — половина победы, и было больно смотреть, как столь славных солдат перехитрили в самом начале. Его Величество Султан в своей мудрости справедливо покарал изгнанием и позором тех людей, которые вместо того, чтобы покрыть турецкую нацию славой подвигов ее армии, стали причиной разгрома лучших войск в мире. То, что русские могли быть и были бы разбиты при надлежащем использовании средств, имевшихся у командования турецкой армией, ясно как день. Впрочем, не мне комментировать подобные материи.

Теперь я возвращаюсь к своей стихии и постараюсь описать некоторые события войны на Черном море. У русских в этих водах было три направления действий. Первое — захватить Сулину и уничтожить стоявшую на якоре на ее рейде эскадру; второе — захватить Батум и его столь желанную гавань; третье — несколько неблаговидное занятие по отправке быстроходных судов, главным образом почтовых пароходов с парой пушек на борту, целью которых было уничтожение турецкого каботажного флота. Эти суда было чрезвычайно трудно поймать, поскольку они всегда выжидали момента, чтобы выскользнуть из своих убежищ, когда турецкие корабли были заняты перевозкой войск или другими делами. В таких действиях русских почтовых судов, осмелюсь заметить, было определенное беззаконие.

Эти суда не были полноценными военными кораблями и не отводили свои призы в порт для разбирательства, как принято на войне, а всегда сжигали все, что могли поймать и захватить. Впрочем, на войне, полагаю, все средства хороши. Раз уж зашла речь, я опишу пару подвигов, совершенных этими предприимчивыми почтовыми пароходами. Когда я стоял на рейде Сулины, туда из Константинополя прибыл один из броненосных корветов под моим командованием, чей капитан доложил, что преследовал известный российский почтовый пароход «Веста»; они обменялись несколькими выстрелами, но он не стал продолжать погоню, поскольку его палуба была загромождена пушками для сулинских батарей. Я забыл об этом до тех пор, пока недели через две не увидел в газете «Таймс» заметку под заголовок: «Турецкий броненосец обращен в бегство и почти уничтожен российским почтовым крейсером „Веста“». Эта заметка, основанная на официальном докладе капитана «Весты», носила самый сенсационный характер. В ней живописуемом описывалось, как «Веста» вела бой на близкой дистанции с турецким броненосцем, истребив его команду; как офицеры в европейских мундирах якобы руководили наводкой орудий броненосца и т. д.; как ее борта багровели от потоков крови, лившихся с палуб, и как ее наверняка захватили бы, будь у «Весты» достаточно боеприпасов для продолжения кровопролитного боя. Добавлялось, что доблестного русского командира по прибытии в Севастополь встретили с величайшим энтузиазмом, немедленно произвели в высокие чины и осыпали наградами.

Я едва верил своим глазам, читая эту откровенную чушь. Я знаю русских; это храбрые и преданные люди, и среди них едва ли найдется кто-то способный на столь глупый поступок (мягко говоря), как составление столь беспочвенного отчета.

Впрочем, командир, чье имя я называть не стану, наслаждался своими лаврами недолго. Полагаю, он рассчитывал, что турки промолчат; но правда в конце концов стала достоянием гласности. Для разбирательства дела был созван трибунал, и, насколько мне известно, его уволили со службы и лишили наград. Во всяком случае, я точно знаю, что он подвергся опале со стороны начальства и стал посмешищем для товарищей по оружию. Поделом ему! Бахвальство всегда ошибочно, и я не думаю, чтобы морским офицерам было свойственно им страдать.

Следующий подвиг этих крейсеров, о котором я упомяну, произошел на моих глазах и был чрезвычайно интересен.

Я стоял на якоре на своем флагманском корабле — прекрасном тринадцатиузловом броненосце — в компании еще двух судов в порту в нескольких милях к северу от Варны, пополняя запасы угля, когда дозорный доложил, что видит на горизонте столб дыма. Я знал, что это не русский крейсер, поскольку те всегда жгли бездымный уголь. Однако я догадался, в чем дело: один из русских крейсеров сжигал несчастное каботажное судно. Приглядевшись с брамсель-стеньги флагмана, я разглядел мачты и две трубы парохода в непосредственной близости от горящего судна. Крейсер находился несколько мористее места моей стоянки. Заметив мою эскадру примерно тогда же, когда я его увидели, он немедленно взял курс — как выражаются американцы — в открытое море. При этом ему приходилось значительно сблизиться с нами, до такой степени, что еще до того, как на флагмане подняли пары, я вполне отчетливо разглядел неприятеля. Кого-то может удивить известие, что мародерствующим судном оказался не кто иной, как великолепная яхта Императора Всероссийского под названием «Ливадия», снизошедшая до столь неблаговидного занятия, как захват мелких турецких каботажников! Кто может вообразить, что «Викторию и Альберта» отправят в море во время войны между Англией и Францией захватывать и уничтожать мелкие каботажные суда у французских берегов! Тем не менее факт оставался фактом: это была «Ливадия», и тут не могло быть ошибки. И тут началась одна из самых интересных погонь, какие мне доводилось видеть. Когда мы тронулись в путь, яхта находилась примерно в четырех милях впереди нас, держа курс прямо на Севастополь. Все необходимые опасные маневры по пересечению нашего курса — поскольку она находилась к берегам ближе нас — она проделала еще до того, как мы сдвинулись с места.

Погода стояла прекрасная, на воде ни ряби, полный штиль.

Мы начали преследование в 4:30 пополудни. К сожалению, наши палубы были завалены углем; тем не менее, мы выдали чистые тринадцать узлов. Сначала казалось, что мы настигаем беглеца, да так сильно, что мне хотелось пальнуть по нему из носового длинноствольного орудия. Но я всегда считаю, и говорю это по опыту прорывателя блокады, что стрельба более или менее снижает скорость судна; поэтому я воздержался. С наступлением темноты взошла прекрасная луна и сделала все кругом светлым как днем. Одинаковость нашего хода была поразительной, поскольку расстояние между нами не менялось и на сто ярдов в час. Всю ночь мы вели наблюдение, измеряли расстояния мореходными приборами и т. д., то надеясь на мгновения, что мы стали ближе, то отчаявшись оттого, что он отрывается от нас. Мы выбросили за борт пятьдесят или шестьдесят тонн угля, но все без толку; мы не смогли подойти на расстояние выстрела к «Ливадии», за захват которой я отдал бы все, что имел. На рассвете мы увидели, как команда «Ливадии» вовсю занята выбрасыванием за борт угля и воды. Севастополь был виден, и она мчалась изо всех сил к этой безопасной гавани. Облегчение судна определенно возымело действие, так как мне было прискорбно очевидно, что после этого она вырвалась вперед — пусть немного, но самую малость. Теперь я надеялся, что у нее взорвется котел или хотя бы чуть-чуть заглохнет машина; но тому не суждено было сбыться, и императорская яхта ускользнула на волосок от гибели в Севастополь под защитой батарей, которые открыли по моему кораблю яростный огонь, как только я приблизился, забыв об их существовании. Мне пришлось убираться оттуда весьма резво, иначе нас бы потопили.

Броненосная корвета, сопровождавшая меня, хотя и отстала к концу на несколько миль, подошла так близко, что ей оторвало рулем снарядом, и нам выпала неприятная задача буксировать ее под огнем, больше похожим на град из ядер и бомб, чем на что-либо иное, с чем я могу это сравнить. Мне говорят, что «Ливадия» собиралась дать бой. Я не сомневаюсь, что так оно и было: русские всегда сражаются хорошо, но я думаю, что исход не вызывал бы сомнений, и императорская посуда со стеклом, не говоря уже о великолепном убранстве кают, сильно потускнела бы во время боя. Так что слава приведения императорской яхты в Босфор не досталась мне. Не могу выразить своего разочарования по поводу упущенного такого шанса. Единственное утешение, которое у меня есть, заключается в том, что я искренне верю: храбрые русские скорее взорвали бы ее, чем позволили бы пасть такому позору на их флаг.

Уже после войны один российский морской офицер рассказал мне, что в день, когда я преследовал «Ливадию» до Севастополя, под его командованием в этом порту находилось семь миноносцев, с которыми он вызвался выйти в море и атаковать нас. Его просьбу не удовлетворили. Мы довольно долго обсуждали возможный результат. Вот мои взгляды и доводы. Я сказал ему: «Когда я увидел, что ваши катера выходят навстречу, я бы ушел под парами. Но скорость моего фрегата составляет тринадцать узлов. У вас же скорость была бы от девятнадцати до двадцати на пределе. Таким образом, скорость вашего сближения со мной составила бы шесть узлов — невелика скорость для сближения с судном, вооруженным пушками Норденфельта и еще шестью орудиями побортно (en barbette), стреляющими картечью, гранатами и т. д. Я убежден, что мы уничтожили бы все миноносцы». „Ну тогда“, — сказал российский офицер, — „я бы преследовал вас и атаковал ночью“. „И тут“, — сказал я, — „вы бы, по-моему, потерпели неудачу, потому что до наступления темноты вы не смогли бы подойти ко мне достаточно близко из-за противодействия моего огня, чтобы заметить курс, которым я шел после захода солнца, а этот курс я бы часто менял в темноте. Корабль не виден в темноте, если он не показывает огней, на расстоянии более чем в пятьсот ярдов, а в движущийся корабль было бы очень трудно попасть; кроме того, если бы я остановился и выставил защиту, что бы вы смогли сделать?“ Эта дискуссия завершилась тем, что российский офицер признал: вряд ли он смог бы добиться многого.

ГЛАВА XIX.

ТУРЕЦКИЙ ФЛОТ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ.

Возвращаясь к действиям турецкого флота на Черном море во время войны, отмечу, что Сулина с самого начала была целью, к которой всегда стремились русские. По сути, на мой скромный взгляд, Россия пошла на войну, чтобы завладеть Бессарабией, ключом к Дунаю, и Батумом, ключом к Малой Азии и в значительной степени к нашим индийским владениям. Я думаю, что сентиментальная история о резне в Болгарии была лишь ширмой, чтобы заручиться сочувственной поддержкой Европы и особенно английских филантропов. Я так считаю потому, что когда после войны болгары совершили самые чудовищные зверства против турков, мы не услышали никаких криков о резне. Впрочем, мне не следует вплетать политику в «Записки из жизни моряка»; это было бы неуместно. По Сулине, которую удерживали и защищали турецкие корабли и их экипажи, укомплектовавшие малые батареи, установленные ими в устье реки, постоянно наносились удары с суши и с моря. Для русских уничтожение турецкой эскадры, стоящей на рейде у этого порта, имело огромное значение, поскольку Сулина полностью окружена водой и большими непроходимыми болотами, простирающимися далеко вглубь суши; через эти болота протекает Дунай, и потому ее всегда можно защищать с помощью кораблей.

Турецкая эскадра обычно состояла из пяти или шести броненосцев, и поскольку у русских не было кораблей для атаки этих броненосцев, минные атаки (на которые возлагалось и возлагается столько надежд) оставались для них единственным шансом.

Моя идея защиты этих судов на якоре заключалась в создании кордона из сторожевых катеров с натянутыми между ними канатами, чтобы поймать любой атакующий миноносрец — либо намотав канат на его винт при приближении, либо полностью остановив его продвижение. Более того, остановленный таким образом миноносец за счет пойманного каната притянул бы к себе сторожевой катер с любой из сторон или прямо навалился бы под него. Должен признаться, что в то время как мины тогда считались находящимися в зачаточном состоянии, защита от их атак также пребывала в зачаточном состоянии, так что эти приготовления носили самый примитивный характер.

Эскадра, как я уже говорил, состояла из пяти судов, которые имели обыкновение каждый вечер выходить в открытое море, чтобы избежать минных атак. В описываемом мной случае они вернулись на якорную стоянку из-за плохой погоды. Российский пароход с пятью миноносцами на буксире вышел (как мы узнали позже) из Одессы на поиски турецкой эскадры, которая, как им было известно через шпионов, имела привычку крейсировать у Змеиного острова, примерно в восьми милях от Одессы. Московиты не смогли обнаружить своего врага, и я не удивляюсь этому, поскольку те находились не в своем обычном районе крейсирования; даже будь они там, отыскать их было бы трудно, так как турецкие корабли всегда крейсировали в строю разомкнутого кильватера, жгли бездымный уголь и не показывали огней. Разочаровавшись в поисках того, что им было нужно на море, российский пароход направился к якорной стоянке у Сулины. Поскольку погода стояла скверная, его командир решил не атаковать и, полагаю, был вынужден отдать буксиры миноносцев.

Один из этих катеров, если не больше (мне так и не удалось точно выяснить, что случилось с пятью миноносцами, вышедшими из Одессы), совершил бросок на турецкую эскадру; погода не позволяла применить мину Уайтхеда, и он решил попробовать, на что способна его шестовая мина. Приблизившись к головному судну, он обнаружил (как он объяснил мне позже), что нечто преграждает ему путь, и одновременно увидел несколько движущихся на него черных предметов. Ничтоже сумняшеся, он изо всех сил попытался подобраться к носу броненосца; подойдя так близко, как только смог, он взорвал свою мину, однако не причинив никакого вреда врагу. Едва он это сделал, как очутился в воде, а его катер исчез из-под него: реальное положение дел заключалось в том, что увиденными им черными предметами были сторожевые катера, которые смыкали кольцо вокруг него, а соединявшие их канаты намотались на его винт и вызвали катастрофу; его катер перевернулся и пошел ко дну. Четверо или пятеро членов его экипажа утонули, как утонул бы и он сам, если бы его не выловили из воды турецкие сторожевые катера и не взяли в плен.

этого дерзкого морского офицера звали Пуцкин. Его невозмутимое мужество очень забавляло. Когда его допросили, пока он еще находился в полуутопленном состоянии, он воскликнул на прекрасном английском: «Какого черта я не взорвал этот корабль?» Его спросили, имеет ли он хоть малейшее представление о том, что его остановило, и высказали предположение, что что-то должно было намотаться на винт. Он ответил: «Я не знаю, что меня остановило, но какого черта я не взорвал корабль?» Я сказал ему, что у меня есть смутное подозрение, будто его могут повесить за использование столь ужасного оружия. Он произнес: «Ни один храбрец не повесит меня; но почему» и т. д.

У него, казалось, была лишь одна мысль, и заключалась она в том, что он дурак, раз потерпел неудачу. Он был слишком хорошим малым, чтобы его отпускать, поэтому мы продержали его почти до конца войны.

Где бы он ни находился теперь, он славный малый, чью храбрость я, по крайней мере, нескоро забуду.

Вскоре после вышеупомянутого события русские предприняли нападение на Сулину с суши и воды — с какой целью, я так и не смог понять, поскольку, если бы они и преуспели, то не смогли бы удерживать ее до тех пор, пока наши корабли стояли на якоре на внешнем рейде. Возможно, их намерение состояло в том, чтобы, выбив нас из реки, использовать ее положение для минных атак.

Я уже объяснял, что Сулина была окружена морем и обширными болотами. Вдоль морского побережья тянулась узкая песчаная коса, по которой десять человек могли идти в ряд. Единственными другими подходами были морской и речной, причем последний примерно в десяти милях отсюда находился в руках русских. В качестве обороны мы разместили на пляже на расстоянии пушечного выстрела несколько мин, зарытых в песок и соединенных электрическими проводами с батареями Сулины. Три или четыре российских канонерских лодки, спускавшиеся по реке, предприняли одновременный маневр, а по косе были отправлены два полка войск в сопровождении артиллерии. Подоздозрительно относясь к минам, они гнали перед собой в качестве некоего передового отряда около двухсот пятидесяти лошадей без всадников; в обязанность этих бедных животных входило принять на себя удар взрыва, если на пляже установлены мины. Так оно и случилось: когда лошади проходили мимо места закладки мин, произошел взрыв, от которого погибло несколько лошадей. Остальные бросились назад, а поскольку коса была очень узкой, влетели в самую гущу наступающих войск, вызвав величайшую путаницу — да такую, что всему отряду пришлось отступить, и мы их больше не видели.

Правда, один из малых броненосцев почти пристрелялся по наступающему по морскому берегу врагу, сделав его положение довольно шатким, но я считаю, что истинной причиной неудачи стали действия лошадей.

Тем временем мелкосидящие российские канонерки спустились по реке и начали обстреливать из пушек и гаубиц с большой дистанции небольшой городок и укрепления Сулины. Им отвечали лишь временные батареи, так как корабли находились вне досягаемости. Беспорядочный бой продолжался около двадцати четырех часов, после чего русские, осознав всю бесперспективность затеи, особенно теперь, когда войска отошли, бросили это гиблое дело и снова двинулись вверх по Дунаю. Это была единственная серьезная атака на Сулину, которую Россия никогда не смогла бы взять и удерживать, пока не уничтожила турецкий флот. После этого я отправился в Батум, который Дервиш-паша доблестно удерживал против России. Он отчаянно нуждался в поддержке с моря, поскольку русские продвинулись по морскому берегу на расстояние до шести миль от этого столь желанного порта. По прибытии туда я принял командование над восемью турецкими военными кораблями, не считая транспортов, которые постоянно курсировали между Константинополем и Батумом с продовольствием, боеприпасами и т. д. для армии и флота. И здесь опять же: если бы русские смогли разделаться с турецким флотом, они бы легко взяли Батум. Контролируя море хотя бы парой кораблей, они не допустили бы отправки снабжения. Необходимо помнить, что никаких способов поддерживать солдат и матросов, кроме как морем, не существовало. Моей первой целью было отбросить русских огнем кораблей вглубь суши. Это оказалось довольно легко, поскольку у неприятеля, конечно, не было орудий, сравнимых по дальности стрельбы с теми, что находились на борту броненосцев. Некоторое время спустя после моего прибытия они привезли из Ардагана два пятнадцатисантиметровых орудия Круппа — пушки, обладавгород значительно большей дальностью стрельбы, чем наши двенадцатитонные «Армстронги». Они доставили нам хлопот; однако позицию атакующего лагеря изменили так, чтобы она оказалась вне досягаемости наших орудий, и этот маневр во всех отношениях удовлетворил турецкого военного командира. Эти действия нашего флота сильно раздражали врага, и было решено по возможности сделать наше пребывание в Батуме опасным, если не невозможным. Это собирались осуществить с помощью так называемой всемогущей мины. Я получил извещение от нашего тайного агента в Севастополе о том, что организуется серьезная экспедиция и турецкие корабли в Батуме должны быть уничтожены или обращены в бегство любой ценой. Обращены в бегство, как же! Для непосвященного мина — вещь способная обратить в бегство кого угодно. Мы слыхали о великолепных результатах испытаний мин в мирное время, о том, как корабли (полагаю, лишь старые остовы) взрывались в воздух со столбами воды высотой в полмили и т. д. Говорили, что спасения нет. Какими бы ни были мои мысли, как бы нервно я себя ни чувствовал, я знал, что те, кем я командовал, не ведали страха — они не знают, что это такое, особенно перед лицом непонятной возможной гибели; и хотя я лучше разбирался в минах и их признанных эффектах, мне не следовало показывать моим людям дурной пример. Лежа посреди ночи в постели и прочитав предупреждающее письмо перед отходом ко сну, я думал: «Предположим, одна из этих гадостей сработает и в этот момент взорвет флагман. Как приятно! Что за трусливое оружие; никакого честного боя, и ты взлетаешь на воздух без напутственной молитвы. Я слыхал, что повешенный человек имеет шансы попасть на небеца; интересно, предоставят ли тот же шанс тому, кого взорвала мина?» Такие чувства накатывали на меня. Однако, сказал я себе, «давайте посмотрим, сможем ли мы помешать их осуществлению»; и я принялся за дело, чтобы попытаться это сделать. Как охотник я рассчитывал, что стрелять по темному объекту ночью, особенно когда этот объект имеет на заднем плане высокие холмы, какие были у нас в Батуме, невероятно сложно, поэтому моим первым приказом было: никаких огней, даже огонька сигареты; полная темнота под страхом сурового наказания. Затем, учитывая, что Батум — очень маленький порт, вход в который трудно отыскать даже среди бела дня, а ночью без маяка в качестве ориентира и вовсе почти невозможно, я приказал маяк не зажигать. После этого я договорился с властями на берегу, чтобы в городе не было видно ни единого огонька; сделать это оказалось сложнее, поскольку в Батуме было много сочувствующих русским.

Тем не менее, применение довольно суровой дисциплины после наступления темноты превратило Батум в мертвый город.

В дополнение к этим предосторожностям я установил перед кораблями, стоящими в порту, барьер из бонов, выставил сторожевые катера охранять его у входа в гавань и, проделав все это, стал ждать своего часа. Несколько ночей, прошедших для меня довольно бессонно — хотя к моему отвращению я слышал, как вокруг меня храпят офицеры, — ничего не происходило (хотя, как я узнал позже, за пределами гавани вовсю кипела бурная деятельность), пока примерно в три часа утра на третью или четвертую ночь после получения предупреждения я не услышал шум со стороны сторожевых катеров и взрыв возле одного из стоявших на внешнем рейде судов. Я едва успел сообразить, что к чему, как что-то ударило в цепь моего флагмана и со свистом пронеслось мимо, словно рыба в воде. Затем воцарилась мертвая тишина. Я немедленно отдал приказ двум быстроходным крейсерам, стоившим под парами, выйти в море и провести разведку.

Вдруг я услышал, как люди на берегу перекрикиваются (я забыл упомянуть, что корабли в гавани Батума всегда пришвартованы к берегу). Я послал своего офицера на разведку, и он обнаружил толпу зевак, стоявших вокруг того, что они сочли большой рыбой, бьющей хвостом, а на самом деле оказавшееся невзорвавшейся миной с продолжающим вращаться винтом. Когда всё стихло, я сам отправился посмотреть, что вообще произошло во время атаки, и обнаружил, что одна мина ударила в носовую часть одного из броненосцев по бронепоясу на ватерлинии под углом, взорвалась и едва оставила след; вторая мина, пройдя сквозь доски заградительного барьера, который я установил, отклонилась от курса и тихонько вылезла на берег аж до левого фланга эскадры; третья же, как я уже говорил, ударила в цепь флагмана, не сработала, но выскочила на пляж. Обломки еще одной мины подобрали позже где-то внизу — она, судя по всему, где-то там взорвалась. Таким образом, мы могли объяснить применение против нас четырех мин без какого-либо эффекта; вероятно, их было больше. Те, что оказались на пляже, находились в прекрасном состоянии, и как только мы обезвредили их, мы объявили их военнопленными. Теперь меня просветили насчет того, что происходило за пределами Батума. Оказывается, три ночи подряд два быстроходных российских парохода, перевозивших миноносцы, искали Батум, и, как выразился один из моих информаторов, «мы не могли отыскать его ни за какие коврижки». За пару часов до рассвета они уходили под парами, чтобы скрыться до наступления дня. Наконец они подкупили человека, чтобы он развел костер в холмах за городом, и так на четвертую ночь они подобрались куда-то к нему, но не смогли разглядеть корабли из-за темной суши позади них. Время уходить под парами почти подошло, и они решили пальнуть по нам, выпустив пять мин туда, где, по их мнению, находился центр турецкого флота, — с каким результатом, мы уже видели. Человек, рассказавший мне об этом, был одним из них и говорил, что искать Батум — отупляющая работа. Правда, ночи стояли жутко темные, так что очертания берега разобрать не удавалось. Он сказал, что без огня предателя они бы нас не отыскали. Я вовсе не утверждаю, будто всегда следует полагаться на темноту; сейчас существует немало других способов выбить жало из минных атак. Излишне говорить, что высланные мной пароходы вернулись ни с чем. Пока флот находился в Батуме, на него совершили еще две или три минные атаки меньшего масштаба, но безрезультатно; однако я уже достаточно надоел читателям своими рассуждениями о минах — все, что я знаю, это то, что теперь я могу спокойно спать в их окрестностях. Находясь на Черном море, я несколько раз ходил с двумя или тремя кораблями, которые можно было освободить от других обязанностей, и проводил разведку Севастополя и Одессы; но, будучи полностью убежден в бесполезности малого или даже большого числа кораблей против тяжелых батарей сегодняшнего дня, я не делал ничего сверх осмотра окрестностей, время от времени обмениваясь выстрелами с врагом. Что до сожжения беззащитных городов и деревень, я всегда был категорически против подобных вещей, поэтому никогда за это не брался. Некоторые считают, что войну нужно делать как можно более ужасной; я с этим не согласен. Я запросто мог бы сжечь дворец императора в Ялте, но не счел это целесообразным.

Я уже в общих чертах рассказал об огромных заслугах броненосцев в переброске войск, но чувствую, что ради справедливости по отношению к доблестным экипажам эскадры, которой я имел честь командовать во время войны, не должен завершать эту часть повествования, не упомянув более подробно об одной подобной операции, выполненной под моим непосредственным руководством.

Захват Сухум-Кале сопровождался отправкой экспедиции численностью около 4000 человек всех родов войск в местечко примерно в тридцати милях ниже по побережью под названием Чамчира. Военный командир в Сухуме, полагаю, имел некоторые соображения насчет того, что эти силы смогут пробиться вглубь страны и тем самым поощрить восстания племен против ненавистного владычества московитов. Однако местность оказалась слишком неблагоприятной для продвижения войск интервентов: это была болотистая почва с густым кустарником, переходящая в непроходимый лес. Русские также пронюхали о задуманном маневре и, короче говоря, сумели собрать крупные силы противодействия. Экспедиция высадилась, но на этом все и закончилось. Прежде чем удалось сделать многое для обеспечения безопасности позиции в качестве плацдарма — пока люди, по сути, возводили окопы, — русские, которые под прикрытием простиравшегося прямо до пляжа по обе стороны леса скрытно вели приготовления, атаковали их со всех сторон и, если бы не прикрывающий огонь броненосцев, стоявших там на якоре, несомненно сбросили бы их в море.

Результат этого боя позволил силам закрепиться в деревне и удерживать небольшую полосу расчищенной земли вокруг нее, крайняя граница которой все еще находилась в зоне досягаемости орудий броненосцев.

Однако положение этого отряда с каждым днем ухудшалось. Русские захватили броды, отрезав им путь к отступлению на Сухум. Они были полностью окружены и обязаны своим спасением лишь постоянному присутствию броненосца. В этих обстоятельствах было сочтено целесообразным эвакуировать людей, и Дервиш-паша поручил эту задачу мне. Чтобы дать представление о шатком положении этого отряда, упомяну, что, когда я приближался к этому месту на своем флагмане, мы услышали звуки оживленной канонады и обнаружили сторожевик, ведущий бой с батареей полевых орудий. Русские недавно получили большое подкрепление и несколько полевых орудий крупного калибра, а потому, недовольные тем, что ежедневно тревожат лагерь фланкирующим огнем, решили помериться силами с тяжелой корабельной артиллерией. При нашем появлении бой прекратился, и русские отвели свою батарею в безопасное укрытие леса. Огонь русских был хорошо скорректирован, и будь орудия более крупного калибра, они нанесли бы значительный ущерб. Как бы то ни было, надстройки и такелаж изрядно посекло, а на борту броненосца погибло два человека и четверо получили ранения. После совещания с командующим генералом я направился в Сухум для организации транспорта. Я едва успел прибыть туда, как от Чамчиры пришло срочное сообщение с требованием помощи, поскольку русские наступали превосходящими силами. Я поспешил обратно в Чамчиру со всеми судами, которые смог собрать: тремя броненосными корветами и двумя деревянными колесными транспортами. К счастью, русская атака еще не началась, и прибытие моей эскадры, вероятно, привело к ее отсрочке до слишком позднего момента. Вывезти 4000 человек со всем скарбом, несколькими батареями полевых орудий и огромным количеством боеприпасов при том небольшом транспортном флоте, что был в моем распоряжении, оказалось непростой задачей. Тем не менее я сделал то, что счел наилучшим в сложившихся обстоятельствах.

Корветы и колесные транспорты ошвартовались как можно ближе к берегу; я намеревался сначала набить их людьми и припасами, оставив свой флагман свободным до самого конца для маневрирования у русского лагеря и его обстрела в случае малейшего сопротивления посадке. Работа началась с рассветом и активно велась весь день и следующую ночь, причем последняя партия людей поднялась на борт на рассвете. Людей вывезли буквально из-под носа у русских. Стоявшие у берега корабли находились в зоне эффективного ружейного огня, а шлюпки, снующие туда и обратно, все это время подвергались обстрелу со стороны спрятавшихся врагов. Противник, очевидно, был запуган моими приготовлениями и несомненно решил, что для него будет лучше позволить силам интервентов отступить без боя. Во избежание риска сесть на мель на случай, если мне придется задействовать огонь фрегата для прикрытия посадки, команда добровольцев ночью выдвинулась к русскому лагерю и выставила линию буев, указывающих предельное расстояние безопасного приближения к берегу. Эти буйки, сверкавшие на солнце, несомненно внушили русским мысль о том, что их ждет нечто ужасное, если они попытаются сделать хоть выстрел, и поэтому они ограничились наблюдением с деревьев, среди ветвей которых мы видели множество примостившихся из них существ, похожих на хищных птиц. Вся заслуга в успешной посадке принадлежит тому эффективному способу, которым морские офицеры под моим командованием выполнили отданные им инструкции, а также величайшей покорности турецких солдат. Вскоре после захода солнца генеральный штаб покинул берег, и их примеру последовал каждый офицер хоть какого-то ранга; так что вся работа легла на плечи тех, кого я назначил командовать пляжем и шлюпками.

Люди тихо спустились сами по себе, и все шло как по маслу. Должен признаться, что я провел крайне тревожную ночь, поскольку не знал, не ворвутся ли враги в любую минуту в окопы, покидаемые турками, чтобы заявить о победе. Мой собственный корабль забивался до отказа, и я знал, что вскоре в случае необходимости станет невозможно работать более чем с одной-двумя пушками. Меня утешало лишь то, что русские об этом не ведали; но должен признаться, что чувствовал колоссальное облегчение, когда последний отряд покинул берег. Бедняги всю ночь удерживали передовые посты. Они подошли бегом, и на их посадку ушло совсем немного времени.

Мы тут же ушли под парами в Сухум и там высадили экспедицию. Вскоре после этого меня попросили подготовиться к настоящему исходу. Было принято решение об эвакуации Сухума, но Его Императорское Величество чувствовал, что бедных людей, ожидавших постоянного избавления от русского ига, нельзя бросать на произвол судьбы тех, чью месть они навлекли на себя. Поэтому поступило указание перевезти всех желающих покинуть страну на турецкую территорию и обеспечить их землей для создания новых поселений. Практически все население приняло решение уйти и явилось в Сухум со своими стадами, отарами, а также домашним скарбом и пожитками. Достаточно сказать, что на судах под моим командованием я вывез и высадил в Батуме, Трапезунде, Синопе и других портах турецкого побережья около 50 000 человек, считая мужчин, женщин и детей, всего за пару недель.

ГЛАВА XX.

ОХОТА В ТУРЦИИ.

Теперь я постараюсь дать моим читателям некоторое представление о жизни в Константинополе. Если живущий там иностранец увлекается охотой, он найдет массу развлечений, поскольку дичь всех видов здесь в изобилии. Могу сказать, что охота начинается примерно 1 сентября, когда огромные стаи перепелов пролетают через окрестности Константинополя из грозящей зимами России в более теплый климат Египта и доставляют великолепное развлечение. Но чтобы по-настоящему насладиться охотой, необходимо забраться несколько дальше, милях в десяти от Константинополя. В сезон перепелов поля заполнены так называемыми охотниками до такой степени, что у вас есть все шансы быть принятым за перепела и соответственно получить порцию дроби. В Сан-Стефано, местечке примерно в девяти милях от Стамбула, знаменитом как договорами, так и перепелами в надлежащие сезоны, я насчитывал более пятисот охотников в сопровождении брехливых дворняг всех мастей. Такое зрелище стоит посмотреть, но что касается охоты... ну, лучше оставить ружье и собак дома.

Однажды я отважился выйти среди этой пестрой толпы охотников на перепелов; как раз шел перелёт, так что поднятая пальба очень напоминала смотр войск на Саутси-Коммон. Меня всего (слава богу!) осыпало очень мелкой дробью, и я совершил стремительное отступление, чтобы спасти шкуру от перфорации.

Однако, удалившись на некоторое расстояние вдоль побережья подальше от этой напасти, в сентябре и октябре порой можно получить великолепную охоту; к примеру, с одним ружьем можно добыть за день от ста пятидесяти до двухсот перепелов.

Вслед за перепелиной идет охота на куропаток, которая очень хороша, особенно на островах турецкого архипелага, где в великом множестве водятся красноносые куропатки, обеспечивающие знатный спорт.

Чтобы по-настоящему насладиться охотой в Турции, необходима яхта, так как лучшая ее часть обнаруживается на островах и вблизи морского побережья, в местах, куда абсолютно не ведут дороги.

К примеру, острова Митрос, Лемнос и Митилена изобилуют куропатки, и охота там поистине великолепна.

Привезя яхту из Англии или наняв ее в Константинополе, настоящий охотник сможет отлично развлечься на охоте, используя Константинополь в качестве базы. В Малой Азии он обнаружит оленей всех видов, диких кабанов и волков. Кроме того, его ждет отменная охота на гусей, уток, вальдшнепов, куропаток и бекасов.

Время от времени ему придется походных условиях ночевать в деревнях в некотором удалении от морского побережья день-другой, вместо того чтобы возвращаться на борт своего плавучего дома, и на этот счет я дам охотнику совет. Всегда останавливайтесь в турецкой деревне, если это возможно, отдавая предпочтение ей перед греческой. В первой вы найдете традиционное восточное гостеприимство, практикуемое в полном смысле этого слова даже среди беднейшего люда; в то время как во второй вас будут эксплуатировать (в английском языке нет слова, которое бы столь же точно передавало мой смысл) до последней степени, вплоть до кражи ваших патронов.