«Семь жен и семь тюрем, или Похождения брачного мономаника»

По истечении этого времени мы вернулись в Кин, и через три недели мы поженились в доме ее отца, причем старики устроили для нас пышную свадьбу, на которой присутствовали все соседи и друзья семьи. Мы пожили дома две недели, а тем временем строили планы на будущее. Мы собирались отправиться в Огайо, где у нее жили кое-какие родственники, и обосноваться там. У нее в банке в Кине хранилось семьсот долларов, которые она сняла, и мы пустились в путь. Мы приехали в Трой, где провели несколько дней, и за это время оба решили, что не поедем на Запад, а вернемся в Кин и будем жить в самом городке, а не на ферме, чтобы я мог открыть там кабинет и вести практику.

Итак, мы снова вернулись к ее родителям, но прежде чем я успел завершить планы обосноваться в Кине, у нас с Мэри произошло несколько ссор, которые были похуже простых обычных семейных стычек. Двое или трое молодых людей в Кине, с которыми я успел познакомиться, подшучивали надо мной по поводу женитьбы на Мэри и наговорили мне о ней достаточно, чтобы убедить: ее прежнее прошлое было не совсем таким, каким следовало бы. Поначалу, увидев ее в Братлборо, я был слишком ослеплен ее красотой, чтобы заметить, насколько донельзя легко она завоевывалась. Ее родители тоже выказывали удивительную готовность, если не стремление, выдать ее за меня замуж. Все это вспомнилось мне теперь, и мы провели несколько очень оживленных бесед на эту тему, в которые включились старики, принимавшие сторону своей дочери, разумеется. Поочередно девица отправилась в Кин и подала жалобу, будто опасается за свою жизнь, и меня привлекли к мировому судье, обязав под залог в четырехугольник долларов сохранять мир. Я дал какому-то человеку пятьдесят долларов, чтобы он поручился за меня, а затем, вместо того чтобы отправляться с Мэри на ферму, поселился в гостинице в Кине.

Дурная репутация девушки, моя женитьба на ней, короткий медовый месяц, ссоры и их причина — все это было слишком заманчивым материалом, чтобы не расписать его в заметке, и, как я и ожидал и опасался, вся история появилась в кинской газете.

Ее перепечатали в других изданиях, и вскоре семье и другим лицам в этом месте стали приходить письма, в которых приводились некоторые сведения о моих прошлых приключениях и браках. Впрочем, я ничего об этом не ведал, пока однажды, находясь в гостинице, не был внезапно арестован за двоемужество. Но к тому времени я уже привык к подобным арестам и явился к мировому судью с твердым решением, что мне снова придется пострадать за свою брачную мономанию.

Меня арестовали как раз после обеда, и разбирательство, затянутое и долгое, продолжалось до вечера. Все в кабинете мирового судьи смертельно устали от него, особенно я, и потому я воспользовался подходящим моментом, чтобы покинуть помещение. Я бросился к двери, сбежал по лестнице на улицу и успел прилично удалиться от города, прежде чем ошеломленный судья, остолбеневший констебль и изумленные зеваки сообразили, что я ушел.

Устроили ли они после этого погоню за мной, я так и не узнал; знаю лишь одно: меня они не поймали. Я бежал, пока не добрался до дома фермера, которого лечил от какого-то недуга, и, наспех изложив обстановку, пообещал ему сто долларов, если он укроет меня, пока шумиха не уляжется и я не смогу благополучно уйти. Полагаю, он сделал бы это и из добрых побуждений, но предложенная стодолларовая купюра закрепила дело наверняка. Он сунул мои деньги в карман, а меня запер в темном чулане размером не больше пяти футов в квадрате.

Я просидел в доме этого человека больше трех недель, ни разу не выходя на улицу, и старался отработать свои сто долларов проживанием. На следующий день после моего побега прочесали всю округу — то есть леса, дороги и близлежащие селения. Им и в голову не пришло заглянуть в дом, особенно в дом, расположенный так близко к городу; и, как я слышал от своего спасителя, они телеграфировали и давали объявления обо мне повсюду.

Я предвидел все это и именно по этой причине тихо оставался там, где находился, в доме, который никто не подозревал, укрываясь в своем темном чулане всякий раз, когда кто-нибудь заходил; а болтливые соседи, заглядывающие почти каждый час, удерживали меня в этой норе чуть ли не половину времени. Я слышал собственную историю, рассказанную в том доме по меньшей мере раз пятьдесят и на пятьдесят ладов.

Наконец, когда я счел это безопасным, однажды ночью мой хозяин запряг лошадей и отвез меня на несколько миль в сторону Конкорда. Он ехал так далеко, как только смел, ибо хотел вернуться домой к рассвету, чтобы его вылазка не вызвала подозрений. В двадцати милях от Кина он высадил меня на дороге, и, пожелав ему «прощай», я зашагал в сторону Конкорда. По прибытии туда едва ли не первым человеком, которого я увидел на улице, был врач из Кина. Я думал, он меня не заметил, но он меня видел, в чем я вскоре убедился, ибо пока я ждал на вокзале поезд на север, меня арестовали.

Кинский врач затаил на меня обиду за то, что я, по его мнению, вмешивался в его врачебную практику, и в ту самую минуту, когда он меня увидел, он пустил по моему следу представителя власти. Я думал, что здесь уже безопасно садиться на поезд, ведь я сбил ноги и устал, да и уехать из Кина так быстро и далеко, как хотелось бы, мне не удалось. Я бы преуспел, если бы не тот врач.

Когда констебль привел меня к мировому судье, доктор охотно выступил свидетелем, заявив, что я являюсь беглым преступником, и изложил обстоятельства моего побега. Так меня отправили обратно в Кин под надзором того самого стража порядка, который арестовал меня на вокзале.

Я бы не стал называть имя этого констебля, если бы помнил его, но он был отличным парнем и отличался чрезвычайной впечатлительностью. Например, по прибытии в Кин он позволил мне зайти в гостиницу и собрать чемодан, чтобы отправить его в Мередит-Бридж экспрессом. Затем он передал меня властям, и меня немедленно доставили к мировому судья, от которого я ранее сбежал, причем конкордский констебль сопровождал кинского стража порядка, ведавшего моим конвоированием.

Разбирательство было коротким; меня обязали под залог в тысячу долларов явиться на суд по обвинению в двоемужестве. По дороге в тюрьму я уговорил конкордского констебля — сунув ему в руку стодолларовую купюру, — чтобы он убедил другого стража порядка пройти со мной в гостиницу под предлогом присмотра за моими вещами и сбора того, что необходимо для моего комфорта в тюрьме. Мой конкордский друг задержал другого офицера внизу — полагаю, в баре, — пока я поднимался в свою комнату. Я сунул в карман одну рубашку; расстояние от моего окна до земли составляло не больше двенадцати-пятнадцати футов, и я спустился с подоконника, а затем спрыгнул.

Я мигом выскочил со двора, на улицу и за пределы города. Уже вечерело, и все благоприятствовало моему побегу. У меня не было ни малейшего желания проводить месяцы в кинской тюрьме и еще месяцы, а то и годы — в государственной тюрьме Нью-Гэмпшира. Все мои прошлые горькие испытания тяжелой тюремной жизни толкали меня к бегству.

И я бежал. На этот раз никаких остановок у дружелюбного фермера, моего прежнего убежища; это было бы слишком большим риском. Никаких появлений в любом городе или селении, куда телеграф мог доставить описание моей внешности. Я путешествовал день и ночь пешком, причем ночью больше, чем днем, выбирая окольные пути, прячась в лесах, ночуя в амбарах и добывая еду в глухих фермерских домах.

У меня было полно денег; но такого рода путешествия недороги, и поскольку я тратил по двадцать пять центов на один-два приема пищи в день, когда решался их добыть, а спал в амбарах или под стогами сена бесплатно, мой кошелек почти не уменьшался. Я был хорошим пешеходом, и спустя неделю после той ночи, когда покинул Кин, обнаружил себя в Биддефорде, штат Мэн.

Определенное чувство безопасности возникало оттого, что я находился в другом штате, и здесь я рискнул сесть на поезд до Портленда, где пробыл два дня, попутно выписав свой чемодан из Мередит-Бриджа и получив его экспрессом. Разумеется, он был отправлен на вымышленный адрес в Мередите и пришел ко мне на ту же фамилию, под которой я зарегистрировался в гостинице в Портленде.

Я не собирался оставаться там надолго. Моему отъезду поспособствовал совет человека, который знал меня и сказал, что ему известна и моя история с Нью-Гэмпширом, и что мне лучше покинуть Портленд как можно скорее. Через полчаса после этого доброго совета я уже ехал в поезде в Канаду. В Канаде я останавливался в разных небольших городках недалеко от границы и «был в постоянном движении», пока не решил, что история с Нью-Гэмпширом немного утихла или по крайней мере пока меня не списали со счетов, после чего я снова объявился в Трое.

ГЛАВА IX. ЖЕНИТЬБА НА ДВУХ МОДИСТКАХ.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ВЕРМОНТ — НОВЫЕ ИБЛАСНЫЕ СОБЛАЗНЫ — МАРГАРЕТ БРЭДЛИ — ВИНО И ЖЕНЩИНЫ — ФИКТИВНЫЙ БРАК В ТРОЕ — ПОДДЕЛЬНОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО — МЕДИЦИНА И МОДИСТКИ — ЭЛИЗА ГЁРСНИ — КУТЕЖ В САРАТОГЕ — ЖЕНИТЬБА НА ДРУГОЙ МОДИСТКЕ — СНОВА АРЕСТ ЗА ДВОЕМУЖЕСТВО — ОДИННАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ В ТЮРЬМЕ — ДОЛГИЙ СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС — ПРИЗНАН ВИНОВНЫМ — АПЕЛЛЯЦИЯ В ВЕРХОВНЫЙ СУД — ПОПЫТКА ПОБЕГА ИЗ ТЮРЬМЫ — ОБЕЩАНИЕ ГУБЕРНАТОРА — ВТОРОЙ СУД — ПРИГОВОР К ТРЕМ ГОДАМ ЗАКЛЮЧЕНИЯ.

Из Трои я отправился сначала в Ньюберипорт, штат Массачусетс, где у меня были кое-какие дела и где я пробыл неделю, а затем снова вернулся в Трою. После этого я поехал в Беннингтон, штат Вермонт, продавать лекарства и практиковать, и нашел там достаточно дел, чтобы занять себя на целых два месяца. Из Беннингтона я направился в Ратленд, по пути продавая лекарства, и в Ратленде я намеревался остаться на некоторое время. Мой старший сын к тому времени успешно обосновался там с медицинской практикой, и я думал, что вместе мы сможем расширить практику и заработать много денег.

Без сомнения, мы могли бы это сделать, если бы я занимался только своей медицинской практикой и оставил в покое дела сердечные. Я только что избавился от никчемной женщины в Нью-Гэмпшире, едва избежав тюрьмы строгого режима. Но, как мои читатели уже знают к этому моменту, любой опыт, даже самый горький, был для меня совершенно бесполезен; казалось, я выбирался из одной неприятности лишь для того, чтобы с открытыми глазами угодить прямо в другую.

В гостинице, где я остановился на постой, временно проживала женщина тридцати двух лет по имени Маргарет Брэдли, которая держала в городе крупное модистское заведение. Я познакомился с ней, и она рассказала, что владеет здесь домом, в котором живет вместе с матерью; но ее мать уехала погостить, а поскольку ей не нравилось жить одной, она переселилась в гостиницу на несколько дней до возвращения матери. Маргарет была очаровательной женщиной; она знала это, и моей горькой участью стало сблизиться, и даже слишком сблизиться, с этой расчетливой модисткой.

Я ходил к ней в магазин каждый день, иногда по два-три раза на день, и в ее подсобке всегда находилось вино или что-нибудь покрепче, чтобы угостить меня, а по вечерам я видел ее в гостинице. Когда ее мать вернулась и Маргарет снова открыла свой дом, я стал ее постоянным гостем. Я снова попался; я был влюблен.

Дела шли таким образом несколько недель, пока однажды вечером я не сказал ей, что на следующий день еду по делам в Трою, а она ответила, что хочет поехать туда за покупками и с радостью воспользуется возможностью составить мне компанию, если я позволю. Разумеется, я был только рад; и на следующий день я со своим сыном, а она и одна из работавших у нее девушек, которая должна была помочь ей в выборе товаров, отправились в Трою. Когда я зашел за ней перед самым выходом из дома, старуха-мать крикнула:

«Маргарет, смотри не выходи замуж до возвращения».

«Пожалуй, выйду», — был ответ Маргарет, и мы, веселой компанией из четырех человек, отправились в Трою и остановились в «Жирар Хаус», где вместе пообедали и выпили немало вина. После обеда мы с сыном пошли заниматься своими делами, а она со своей девушкой отправились делать покупки, договорившись встретиться с нами в ресторане в половине пятого вечера, чтобы перекусить перед возвращением в Ратленд.

Мы встретились в назначенном месте и в назначенный час и очень оживленно пообедали — по сути, устроили настоящий кутеж, где было не только вдоволь еды, но и слишком много выпивки. Честно говоря, обе женщины могли бы загнать нас с сыном под стол, и сделали бы это, если бы мы не были начеку; а так мы все изрядно выпили и были очень веселы. Мы сидели в отдельной комнате, и когда прошло уже почти около часа, Маргарет пришло в голову, что было бы неплохо подыграть безобидной шутке старухи насчет опасности пожениться во время этой поездки в Трою.

«Генри, — сказала она моему сыну. — Ступай и спроси женщину, которая держит таверну, где можно достать чистый бланковый сертификат о браке, а затем раздобудь его и принеси сюда, мы немного повеселимся».

Мы были как раз достаточно пьяны, чтобы разглядеть в этом шутку, и стали подначивать парня идти. Он обратился к той женщине, которая направила его в магазин канцелярских товаров напротив, и вскоре вернулся с бланком свидетельства о браке. Мы потребовали перо и чернила, он сел и заполнил бланк, вписав мое имя и имя Маргарет Брэдли, и подписал его каким-то странным именем, которое я забыл, выдав его за имя проводившего церемонию священника. Затем он расписался собственным именем в качестве свидетеля брака, а девушка, которая была с нами, также засвидетельствовала его своей подписью. Мы вдоволь посмеялись над этим, выпили еще вина, а затем пришло время спешить на вокзал, чтобы успеть на шестичасовой поезд до Ратленда.

Добрашись домой около одиннадцати часов вечера, мы застали старуху не спящей и ждущей Маргарет. Мы вошли, и первыми словами Маргарет были:

«Ну, мама! Я замужем; я же говорила тебе, что так и будет; а вот и мое свидетельство».

Мать не выказала никакого удивления — она тогда знала свою дочь лучше меня, — а лишь тихо поздравила ее, я же не произнес ни единого слова. Мой сын пошел проводить свою спутницу, а поскольку это последнее величие не было достигнуто мною, но было навязано мне, мы с моей новоиспеченной «женой» отправились в свою комнату. На следующий день я переехал из гостиницы в дом Маргарет и оставался там все время моего проживания в Ратленде: она представляла меня своим друзьям как своего мужа и, казалось, считала это свершившимся фактом.

Однако три недели спустя после этого фиктивного брака я сказал Маргарет, что собираюсь некоторое время поездить по штату продавать свои лекарства и могу отсутствовать довольно долго. Она не стала возражать, а поскольку я ехал на собственном экипаже, попросила меня захватить с собой несколько мантилий и кое-каких других товаров, которые немного вышли из моды, и посмотреть, не смогу ли я продать их для нее. Конечно же, я согласился, и мы расстались в самых лучших отношениях.

Взгляните же на меня теперь: я не только медик и жених, но еще и мужчина-модист. Когда мне не удавалось сбыть мои лекарства, я брался за мантильи, и за время своей поездки распродал весь товар Маргарет, честно перечислив ей вырученные деньги. Думаю, она бы с радостью возложила на меня весь свой запас товаров, чтобы я сбыл их таким же образом; но я никогда не давал ей подобной возможности.

Мои странствия привели меня наконец в Монпелье, где я намеревался остаться на некоторое время и посмотреть, удастся ли мне завести практику. Я сбыл свои товары для модисток и должен был заниматься только лекарствами — увы, мои профессиональные навыки женатика снова потребовались. Но тому суждено было случиться. Мне было суждено попасть в руки другой модистки.

«Ненасытный монстр! неужели одного было мало?»

Кажется, нет. В Ратленде жила модистка, чья семья и друзья были свято уверены, что она — моя жена, хотя она-то знала, что это не так; а здесь, в Монпелье, поджидала, словно паук муху, другая модистка, готовая запутать меня в свои брачные сети. Не прошло и недели моего пребывания в этом месте, как я познакомился с Элизой Гёрнси. Я едва ли мог этого избежать, ведь она жила в той же гостинице, где останавливался я, и хотя ей было уже добрых тридцать пять лет, она являлась самой привлекательной женщиной в доме. Она была приятной, миловидной, умной и, как выражаются в народе, «бойкой». Во всяком случае, она оказалась куда бойче меня, в чем я вскоре и убедился.

У нее было солидное модистское заведение, которым они управляли вместе с младшей сестрой, нанимая нескольких работниц, и, по слухам, она была состоятельной. Как бы странно это ни казалось в свете дальнейших событий, она на самом деле состояла в церкви и регулярно посещала богослужения. Но ни об одной женщине в городе не ходило столько толков, и о том, что она была за птица, можно судить по тому факту, что едва я знал ее чуть больше недели, как она предложила, чтобы мы втроем — она, ее сестра и я — отправились вместе в Саратогу и пару дней поразвлекались.

Я был очарован этой женщиной и согласился. Младшую сестру взяли с нами, как я сначала думал, для прикрытия, а впоследствии понял — как сообщницу, и все расходы на поездку, бывшие отнюдь не маленькими, оплатила Элиза. В Саратоге мы остановились в гостинице, которая сейчас находится в совершенно других руках, но тогда ею владели хозяева, которые в дополнение к превосходной кухне и условиям предоставляли своим гостям возможность при желании посещать молитвы каждую ночь и утро в одном из салонов. Возможно, именно это обстоятельство заставило Элизу настаивать на выборе этого заведения, но я в этом сомневаюсь.

Ибо наше пребывание в Саратоге, длившееся три или четыре дня, было сплошным безумным кутежом. Мы катались по окрестностям, напивались, ездили к Озеру, возвращались в гостиницу, и на второй день нашего пребывания там Элиза послала сестру за пресвитерианским священником, чей адрес она где-то раздобыла, и этот священник пришел в гостиницу и обвенчал нас. Предполагаю, что я дал согласие, но не знаю наверняка, так как был слишком пьян, чтобы соображать что-либо. У меня сохранилось лишь смутное воспоминание о какой-то церемонии, а после Элиза показала мне свидетельство — вовсе не ту тройскую историю, а подлинный документ, подписанный священником, проживающим в Саратоге, и засвидетельствованный ее сестрой и кем-то из постояльцев отеля, кого позвали для этого. Но все это было как в тумане; это был заговор бессовестной женщины, стремившейся хоть как-то обрести респектабельность с помощью брака, независимо от того, с кем и каким образом этот брак был заключен.

Между тем газеты Монпелье разнесли всю историю целиком: одна из них опубликовала восторженный рассказ о моем побеге с мисс Гёрнси, а также были официально описаны факты нашего венчания в Саратоге. Эта газета попала в руки мисс Брэдли в Ратленде, и поскольку она претендовала на звание моей жены и рассталась со мной совсем недавно, когда я отправился торговать вразнос лекарствами и товарами для модисток, ее чувства нетрудно вообразить. Она прочитала эту историю и подняла на уши весь Ратленд. Не прошло и получаса после моего возвращения из Саратоги, как меня арестовали в трактире в Монпелье и доставили к мировому судье по жалобе мисс Брэдли из Ратленда в том, что я виновен в двоемужестве.

Разбирательство было долгим, и поскольку факты, выявленные тогда, впоследствии всплыли на моем суде, нет нужды описывать их сейчас. У меня было два первоклассных адвоката, но несмотря на это, и при наличии очевиднейших доказательств того, что Маргарет Брэдли не имела абсолютно никаких оснований считаться моей женой, с меня потребовали поручительство на сумму в три тысячи долларов для явки в суд, и я был отправлен в тюрьму. Вокруг этого дела поднялся невероятный шум, и казалось, что весь город был вовлечен.

Я отправился в тюрьму, Элиза последовала за мной и настаивала на том, чтобы остаться; но тюремщик не позволил ей этого, и ей не разрешали навещать меня в течение всего моего пребывания там — по крайней мере, ей удалось проникнуть ко мне лишь единожды. Я приложил все усилия, чтобы выйти под залог, но безуспешно. Восемь долгих томительных месяцев прошло до начала моего суда, и все это время я провел в тюрьме. Мой процесс длился неделю. Женщина по фамилии Брэдли прекрасно знала, что она замужем за мной ровно в такой же степени, как и за человеком на луне; однако она напропалую клялась, что мы действительно обвенчались согласно свидетельству. С другой стороны, мой сын подтвердил под присягой все обстоятельства тройского кутежа, а также то, как он покупал и заполнял бланк свидетельства, из которого явствовало, что, за исключением подписи девушки, также бывшей свидетельницей, всё остальное было целиком написано рукой Генри. Я бы вполне благополучно выкрутился, по крайней мере в том, что касалось женщины Брэдли; но обвинение заполучило все факты, касавшиеся моего первого и худшего брака, и в этом деле всплыло абсолютно всё. Окружной прокурор разослал запросы повсюду, даже в Иллинойс, в поисках свидетелей по тому браку. Казалось, будто весь Вермонт ополчился против меня. Я слышал, что с учетом расходов на свидетелей и прочих издержек мой суд обошелся штату более чем в пять тысяч долларов. Три моих адвоката не смогли меня спасти. После недельного разбирательства дело передали присяжным, и через четыре часа они вынесли вердикт «виновен».

Мои адвокаты немедленно подали апелляцию в Верховный суд, а тем временем я вернулся в тюрьму, где оставался еще три месяца. Через несколько дней после моего возвращения в тюрьму кому-то из моих друзей удалось передать мне напильники и пилки, и я с усердием принялся пилить оконные решетки, чтобы проложить себе путь на свободу. Я мог работать только по ночам, когда тюремщики уходили, а следы пропилов маскировал, замазывая их салом. За два месяца у меня все было готово к побегу. Еще час работы пилой по прутьям — и я на свободе. Но как раз в то время губернатор штата Флетчер нанес визит в тюрьму. Я рассказал ему всю свою историю. Выслушав все обстоятельства, он заверил меня, что если меня осудят и приговорит к тюремному заключению, он непременно помилует меня в течение шести-восьми недель. Поверив этому обещанию, я прекратил дальнейшие попытки бежать, хотя мог запросто сделать это в любую ночь; но вместо того, чтобы подвергать себя риску быть пойманным вновь и получить более суровый срок в случае осуждения, я решил положиться на милость суда, а в дальнейшем рассчитывать на снисхождение губернатора.

Что ж, в конце концов мое дело дошло до Верховного суда. Оно заняло всего один день, и результатом стало то, что меня приговорили к трем годам тюрьмы строгого режима. Меня отправили обратно в тюрьму, а через пять дней после этого этапировали из Монпелье в Уинсор.

ГЛАВА Х. ТЮРЕМНАЯ ЖИЗНЬ В ВЕРМОНТЕ.

ПОСТУПЛЕНИЕ В ТЮРЬМУ — ПРОИЗВОДСТВО КОСЬЕВИЩ — СТЕРТЫЕ В КРОВЬ РУКИ — Я НИЧЕМУ НЕ УЧУСЬ — УГРОЗА УБИТЬ НАДЗИРАТЕЛЯ МАСТЕРСКОЙ — СЛЕСАРНОЕ ДЕЛО — ОТКРЫТЫЙ БУНТ — ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ — ПОБЕГ ЗАКЛЮЧЕННОГО — СНОВА В ПОДЗЕМЕЛЬЕ — СУМАСШЕДШИЙ ХОЛЛ — ОН ПЫТАЕТСЯ УБИТЬ ПОМОЩНИКА НАДИРАТЕЛЯ — Я СПАСАЮ ЖИЗНЬ МОРЕЯ — ВОПЛИ В КАРЦЕРЕ — СНЯТИЕ ОКОВ С ХОЛЛА — ЖУТКОЕ ЗРЕЛИЩЕ — ТЮРЕМНЫЕ ПОХОРОНЫ — МЕНЯ ОСТАВЛЯЮТ В ПОКОЕ — УЛУЧШЕНИЕ УСЛОВИЙ — ПОЛНЫЙ СРОК МОЕГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.

Мы прибыли в Уинсор, и в три часа пополудни я благополучно оказался внутри тюрьмы. Начальник тюрьмы Харлоу встретил меня шуткой о том, что, если бы не мои наручники, он принял бы доставившего меня офицера за заключенного, до того я выглядел аккуратнее и лучше одетого из них двоих. Затем он долго и очень серьезно со мной беседовал. Он сказал, что сожален и удивлен, видя человека моей внешности, попавшего в такое место за подобное преступление; он никак не мог взять в толк, как особа с моей очевидной сообразительностью умудрилась вляпаться в такую историю.

Я ответил ему, что во всяком случае он понимает это не лучше меня; что я сам не постигаю, почему попадаю во все эти неприятности одну за другой; но верю, что помешался рассудком на этой единственной теме — брачной мономании; что когда я прохожу через очередную такую передрягу и терплю суровое наказание, неизбежно следующее за ней, все это видится мне словно сон — ночной кошмар и не более того. Что же касается того, что ждет меня в этой тюрьме, я постараюсь вести себя прилично и извлечь максимум из сложившейся ситуации; однако я предупредил начальника тюрьмы, что не собираюсь выполнять ни единой капли работы, если смогу этого избежать.

Он отвел меня внутрь, где у меня отобрали приличную одежду и переодели в стандартную тюремную робу в разноцветную полоску. Мне зачитали правила и предупредили, что если я не стану их соблюдать, мне придется туго. Затем последовало двадцать четыре часа одиночного заключения, и на следующий день после полудня меня вывели из камеры в мастерскую, где изготовлялись косьевища.

Во время судебного процесса в Монпелье выяснилось, что в молодости я был кузнецом по профессии. Эти сведения передали в тюрьму, и меня немедленно заставили делать подковы для каблуков. Прошло уже несколько лет с тех пор, как я работал у горна и брал в руки молот. В результате за три-четыре дня мои руки страшно покрылись волдырями, и когда начальник тюрьмы заглянул в мастерскую, я показал их ему и спокойно заявил, что больше этой работы выполнять не стану. Он ответил, что я должен ее делать; он заставит меня. Я возразил, что он может убить меня или наказать любым угодным ему способом, но заставить трудиться на этой работе он меня не сможет, после чего бросил молот и отказался работать дальше ни секундой дольше.

Начальник тюрьмы ушел и прислал помощника начальника Морея, чтобы тот укротил меня. Тот подошел ко мне дружелюбно, и я показал ему свои содранные до крови руки. Он посчитал, что это должно меня «закалить». Я так не считал, о чем ему и заявил, добавив к тому же, что больше никогда не стану делать подковы для каблуков в этой тюрьме, и я действительно больше их не делал.

Он отправил меня обратно в камеру, где я просидел неделю, пока руки не зажили. Затем помощник начальника пришел ко мне и спросил, согласен ли я научиться грубо тесать косьевища для отделотчиков, которые их доводили? Я ответил, что попробую. Меня привели в мастерскую и показали, как нужно выполнять эту работу. От каждого требовалось отесать по пятьдесят косьевищ в день. Через три-четыре дня надзиратель мастерской подошел и стал следить за тем, как я неуклюже работаю, после чего заявил, что если я не могу лучше, то должен убираться из его мастерской и делать что-нибудь другое. Моим ответом было то, что я не разбираюсь в этом деле и не имею никакого желания или намерения этому учиться. Он послал за помощником начальника, который пришел и высказал мнение, что я вообще ни на что не годен. Я сказал, что готов делать всё, в чем разбираюсь.

«А в чем-нибудь ты вообще разбираешься?» — спросил помощник начальника.

«Ну, в некоторых вещах, например в женитьбе», — был мой ответ.

«Мне не нужны шуточки или грубости на этот счет, — произнес помощник начальника. — Простой факт заключается в том, что ты должен работать; если нет, мы тебя заставим».

Поэтому я продолжал тесать, не добившись никаких успехов, и еще через день-два надзиратель мастерской попытался показать мне, как следует выполнять эту работу. Я запротестовал, заявив, что никогда этому не научусь.

«Ты вовсе не стараешься; у меня есть серьезное намерение наказать тебя».

Как только надзиратель мастерской произнес это, я бросил косьевище, поднял топор и сказал ему, что если он подойдет ко мне хоть на шаг, я искрошу его в капусту. Он посчитал за благо оставаться на месте; однако в мастерской находился один из тюремных охранников, и когда тот двинулся ко мне, я предупредил его, что ему лучше держаться подальше.

Все находившиеся в мастерской мужчины были готовы открыто взбунтоваться; когда я пригрозил надзирателю и охраннику, они зааплодировали; вскоре на месте происшествия появился помощник начальника; он постоял в дверях с мгновение, а затем мягким тоном подозвал меня к себе. У меня не было личных счетов с ним самим, поэтому я бросил топор и подошел к нему. Он сказал, что устраивать тут «канитель» бесполезно, это подбивает остальных заключенных на неповиновение и неизбежно навлечет суровое наказание на меня самого. «Сходи за своей кепкой и пальто, — произнес он, — и отправляйся со мной».

«Но если вы собираетесь засунуть меня в этот ваш карцер, — воскликнул я, — я не пойду; вам придется меня туда волочить или убить по дороге».

Он пообещал, что не станет помещать меня в подземелье, а собирается отправить лишь в мою собственную камеру, и я с готовностью отправился туда, просидев там неделю, в течение которой, полагаю, каждый из моих товарищей по мастерской думал, что я нахожусь в карцере, отбывая суровое наказание за свое бунтарское поведение.

Теперь я усвоил самый скверный урок, какой только может усвоить заключенный, — а именно то, что мои тюремщики боялись меня. До известной степени, по правде говоря, я теперь сам себе был хозяином и надсмотрщиком. Через несколько дней помощник начальника Морей пришел ко мне и спросил, «согласен» ли я выйти и поработать. Мне осточертело одиночное заключение, и до боли хотелось увидеть человеческие лица, пусть даже лица заключенных, поэтому я ответил ему, что если мне дадут какую-нибудь посильную работу, я готов попробовать и сделаю все от меня зависящее. Он поинтересовался, не смыслю ли я что-нибудь в слесарном деле? Я ответил, что у меня есть к нему определенная склонность, и если он покажет свою работу, я продемонстрирую, на что способен.

Фактически я был весьма неплохим мастером-любителем и питал большую страсть к починке, вскрытию замков и вообще ко всяким возням с ними. Соответственно, когда он дал мне замок, чтобы заставить его «работать мягче», как он выразился, я справился с заданием настолько успешно, что мне поручили снять и повозиться практически с каждым замком в тюрьме, пусть даже для того, чтобы просто почистить и смазать его. Это занятие поглощало все мое время и внимание на протяжении почти трех месяцев. Затем я чинил железные кровати, выполнял другие работы по металлу и стал общим тюремным мастером на все руки.

Однако в один прекрасный день мне в голову пришло, что я вполне могу ничего не делать. Тюремная пища была невыразимо скверной, почти такой же скверной, как тюремная еда в Истоне. На обед нам давали самую худшую солонину, время от времени сменяемую требухой и прочей дрянью из бойен, на завтрак и ужин не было ничего, кроме хлеба и ржаного кофе, а каша с патокой давалась, пожалуй, раза два в неделю.

К тому же начальник тюрьмы, его помощник и охранники ежедневно оскорбляли меня. Они считали меня отъявленным, непослушным, упрямым, бунтующим негодяем, который только и ждет случая прикончить кого-нибудь из них, и — хуже всего — который наотрез отказывается работать. Я решил укрепить их в этом последнем предположении, и потому однажды бросил инструменты и отказался делать что-либо еще.

Меня выволокли в подземелье и втащили внутрь. Это была мрачная темная дыра с охапкой грязной соломы в углу, на которой можно было лежать. Моей единственной едой и питьем были хлеб с водой. Человек, приносивший их, никогда со мной не разговаривал. Его лицо было единственным, которое я видел на протяжении всего долгого дня. День и ночь сливались для меня воедино; я потерял счет времени; но изредка, пожалуй, раз в восемь или десять дней, помощник начальника являлся в эту дыру и спрашивал, не выйду ли я на работу.

«Нет, нет! — неизменно отвечал я. — Никогда!» Затем я шагал в темноте по каменному полу или падал на солому. Я лежал там до тех пор, пока бедра не стерлись до мява. Ни один смертный не способен вообразить ту агонию, те муки, что переносятся в этом подземелье. Под конец я почти ослеп и едва мог держаться на ногах. Полагаю, тюремщик, приносивший мою ежедневную пайку хлеба и кружку воды, доложил о моем состоянии. В один прекрасный день дверь отворилась, и мне приказали выйти. Меня были вынуждены выносить; я так исхудал, что представлял собой лишь собственную тень. Они намеревались сломить мое упрямство или уморить меня, но до конца не преуспели ни в том, ни в другом.

Тогда было бесполезно спрашивать, выйду ли я на работу; я едва теплился. Несколько дней в собственной камере, при дневном свете и с чем-то помимо хлеба и воды на обед, частично вернули меня к жизни. После этого меня отвели в мастерскую, где косьевища доводились до ума с помощью циклевки и лакировки — это была самая легкая часть работы, но я не пожелал учиться, не пожелал ничего делать и даже пытаться делать что-либо вообще. Они махнули на меня рукой. Вся эта борьба чуть не свела меня в могилу, но я их победил. Меня выпустили в коридоры и сказали делать то, что смогу, что, как я прекрасно понимал, означало делать то, что захочу.

После этого я трудился в коридорах и во дворе, временами подметая, а порой перенося какие-то тяжести или выполняя поручения охранников из одной части тюрьмы в другую. Я был тем, кого театральные режиссеры называют актером на все роли, и — совсем не удивительно, ибо такова человеческая природа, — теперь, когда мне дозволялось делать все, что заблагорассудится, мне захотелось делать очень многое, и я приносил немало пользы, будучи куда более приятным в общении, чем прежде.

В одной из камер содержался молодой парень двадцати двух лет, отбывавший шестилетний срок. Когда я подметал вокруг, я имел обыкновение останавливаться и болтать с ним каждый день. Однажды он пропал. Несколько часов считалось, что он болен или спит, так как он по виду лежал в постели и не шевелился. Но то был лишь искусно сооруженный манекен. Сам юноша прокопал ход под своей кроватью в соседнюю пустую камеру, дверь которой была открыта. Он прополз через этот лаз, вышел из двери пустой камеры и поднялся на тюремный чердак, где отыскал несколько обрывков веревки. Он связал их вместе и, выбравшись через купол на крышу, сумел спуститься по внешней стене здания и скрылся. Его так и не поймали. Начальник тюрьмы заявил, что кто-то должен был рассказать ему о соседней пустой камере с ее вечно открытой дверью, иначе откуда юноша мог об этом знать?

Меня обвинили в разглашении этих ценных сведений, и по одному лишь подозрению я отбыл четыре недели заключения в том ужасном подземелье. В общей сложности это составило десять недель моей тюремной жизни в дыре, где я страдал настолько сильно, что надеялся умереть прямо там.

Одним из заключенных был отчаянный малый по имени Холл. Он был осужденным убийцей и отбывал пожизненное заключение. Он тоже работал в тюрьме и во дворах, таская за собой тяжелое пушечное ядро на цепи. Когда пачки косьевищ требовалось переносить из одной мастерской в другую в ходе различных этапов отделки, это должен был делать Холл, причем вместе со своим ядром на цепи, так что его нагружали словно вьючную лошадь. Ни одну вьючную лошадь так не истязали.

Разумеется, он озлобился; начальники и охранники знали это и старались держаться от него подальше.

Я разговаривал с ним не единожды, и он говорил мне, что при лучшем обращении стал бы другим человеком. «Посмотрите, какую ношу взваливают на меня каждый день, — приговаривал он бывало. — Разве это ядро с цепью — не предел того, что я способен унести? И так пожизненно, пожизненно!»

Однажды, когда мы с Холлом работали вместе в тюрьме, помощник начальника Морей вошел внутрь и бросил ему какую-то реплику, и в тот же миг этот человек набросился на него. Каким-то образом он раздобыл карманный нож — возможно, подобрал во дворе, — и стал полосовать им начальника, нанося удары в плечо, руку и куда попадя.

Морею было шестьдесят пять лет, и он оказывал посильное сопротивление, громко взывая о помощи. Я повернулся, бросился к Холлу и одним ударом кулака оглушил его; тут подоспела помощь, и мы скрутили безумца. Морей расточал мне бурные излеъявления благодарности за то, что я спас ему жизнь.

По поводу этой попытки убийства помощника начальника поднялся страшный шум, и на несколько часов я стал героем в глазах начальства и охраны. Я провел в тюрьме больше года и всеобщим мнением считался одним из худших заключенных, одним из «самых тяжелых»; чистая случайность внезапно превратила меня в одного из самых образцовых людей в этих мрачных стенах. Что до Холла, его отвели в подземелье и надежно приковывали цепями за ноги к кольцу посреди каменного пола. Не оставалось никаких сомнений в том, что этот человек был буйным маньяком. Он выл день и ночь так, что его было слышно по всей тюрьме: «Убийство, убийство! Меня убивают в этом черном карцере; почему они не выведут меня и не прикончат?»

Начальник тюрьмы заявлял, что тут ничего не поделать; этого человека необходимо держать там; он представлял опасность для себя и окружающих; темница была для него единственным местом. И вот Холл оставался там и выл, его крики день ото дня становились все слабее; постепенно мы стали слышать его лишь временами, а после и вовсе перестали.

Однажды утром вокруг открытой двери подземелья толпилась кучка людей: помощник начальника и два или три охранника. Мистер Морей окликнул меня, велев взять инструменты и идти туда, чтобы снять с Холла оковы. Я спустился в камеру и через несколько минут освободил его ноги от кольца; затем снял с его конечностей кандалы. Мне показалось, что он держит ноги уж очень прямо, но я знал, что он упрям, и лишь удивлялся, отчего он ведет себя так тихо.

Кто-то принес свечу, и я вгляделся в лицо Холла. Более жуткого зрелища мне видеть не доводилось. Кровь из его рта и ноздрей запеклась на нижней части лица, а дикие, застывшие и остекленевшие глаза были устремлены на свод потолка подземелья. Он был мертв уже несколько часов. Помощник и остальные знали, что он мертв — человек, приносивший хлеб и воду, сообщил им об этом, — на меня же это обрушилось шоком, от которого я не мог оправиться еще долго.

Холла похоронили на небольшом кладбище, располагавшемся во дворе тюрьмы. Епископальный священник, служивший тюремным капелланом, прочитал над ним заупокойную службу. Заключенных вывели на эту убогую церемонию. Пушечное ядро и цепь — все личное имущество, оставшееся после Холла — отложили в сторону для следующего убийцы, приговоренного к пожизненному заключению, или для следующего «буйного» арестанта. «Если бы со мной просто обращались лучше и не измывались так, я был бы другим человеком». Вот что Холл бывало говаривал мне при каждом удобном случае. Теперь последнее, худшее и лучшее в этой тюрьме было для него позади.

С того самого дня, как я вырвал Морея из рук Холла, все его отношение ко мне переменилось, и он стал обращаться со мной с величайшей добротой, то и дело принося мне чашку чая или кофе и что-нибудь вкусное поесть. Он также пообещал изложить обстоятельства истории с Холлом губернатору и настаивать на моем помиловании, но я сомневаюсь, что он хоть раз сделал это — по крайней мере, я ничего об этом не слышал. Когда я докучал Морею напоминаниями, он отвечал, что толку не будет, пока я не отсижу половину срока, а тогда уж он посмотрит, что можно сделать.

Я отсидел половину своего срока, а затем и вторую половину — до последнего дня. Но в течение последних двух лет мне почти не на что было жаловаться, за исключением потери свободы. Меня перевели на кухню, где я мог получать лучшую пищу, и я занимался практически всем, чем мне хотелось. По общему молчаливому согласию меня оставили в покое. Они убедились, что плохое обращение делает меня лишь «свирепым», в то время как доброта заставляла меня по меньшей мере вести себя прилично. И так подошли к концу три томительных года моего заключения.

ГЛАВА XI. НА БРОДЯЖНИЧЕСКИХ ТРОПАХ.

ДЕНЬ МОЕГО ОСВОБОЖДЕНИЯ — БЕЗ ОДЕЖДЫ — ДЕЛЮСЬ С НИЩИМ — ДОБРЫЙ ДРУГ — СТРАНСТВИЯ ПО СНЕГУ — УТОМИТЕЛЬНЫЕ ПРОГУЛКИ — УПОВАЯ НА УДАЧУ — УТЕШЕНИЕ В КОНКОРДЕ — В МЕРЕДИТЬ-БРИДЖ — СЕМЬЯ БЛЕЙЗДЕЛЛОВ — КОНЕЦ ИСТОРИИ С «ЦВЕТКОМ» — ЗАРАБОТОК В ПОРТСМУТЕ — ВТОРИЧНОЕ ПОСЕЩЕНИЕ УИНСОРА — ИЗУМЛЕННЫЙ НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ — ПРИМИРЕНИЕ СО СТАРЫМИ ВРАГАМИ — ОСМОТР ТЮРЬМЫ — ПОЕЗДКА В ПОРТ-ДЖЕРВИС.

Наконец настал счастливый день моего освобождения. Наказание за то, что я притворился женатым на одной модистке и был обвенчан другой, было отбыто. Мой срок завершился. Я ждал этого дня месяцами. Из всей моей тюремной жизни в разных штатах эта в Вермонта была самой тяжелой, самой суровой. Мое упрямство, вне всякого сомнения, поначалу сильно усугубило мои страдания, и лишь случайное спасение жизни Морея сделало последнюю часть моего заключения чуть более сносной. Когда я собирался на выход, выяснилось, что тот элегантный костюм, в котором я явился в тюрьму, был по ошибке или умышленно отдан кому-то другому, а моя шелковая шляпа и телячьи ботинки исчезли вместе с одеждой. Но ничего страшного! Я вышел бы в мир в лохмотьях — тогда мне была нужна лишь моя свобода. Начальник тюрьмы презентовал мне одно из своих старых пальто, рваную пару панталон и новую пару грубых башмаков-броганов. Он также выдал мне три доллара, что составляло ровно по доллару в год за мои труды, и это было больше, чем я когда-либо собирался там заработать. В таком снаряжении и с таким запасом меня выпустили на улицы Уинсора.

Не пройдя и полмили, я встретил бедную старушку, которую очень хорошо знал в Ратленде. Она сразу узнала меня, хотя я и знал, что изменился к худшему самым печальным образом. Она направлялась в Фол-Ривер, где у нее жили родственники и где она надеялась найти помощь, но у нее не было денег на проезд, поэтому я разделил с ней свой скудный запас, оставив себе ровно полтора доллара на новую жизнь. Я спустился к мосту, и сборщик податей дал мне поесть досыта, двадцать пять центов деньгами и полный карман еды в дорогу. Я держал путь — точнее, шел пешком — на Мередит-Бридж в Нью-Гэмпшире. Стоял декабрь; я был бедно одет и без пальто. Должно быть, тем днем я отмахал миль пятнадцать, и как раз перед наступлением темноты вышел к придорожному трактиру, решившись зайти внутрь. Когда я стоял у огня, хозяин подошел ко мне и, хлопнув по плечу, произвел:

«Приятель, у тебя вид человека, попавшего в беду; подойди и пропусти стаканчик».

Я с радостью принял приглашение отведать первую за три года рюмку спиртного. К тому же было невероятно — просто всем — услышать такое доброе слово. Я поведал этому достойному хозяюшке всю свою историю: и как меня угораздило попасться в ловушку двух модисток, и как я впоследствии страдал. Он кое-что читал об этом в газетах; ему казалось, что он меня знает; он определенно сочувствовал мне и доказал свое сострадание тем, что накормил тем, что казалось мне тогда лучшим ужином в моей жизни, предоставил хорошую постель, прекрасный завтрак, вручил сверток с провизией в дорогу, а затем напутствовал в путь со сравнительно легким сердцем.

Весь день шел дождь со снегом и морось. Я брёл по щиколотку в мокром снегу, но к ночи одолел почти сорок миль и добрался до хорошо знакомого мне трактира. Сушась и согревая свои промокшие и наполовину окоченевшие ноги в общем зале, я не мог не думать о том, как всего несколько лет назад останавливался в этом же доме, имея в конюшне собственного породистого коня с экипажем и уйму денег в кармане. Лицо хозяина было мне отлично знакомо, но он меня не узнал, да я при моих изменившихся обстоятельствах этого и не желал. Ужин, ночлег и завтрак почти истощили мой небольшой денежный капитал; к тому же я выбился из сил, устал, и на следующий день сумел пройти всего двадцать миль в общей сложности. На пути в полдень я зашел в фермерский дом, чтобы погреться. Хозяйка только что испекла лепешку на соде, стоявшую на очаге, на которую я, должно быть, бросил тоскливый взгляд, потому что фермер спросил:

«Ты обедал, дружище?»

«Нет, и у меня нет денег, чтобы что-нибудь купить».

«Ну, здесь тебе не нужны деньги. Жена, поставь эту лепешку и масла на стол; а теперь, приятель, налегай и ешь сколько душе угодно».

Я был очень голоден и, клянусь, умял эту лепешку целиком. Я сказал этим людям, что бывали времена и получше, и что я не всегда был тем жалким, оборванным, голодным бродягой, каким казался сейчас. Они от души поделились со мной едой, а когда я уходил, набили мои карманы съестным. К ночи я оказался милях в тридцати выше Конкорда. У меня не было денег, но, уповая на удачу, я забрался в вагон — подошел кондуктор, и когда обнаружил, что у меня нет билета, объявил, что должен высадить меня. Стояла лютая ночь, и я сказал ему, что наверняка замерзну насмерть. Какой-то джентльмен, слышавший этот разговор, тут же оплатил мой проезд, за что я выразил ему глубочайшую благодарность, и я доехал до Конкорда.

По прибытии я отправился в гостиницу и заявил хозяину, что хочу остаться там до следующего дня, когда поедет знакомый мне кондуктор, который собирается в Мередит-Бридж; что я поеду с ним и он, скорее всего, оплатит мой счет в гостинице. «Ладно», — ответил хозяин и предоставил мне ужин и комнату. На следующий день в полдень приехал мой друг-кондуктор, и поначалу он меня не узнал; я назвал себя, но попросил не задавать вопросов о том, как я докатился до такой старомодной одежды и такой нищеты; мне нужно было занять пять долларов и поехать с ним в Мередит-Бридж. Он встретил меня очень сердечно, сунул мне десятидолларовую банкноту — вдвое больше, чем я просил, — сказал, что едет на Бридж только на следующий день, а до тех пор велел отправляться в гостиницу и устраиваться с комфортом.

Я вернулся в гостиницу, оплатил счет, пробыл там весь день и ночь, а на следующее утро бесплатно поехал («зайцем») с моим другом-кондуктором в Мередит-Бридж. Там меня знали все. Хозяин гостиницы радушно принял меня у себя и сказал, что я могу оставаться сколько душе угодно.

«Скажи-ка, ты вообще кого-нибудь вылечиваешь, доктор?» — спросил мой старый приятель-трактирщик, рассмеявшись и толкнув меня локтем в бок, после чего предложил пропустить рюмочку его лекарства из бара, что я незамедлительно и сделал.

Теперь я был дома. Но целью моего визита было проверить, не удастся ли мне взыскать кое-какие старые долги в тех краях, общая сумма которых составляла несколько сотен долларов. Это были действительно старые долги пяти- или шестилетней давности, и на возвращение больших денег я особо не надеялся. Сначала я отправился в Лейк-Виллидж и навестил милстера Джона Блейзделла, мужа женщины, которую я вылечил от водянки в соответствии с тем, во что она тогда верила — ее пророческим сном. Блейзделл поначалу меня не узнал; затем захотел узнать, каков мой счет; я ответил, что он составляет сто долларов, не считая шестилетних процентов; он заявил, что у него нет денег, хотя его считали богатым человеком, коковым он в действительности и являлся.

«Но, сэр, — сказал я, — вы же видите меня и то, как я беден. Дайте мне что-нибудь в уплату долга. Я до того нищ, что даже одолжил это пальто у деревенского портного, чтобы предстать в более-менее приличном виде, когда буду навещать своих старых пациентов в попытке собрать старые долги. Пожалуйста, дайте мне хоть что-нибудь».

Но денег у него не оказалось. Он оплатит пальто; я мог передать это портному; а позже он презентовал мне пару сапог и старую рубашку. Вот какими плодами в конце концов обернулся мой «цветок» годичной давности. Я повидал миссис Блейзделл, но она сказала, что ничем не может мне помочь. Она забыла все, что я для нее сделал.

Из всех моих счетов в той округе после недельной беготни по должникам я собрал всего три доллара; однако мой добрый друг шериф Хилл прошелся по знакомым и сумел собрать складчину в двадцать долларов, которую вложил мне в руку как раз перед моим отъездом. Мой старый трактирщик не взял ничего за мою недельную кормежку; все, что ему было нужно, — это узнать, «вылечиваю ли я кого-нибудь»; а когда я ответил, что да, «иногда», он настоял, чтобы я взял еще его лекарства, и упаковал для меня хорошую бутылку в дорогу.

С двадцатью долларами в кармане я отправился в Портсмут, где быстро почувствовал себя среди старых и верных друзей. Не прошло и дня моего пребывания там, как меня попросили поухаживать за заболевшим молодым человеком, и после нескольких недель заботы о нем я получил в дополнение к оплате пансиона и расходов триста долларов. Теперь я получил возможность прилично одеться, что и сделал, после чего отправился в Ньюберипорт, где пробыл несколько недель и заработал кучу денег.

Весной я отправился в Уайт-Ривер-Джанкшен, и пока я был в отеле и выпивал с несколькими приятелями, кто же зашел в бар, как не портной из Лейк-Виллиджа, у которого я одолжил пальто, бывшее в тот момент на мне. Я уже собирался поблагодарить его за доброту, отвезший меня в сторону, он укоризненно сказал:

«Доктор, вы унесли мое пальто, и, кажется, это оно и есть».

«Боже правый! Разве Джон Блейсвелл не заплатил вам за пальто? Он говорил мне, что заплатит; это такая сущая мелочь по сравнению с тем, что он мне должен».

«Он мне об этом ни слова не сказал», — был ответ. Я рассказал портному обо всем; мне не хотелось говорить ему, что тогда у меня в кармане было около семи долларов; я желал казаться бедным до тех пор, пока оставалась хоть малейшая надежда выбить свои деньги из счетов Мередита и Лейк-Виллиджа, поэтому я предложил ему три доллара, чтобы забрать пальто назад. Он с охотой согласился, и на этом с делом «Блоссома» и семейством Блейсвеллов было покончено.

Я твердо решил не покидать эти края, не побывав снова в Уинсоре, и направился туда, остановившись в лучшей гостинице города и, боюсь, немного «напуская на себя важность». Я так сильно настрадался в этом месте, что хотел узнать, можно ли отыскать там хоть капельку радости. Удовольствие там определенно нашлось — то самое удовольствие, которое испытываешь, возвращаясь при самых благоприятных обстоятельствах в те места, где изведал самую пучину отчаяния. Плотно пообещав, я отправился к тюрьме. Вот то самое место на улице, где всего несколько месяцев назад я, оборванный нищий, делился последней крохой денег с бедной женщиной из Ратланда. Какие же перемены в моем положении произошли за эти несколько месяцев. Я вернул здоровье, которое подорвали скверная еда, дурное обращение и заключение, и находился в прекрасной физической форме. Старые пальто и панталоны надзирателя сменились на лучшие наряды, которые только можно было купить за деньги. У меня были хорошие золотые часы и несколько сотен долларов в кармане. Я повидал многих старых друзей, знал, что они по-прежнему мои друзья, и полностью вернул себе прежнее положение. Мое трехлетнее заключение было лишь черной дырой в моем существовании; я начал жизнь заново, ровно с того места, где остановился перед тем, как попал в руки двух вермонтских модисток.

Все это было очень приятно вспоминать; но не думайте, будто я даже тогда полагал, что причиной этих перемен в моем положении и перемен к лучшему стало лишь то, что я занимался своими делами и не связывался с женщинами.

Когда я зашел к надзирателю Харлоу и вежливо попросил показать мне тюрьму, он поднялся и уже был готов выполнить мою просьбу, но тут всмотрелся в мое лицо и отпрянул в изумлении:

«Ну надо же! неужели это вы?»

«Да, надзиратель Харлоу; но я хочу, чтобы вы поняли: пока я здесь, я не собираюсь работать ни единой минуты, и вам меня не заставить. Можете бросить это дело сразу, все равно я не стану работать».

Надзиратель от души рассмеялся и послал за помощником Мореем, который пришел «посмотреть на джентльмена» и крайне удивился, узнав в нем заключенного, который двумя годами ранее спас ему жизнь от рук и ножа безумца Холла. Я провел очень приятный час со своими старыми недругами и воспользовался случаем дать им пару советов насчет надлежащего обращения с заключенными. Затем я совершил обход тюрьмы и спустился в подземелье, где провел столько несчастных часов, неделями прозябая там. Надзиратель и его помощник поздравили меня с посвежевшим видом и хорошими перспективами и выразили надежду, что вся моя дальнейшая жизнь будет столь же благополучной.

Я не забыл навестить и своего друга в нужде и истинного друга в сторожке у моста. Я пробыл в Уинсоре три или четыре дня, найдя это место поистине очаровательным, и уезжал почти с сожалением. Но моя единственная цель поездки туда, то есть посещение тюрьмы, была достигнута, и я отправился в Нью-Йорк, а оттуда в Порт-Джервис, где встретился со своим старшим сыном.

ГЛАВА XII. ПОПЫТКА ПОХИТИТЬ СЫНА САРЫ ШЕЙМЕР.

ПОЕЗДКА К САРЕ — ДОЛГАЯ РАЗЛУКА — ЧТО Я УЗНАЛ О НЕЙ — ЕЕ МУЖ-ПЬЯНИЦА — СМЕНА ПЛАНА — ВНЕЗАПНО СОЗРЕВШИЙ ЗАМЫСЕЛ — Я НАХОЖУ СЫНА САРЫ — ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА — РЕШЕНИЕ ПОХИТИТЬ МАЛЬЧИКА — УВЕЩЕВАНИЯ МОЕГО СЫНА ГЕНРИ — ПОПЫТКА ПОХИЩЕНИЯ — ОТЧАЯННАЯ БОРЬБА — СПАСЕНИЕ — АРЕСТ ГЕНРИ — МОЕ БЕГСТВО В ПЕНСИЛЬВАНИЮ — ОТПРАВКА ПОМОЩИ СЫНУ — ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОРТ-ДЖЕРВИС — ВНЕСЕНИЕ ЗАЛОГА ЗА ГЕНРИ — ЕГО ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕЛВИДЕР — ЕГО ПРИВЛЕЧЕНИЕ К СУДУ ЗА ПОХИЩЕНИЕ — МОЕ БЕЗУМИЕ.

Пробыв в Порт-Джервисе три или четыре дня, я вынашивал план, который давно уже зрел у меня в голове: попытаться еще раз увидеть Сару Шеймер или по крайней мере узнать что-нибудь о ней и о нашем сыне. Мальчику, если он был жив, должно было исполниться лет десять. Я никогда его не видел; и с той самой ночи, когда меня вытащили из постели и отвезли в истонскую тюрьму, я не видел Сару и ничего о ней не слышал, за исключением вести, которую передал мне методистский священник на следующий день после моего освобождения из тюрьмы. За этот долгий промежуток времени я женился на вдове из Ньюарка и отбыл небольшой срок в тюрьме штата Нью-Джерси за этот поступок; я женился на Мэри Гордон в Нью-Гэмпшире и сбежал не только от нее, но и от констеблей и тамошней тюрьмы; за этим последовал шуточный брак с женщиной из Ратланда в Трое и слишком уж настоящий брак с модисткой из Монпелие; я провел три несчастных года в вермонтской тюрьме в Уинсоре; и множество других волнующих приключений разукрасили мою жизнь. Что же случилось с Сарой и ее сыном за все это время? Не было ни единой недели за весь период со времени нашей внезапной разлуки, когда бы я не думал о Саре; и теперь я находился рядом с ее прежним домом, располагая средствами и свободным временем, и был полон решимости узнать что-нибудь о ней и о ребенке.

Прошло столько времени, и моя внешность так сильно изменилась, что я почти не боялся быть узнанным кем-либо в Пенсильвании или в прилегающей части Нью-Джерси, кто мог бы причинить мне неприятности. Прошлые дела уже порядком подзабылись всеми, кроме разве что тех немногих, кого они касались напрямую. Во всяком случае, рискнуть было безопасно, и я решил попытать счастья, чтобы увидеть и узнать все, что смогу.

У меня в голове засела мысль, что если Сара жива, здорова и свободна, я смогу убедить ее сдержать обещание приехать ко мне, и что мы могли бы куда-нибудь уехать, обосноваться и жить счастливо вместе. В любом случае я попытаюсь увидеть ее и нашего ребенка.

Я не сказал сыну Генри об этом ни слова. Я заявил ему, что еду в Нью-Джерси навестить друзей, подыскать работу, и хотел бы, чтобы он составил мне компанию. Он согласился; я нанял лошадь с экипажем, и одним ясным утром мы тронулись в путь. У меня не было никаких друзей для визитов и никаких дел, кроме как увидеть Сару — самую дорогую и горячо любимую из всех моих жен.

Добравшись до Уотер-Гэпа, я встретил старого знакомого — содержателя отеля — и рассказал ему, куда направляюсь и что надеюсь сделать. Он знал Шеймеров, знал все, что произошло одиннадцать лет назад, и поведал мне, что Сара семь лет назад вышла замуж во второй раз и воспитывает еще двоих детей. Она жила на ферме в полумиле от Истона, а ее муж, женившийся на ней из-за денег и навязанный ей родителями, был никчемным, пропащим пьянчугой. Мальчик — мой мальчик — был жив и здоров и находился с матерью.