«Море и Сардиния»

Однако, решив эту невидимую преграду устранить, я сказал «Добрый вечер» и добавил, что на улице очень холодно. Они пробормотали «Добрый вечер» и подтвердили, что да, свежо. Итальянец никогда не говорит, что холодно: погода бывает максимум fresco. Но этот намек на холод они приняли за намек на свои фуражки и умолкли до тех пор, пока женщина не вошла с супницей. Тут они накинулись на нее с криками — особенно maialino, — интересуясь, что есть поесть. Она ответила: бифтексы из свинины. Отчего они скорчили гримасы. Или кусочки вареной свинины. Они вздохнули, помрачнели, ободрились и сказали, что тогда давай бифтексы.

И набросились на суп. Никогда еще сквозь пар я не слышал более жизнерадостного трио супохлебов. Они втягивали его ложками с долгими, смачными причмокиваниями. Maialino вел партию дисканта — он вливал суп в рот быстрым, хлюпающим вибрато, прерываемым кусочками капусты, отчего лампа начинала снова дрожать. Чернофуражечник был баритоном с хорошими раскатистыми звуками ложки. А очконавт — басом: он издавал внезапные глубокие бульканья. Все это возглавлялось долгим тремоло maialino. Затем внезапно, для разнообразия, он вздернул ложку в одной руке, прожевал огромный кусок хлеба и проглотил его с чавк-чавк-чавк! — прижимая язык к нёбу. В детстве мы называли это «шматьем».

— Мама, она шматеет! — в ящике кричал я на сестру. Немецкое слово — schmatzen.

Итак, maialino шлепал губами, как пара тарелок, пока баритон и бас продолжали свое дело. Затем влился быстрый и звонкий дискант.

Впрочем, с таким темпом суп закончился быстро. Прибыли свиные бифтексы. И теперь трио превратилось в ансамбль кастаньетных шлепков и тарелочных хлопков. Maialino победоносно огляделся вокруг. Он перешлепал всех.

Хлеб в этих местах довольно грубый, бурый, с очень твердой коркой. Огромная глыба этого хлеба громоздится на каждой влажной салфетке. Maialino разорвал свою глыбу на части и начал ворчать на чернофуражечника, которому досталась диковинная трехгранная булка чистого белого хлеба — белого как крахмал. Он был тем еще франтом с этим белым хлебом.

Внезапно чернофуражечник повернулся ко мне. Откуда мы приехали, куда направляемся, зачем? Но тон его был лаконичным и саркастичным.

— Мне нравится Сардиния, — воскликнула Куин-би.

— Почему? — саркастично спросил он. И она попыталась это выяснить.

— Да, сардинцы нравятся мне больше, чем сицилийцы, — сказал я.

— Почему? — саркастично спросил он.

— Они более открытые, более честные. Он, казалось, презрительно сморщил нос.

— Хозяин — сицилиец, — изрек maialino, заталкивая в рот огромный кусок хлеба и переводя беззаботные глаза веселого, сытого черного поросенка на задний план. Дело у нас продвигалось слабо.

— Вы видели Кальяри? — бросил мне чернофуражечник, словно угрозу.

— Да! О, Кальяри мне нравится — Кальяри прекрасен! — воскликнула Куин-би, которая повсюду возит с собой пузырек с растопленным маслом на случай пастернака.

— Да, Кальяри так себе — Кальяри вполне ничего, — произнес чернофуражечник. — Cagliari è discreto. Он явно гордился этим.

— А Мандас хорош? — спросила Куин-би.

— В каком смысле хорош? — поинтересовались они с невероятным сарказмом.

— Есть ли здесь что посмотреть?

— Куриц, — коротко ответил maialino. Все они ощетинились, стоило спросить, хорош ли Мандас.

— Что же здесь делают? — спросила Куин-би.

— Niente! В Мандасе не делают ничего. В Мандасе ложатся спать с наступлением темноты, как цыплята. В Мандасе бредут по дороге, как свинья, которая никуда не идет. В Мандасе коза понимает больше, чем понимают жители. В Мандасе необходим социализм...

Все они закричали в один голос. Судя по всему, Мандас был для этой троицы заговорщиков испытанием, вынести которое еще хоть минуту было выше человеческих сил.

— Значит, вам здесь очень скучно? — говорю я.

— Да.

И тихая глубина этого голого «да» говорила больше, чем целые тома.

— Вы хотели бы оказаться в Кальяри?

— Да.

Наступила тишина, напряженная, саркастическая тишина. Трое переглянулись и отпустили едкую шуточку насчет Мандаса. Затем чернофуражечник повернулся ко мне.

— Вы понимаете по-сардински? — спросил он.

— Отчасти. Во всяком случае, лучше, чем по-сицилийски.

— Но сардинский сложнее сицилийского. В нем полно слов, совершенно незнакомых итальянскому...

— Да, но, — говорю я, — на нем говорят открыто, простыми словами, а на сицилийском говорят как попало, и никаких слов там вообще нет.

Он смотрит на меня так, будто я самозванец. И тем не менее это правда. Мне довольно легко понимать сардинский язык. По сути, дело здесь скорее в человеческом подходе, чем в звучании. Сардинский язык кажется открытым, мужественным и прямым. Сицилийский же — вязкий и увертливый, словно сицилиец не хочет говорить с вами напрямую. По правде говоря, он и не хочет. Он — излишне утонченная, чувствительная, древняя душа, и в его сознании столько граней, что никакого определенного единого мнения у него попросту нет. У него дюжина мнений, и он смутно это сознает, а предаться какому-то одному из них — значит лишь сыграть злую шутку с самим собой и собеседником. Сардинец же, напротив, по-прежнему обладает одним прямым и твердым умом. Я, например, натыкаюсь на прямолинейную, бьющую в лоб веру в социализм. Сицилиец же слишком стар для нашей культуры, чтобы проглотить социализм целиком: слишком древен и хитер, чтобы не относиться изощренно к любой вере вообще. Он вспыхнет, как хлопушка, а затем будет тлеть едким скептицизмом даже по отношению к собственному пламени. В ретроспективе ему сочувствуешь. Но в повседневной жизни это невыносимо.

— Где вы берете такой белый хлеб? — спрашиваю я чернофуражечника, потому что он им гордится.

— Его привозят из моего дома. И тут же он расспрашивает про сицилийский хлеб. Белее ли он, чем этот — мандасская глыба. Да, он немного белее. И от этого они снова погружаются в уныние. Ибо хлеб — это очень болезненная тема. Хлеб значит для итальянца очень многое: поистине это его опора в жизни. Он практически питается одним хлебом. И теперь вместо вкуса он, как и весь мир, ориентируется на глаза. Ему втемяшилось в голову, что хлеб должен быть белым, так что всякий раз, когда ему мерещится оттенок потемнее, тень падает на его душу. И он не так уж неправ. Ибо хотя лично я больше не люблю белый хлеб, мне все же нравится, чтобы мой серый хлеб пекли из чистой, неразбавленной муки. Крестьяне на Сицилии, которые сохранили свое зерно и пекут свой собственный натуральный серый хлеб, — о, удивительно, до чего же свежим, сладким и чистым кажется их каравай, такой ароматный, каким весь домашний хлеб бывал до войны! Тогда как казенный хлеб, выдаваемый по норме, тверд, довольно груб и резок, так резок и жестк для нёба. От него устаешь до смерти. Я подозреваю, что туда подмешивают кукурузную муку. Но я не знаю. И наконец, хлеб невероятно различается от города к городу, от коммуны к коммуне. Так называемое справедливое и равное распределение — сплошное очковтирательство. В одном месте изобилие хорошего сладкого хлеба, другое же перебивается впроголодь, получая скудный паек жесткой грубой дряни. И бедняки горько страдают от недоедания хлеба, действительно страдают, потому что они так зависят от этой единственной еды. Говорят, неравенство и несправедливость распределения проистекают от Каморры — la grande Camorra, — которая ныне представляет собой не что иное, как спекулятивный синдикат, ненавидимый бедняками. Но сам я не знаю. Я знаю лишь то, что один город — например, Венеция — похоже, обеспечен бесконечным запасом чистого хлеба, сахара, табака и соли, в то время как Флоренция находится в состоянии непрекращающегося брожения и раздражения из-за скудости этих припасов, которые являются государственной монополью и выдаются по карточкам.

Мы пожелали спокойной ночи нашим трем железнодорожным друзьям и поднялись наверх, в спальню. Не прошло и пары минут, как в дверь постучала смуглая женщина: представьте себе, чернофуражечник прислал нам одну из своих маленьких белых булок. Мы были искренне тронуты. Подобная деликатная щедрость почти исчезла из этого мира.

Это был странный маленький хлебец — трехгранный, почти твердый, как корабельный сухарь, и испеченный из крахмальной муки. Строго говоря, вовсе и не хлеб.

Ночь выдалась холодной, одеяла — плоскими и тяжелыми, но спалось прекрасно вплоть до рассвета. В семь часов утра утро было ясным и холодным, солнце еще не взошло. Стоя у окна спальни и глядя наружу, я едва верил своим глазам — так все напоминало Англию, унылые уголки Корнуолла или плоскогорья Дербишира. Позади вокзала расстилался небольшой заброшенный палисадник с парой овец. Там виднелось несколько унылых хозяйственных построек, очень похожих на корнуоллские. А дальше широкая унылая загородная дорога тянулась между травянистыми обочинами и низкими сухими каменными оградами к серому каменному хутору с пучком деревьев и голой каменной деревне вдалеке. Солнце поднялось желтым, суровая местность мерцала розоватым и неохотным светом. Низкие зеленые склоны холмов были разделены на поля низкими каменными изгородями и канавами. Кое-где одиноко возвышался каменный амбар или ютилось несколько голых, продуваемых ветрами деревьев. Две покрытые грубой зимней шерстью лошади паслись на жесткой траве, мальчик брел по голой широкой обсаженной травой большой дороге с парочкой бидонов для молока, невесть откуда бредя; и все это было настолько похоже на Корнуолл или какую-то часть Ирландии, что в моем сердце вновь зародилась старая ностальгия по кельтским краям. О, эти старые сухие каменные ограды, разделяющие поля, бледные, выбеленные гранитом! О, темная, мрачная трава, голое небо! Одинокие лошади в зимнее утро! Странен кельтский пейзаж, куда более волнующий, более тревожный, чем чарующая прелесть Италии и Греции. Чувствуешь, что до того, как поднялись занавесы истории, мир был именно таким — с этой кельтской обнаженностью, мрачностью и атмосферой. Но, пожалуй, это вовсе не кельтское: иберийское. Ничто так не разочаровывает, как наши представления о том, что является кельтским, а что нет. Я полагаю, никаких кельтов как расы никогда не существовало. Что же касается иберийцев —!

ТОНАРА

Как чудесно выйти на замерзшую дорогу, видеть, как трава в тени отливает голубизной от инея, как трава в лучах желтого зимнего рассвета тает и холодно мерцает. Как чудесен голубоватый холодный воздух и предметы, вырисовывающиеся в холодной дали. После двух южных зим, когда розы цветут круглый год, эта суровость и это прикосновение мороза в звенящем утреннем воздухе проникают мне в душу, как опьянение. Я так рад на этой одинокой пустой дороге, что не знаю, куда себя деть. Я спускаюсь в неглубокие травянистые кюветы под рыхлыми каменными стенами, я иду по небольшой полоске травы, по невысокому валу, на котором возведена стена, я пересекаю дорогу по замерзшему коровьему навозу: и все это до такой степени знакомо моим ногам, моим собственным ногам, соприкасающимся с землей, что я безумствую, будто совершил открытие. И я понимаю, что ненавижу известняк, что я ненавижу жить на известняке, мраморе или любых других известковых породах. Я их ненавижу. Это мертвые камни, в них нет дрожи жизни для ног. Даже песчаник намного лучше. Но гранит! Гранит — мой любимый. Он так жив под ногами, в нем таится глубокий собственный блеск. Мне нравятся его округлости — и я ненавижу зазубренную сухость известняка, который горит на солнце и иссушается.

Дойдя до глубокого колодца посреди травянистой лужайки на широком участке дороги, я поворачиваю назад, через залитую солнцем голую возвышенность, к розовому вокзалу и его постройкам. Паровоз выпускает белые облака пара в новом свете. Слева даже виднеется ряд небольших домов, похожих на жилье железнодорожников. Странное и знакомое зрелище. А территория вокзала выглядит неухоженной и довольно обветшалой. Я вспоминаю нашего сицилийского хозяина.

Смуглая женщина угощает нас кофе, очень крепким, густым козьим молоком и хлебом. После чего мы с Куин-би снова отправляемся в путь по дороге к деревне. Она тоже в восторге. Она тоже глубоко дышит. Она тоже чувствует вокруг себя простор и свободу двигать конечностями — такую, какой не ощущаешь в Италии и Сицилии, где все так классично и застыло.

Сама деревня представляет собой лишь длинную, извилистую, темноватую улицу в тени домов, лавок и кузницы. Она вполне могла бы сойти за Корнуолл — но не совсем. Что-то, сам не знаю что, намекает на резкое палящее сияние лета. И тогда, конечно же, здесь нет того уюта, который придавали бы английскому пейзажу плетистые розы, кусты сирени, деревенские лавки и стога сена. Здесь все жестче, суше, резче, мрачнее. Из лачуги-хижины выходит старик в черно-белом костюме. Мясник несет огромную тушу мяса. Женщины поглядывают на нас украдкой — но более скрытно и сдержанно, чем дикие взгляды в Италии.

Итак, мы идем дальше по вымощенной булыжником улице через всю деревню. И выходя с другой стороны, миновав последний домик, мы снова оказываемся лицом к лицу с открытой местностью на пологом склоне холма. Ландшафт остается прежним: низкие пологие холмы, тусклые под желтым солнцем январского утра; каменные ограды, поля, серая пашня; человек, который очень медленно пашет с пони и темно-красной коровой; дорога, уходящая пустой вдаль; и тут — единственная резко чужеродная нота: огороженное кладбище, расположившееся в стороне на пологом склоне холма, со всех сторон замкнутое, очень компактное, с высокими стенами; а на внутренней стороне ограды мраморные плиты, словно задвинутые ящички гробниц, ярко белеют, и стена напоминает комод или ячейки для хранения мертвых. Пучки темных перьевых кипарисов возвышаются среди плоских могил ограды. На юге кладбища обнесены стенами и изолированы очень строго. Мертвые, так сказать, содержатся на приколе. Никакого распространения могил по лицу земли. Они загнанны в тесное стойло, с кипарисами, которые питаются их костями. Это единственная насквозь чуждая нота в пейзаже. Но повсюду царит странность, то странное ощущение бесплодности глубин, которое охватывает на выжженном солнцем юге и востоке. Выжженном солнцем, с выжженным сухостью сердцем.

— Мне нравится! Мне нравится! — восклицает Куин-би.

— Но смогла бы ты здесь жить? Она бы хотела сказать «да», но не смеет.

Мы возвращаемся обратно. Куин-би хочет купить те самые седельные сумки. Я спрашиваю — зачем? Она отвечает: чтобы складывать вещи. Ах! Но заглядывая в лавки, мы видим одну из них, заходим и рассматриваем. Она вполне добротная, сшитая как надо, но простая, совсем простая. На белых поперечных полосах нет прекрасных цветных цветов розы, зеленого и мадженты — трех любимых сардинских цветов, нет и фантастических зверей, похожих на грифонов. Так что она не годится. Сколько она стоит? Сорок пять франков.

В Мандасе делать нечего. Так что мы сядем на утренний поезд и поедем до конечной станции, в Соргоно. Таким образом мы пересечем нижние склоны великого центрального узла Сардинии, горного узла под названием Дженнардженту. И мы чувствуем, что Соргоно будет прекрасен.

Вернувшись на вокзал, мы кипятим чай на спиртовке, наполняем термос, укладываем рюкзак и курицино и выходим на залитую солнцем платформу. Куин-би идет поблагодарить чернофуражечника за белый хлеб, пока я расплачиваюсь по счету и прошу еды в дорогу. Смуглая женщина вылавливает из огромного черного котла на заднем плане обрезки грубой вареной свинины и дает мне два таких куска, горячих, с хлебом и солью. Это и есть обед. Я оплачиваю счет, который составляет двадцать четыре франка за все. (В Италии франки и лиры называют без разбора.) В этот момент прибывает поезд из Кальяри, и мужчины бросаются внутрь с криками, требуя супу — или, вернее, бульона. — Готово, готово! — кричит она, направляясь к черному котлу.

V.

В СОРГОНО.

Различные поезда на узловой станции примостились бок о бок и долго-долго беседовали, прежде чем мы наконец тронулись в путь. Было чудесно мчаться светлым утром к самому сердцу Сардинии в маленьком поезде, который казался таким родным. Мы все еще ехали в третьем классе, к немалому отвращению железнодорожных чиновников в Мандасе.

Сначала местность была довольно открытой: всё те же длинные отроги холмов, крутые, но невысокие. И из нашего валенка-поезда мы глядели на просторы, на холмы и долины. Вдали виднелся городок на пологом склоне. Если бы не его компактный, укрепленный вид, он вполне мог бы сойти за селение на английских холмах. Какой-то мужчина в вагоне высунулся из окна, размахивая белым платком как сигналом кому-то в дачном городке, что он едет. Ветер трепал белый платок, далекий городок тускло белел в своей котловине, одинокий и маленький. А маленький поезд мчался вовсю.

Наблюдать за этим было довольно комично. Мы постоянно карабкались вверх. А линия петляла крутыми виражами. Так что, выглядывая в окно, раз за разом вздрагиваешь при виде другого маленького поезда, бегущего впереди нас в расходящемся направлении и пускающего клубы пара. Но увы, это наш собственный маленький паровозик несетсься по петле далеко впереди. У нас был довольно длинный поезд, но все вагоны-платформы впереди, и лишь два пассажирских вагона прицеплены сзади. И по этой причине наш собственный паровоз вечно суетливо появлялся в поле зрения, словно какая-то собака, резвящаяся впереди и снующая вокруг нас, в то время как мы плелись в хвосте этой тонкой вереницы платформ.

Меня поразило, как здорово маленький паровоз справляется с непрерывными крутыми подъемами, как смело он выныривает на линию горизонта. Странная это железная дорога. Хотел бы я знать, кто ее построил. Она карабкается вверх и вниз по долинам и огибает резкие повороты с самым беззаботным видом — вовсе не так, как положено солидным большим железным дорогам, кряхтя в глубоких выемках и смердя в туннелях, а взбегая на холм, как запыхавшаяся маленькая собачонка, оглядываясь по сторонам и срываясь в другом направлении, беззаботно утаскивая нас за собой. Это куда веселее, чем система туннелей и выемок.

Мне рассказывали, что Сардиния добывает собственный уголь — и вполне достаточно для своих нужд, но он очень мягкий, непригодный для паровых целей. Я видел целые кучи его: мелкое, тусклое, грязное на вид убожество. Тоже целые вагоны. И вагоны с зерном.

На каждой станции нас позорно оставляли стоять, пока маленькие паровозики — с веселыми золотыми именами на своих черных тельцах — прохаживались по тупиковым путям и обнюхивали различные вагоны. Так мы и сидели на каждой станции, пока какой-нибудь вагон отцепляли, а другой выуживали, как клейменую овцу, с запасных путей и цепляли к нам. На это уходило немало времени.

Все станции до сих пор были затянуты на окнах проволочной сеткой. Это означает — малярийные комары. Малярия поднимается в Сардинии очень высоко. Неглубокие долины на возвышенностях, пустоши с их палящим летним солнцем и безречные, заболоченные изгибы воды неизбежно порождают эту напасть. Но не слишком ужасно, насколько можно судить: август и сентябрь — самые опасные месяцы. Местные жители не любят признавать наличие малярии: капелька, говорят они, самая капелька. Стоит дойти до деревьев — и ее больше нет. Так они утверждают. На протяжении многих миль пейзаж представляет собой пустошь и холмогорье без единого дерева. Но подождите деревьев. О, леса и рощи Дженнардженту! Леса и рощи повыше — там никакой малярии нет!

Маленький паровозик взмывает все выше и выше по петляющим кривым, словно собирается укусить собственный хвост — а хвостом являемся мы; затем внезапно ныряет за горизонт из виду. И пейзаж меняется. Начинают появляться знаменитые леса. Сначала это лишь зарощи орешника, мили зарослей орешника, сплошь дикие, с несколькими черными коровами, пытающимися заглянуть на нас из зеленого миртового и земляничного кустарника, составляющего подлесок; да пара редких диких крестьян, глазеющих на поезд. На них надеты черные овечьи тужурки шерстью наружу и длинные пастушьи колпаки. Словно скот, они тоже выглядывают из-за густых кустов. Миртовый кустарник поднимается здесь в рост человека, и скот, и люди тонут в нем. Крупные орешники возвышаются голыми стеблями выше. Должно быть, в этих краях трудно передвигаться.

Иногда вдалеке видишь одинокого черно-белого крестьянина, едущего верхом по более открытому месту, — крошечную яркую фигурку. Мне так нравится этот гордый инстинкт, заставляющий живое существо выделяться на своем фоне. Я ненавижу кроличью защитную окраску хаки. Черно-белый крестьянин на пони, всего лишь точка вдалеке за листвой, все равно вспыхивает и доминирует в пейзаже. Ха-ха, гордое человечество! Вот ты где едешь! Но увы, большинство мужчин по-прежнему закутаны в хаки, неотличимы от кроликов, позорны. Итальяшки выглядят забавно-кроличьими в серо-зеленой форме — точно так же, как наши песочного цвета военные в хаки выглядят по-собачьи. Они кажутся какими-то приниженными, жалкими, копошащимися на земле. Верните нам алое с золотом, а отстающего пусть забирает черт.

Пейзаж поистине начинает меняться. Склоны холмов становятся все круче и круче. Крестьянин пашет с двумя маленькими рыжими быками на скалистом склоне, облепленном деревьями, крутом, как крыша дома. Он сгибается над маленьким деревянным плугом и дергает за вожжи. Воклы задирают морды к небесам странным, умоляющим змеевидным движением и, делая крошечные шажки своими хрупкими ногами, косо двигаются поперек склона, среди камней и корней деревьев. Маленькие, хрупкие, отрывистые шаги делают бычки, и снова они отводят рога назад и змеевидно поднимают морды к небу, когда человек тянет за веревку. И он перетаскивает свой деревянный плуг вокруг очередной складки земли. Удивительно, как они держатся на этом крутом, скалистом склоне. У английского батрака глаза полезли бы из орбит при таком зрелище.

Протекает ручей: поистине длинная коса водопада, низвергающегося в ущелье, и русло ручья, которое немного расширяется и обнажает внизу поразительное скопление голых тополей. Они похожи на призраков. От них исходит призрачное, почти фосфоресцирующее свечение в тени долины, у потока воды. Если не фосфоресцирующее, то накаленное: серое, золотисто-блестящее свечение обнаженных конечностей и мириадов холодно сияющих веточек, странно поблескивающих. Будь я художником, я бы написал их: ибо кажется, будто в них есть живая, чувствующая плоть. И тень окутывает их.

Другое голое дерево, которое я бы написал, — это мерцающий розовато-серебристый инжир, который жжет свое холодное свечение, переплетаясь, подобно какому-то чувствительному существу, выбравшемуся из скалы. Инжир, предстающий в своей наготе и сияющий над темной зимней землей — зрелище, достойное созерцания. Словно белая переплетенная морская анемона. О, если бы он только мог ответить! Или если бы мы владели языком деревьев!

Да, крутые склоны долины становятся почти ущельями, и появляются деревья. Не леса, какими я их себе воображал, а разрозненные, серые, некрупные дубы и кое-где гибкие каштаны. Каштаны со своими длинными хлыстами и дубы с коренастыми ветвями, разбросанные по крутым склонам холмов, где обнажаются скалы. Поезд опасно петляет наполовину вверх по склону. Затем внезапно проносится по мосту и попадает на совершенно неожиданную станцию. Более того, набивается народ — станция связана с главной железной дорогой почтовым автобусом.

Неожиданное вторжение мужчин — то ли шахтеров, то ли землекопов, то ли батраков. У всех огромные мешки: у некоторых прекрасные седельные сумки с розоватыми цветами на темном фоне. Один старик в полном черно-белом костюме, но очень грязном и расползающемся по швам. Остальные одеты в обтягивающие буро-мареновые бриджи и жилеты с рукавами. Кое-кто в овечьих тужурках, и все носят длинные пастушьи колпаки. И как от них пахнет! Овечьей шерстью, людьми и козами. Едкий аромат наполняет вагон.

Они разговаривают и очень оживлены. И лица у них средневековые, хитрые, ни на секунду по-настоящему не выпускающие из рук оружие обороны, подобно барсуку или хорьку, никогда не расстающемуся со своей защитой. Никакого намека на братство и цивилизованную простоту. Каждый знает, что должен защищать себя и своих близких; каждый знает, что за следующим кустом таится черт. Они никогда не знали постренессансного Иисуса. Что само по себе открывает глаза.

Не то чтобы они были подозрительны или не в своей тарелке. Напротив, шумные, напористые, энергичные натуры. Но без малейшей тени той негласной уверенности, что каждый должен и обязан быть добр к ним, которая составляет отличительную черту нашей эпохи. Они не ждут, что люди будут добры к ним; они этого не хотят. Они напоминают мне полудиких собак, которые будут любить и подчиняться, но с которыми нельзя обращаться как с ручными. Им нельзя трогать головы. И их нельзя гладить по шерсти. Почти слышится полудикое рычание.

Длинные пастушьи колпаки они носят вроде гребня, как ящерица носит свой гребень в брачный период. Они то и дело шевелят их, поправляют на голове. Один толстяк, молодой, с лукавыми карими глазами и юной бородой вокруг лица, закладывает свой чулок втрое, так что он поднимается над его лбом воинственно и красиво. Старик сдвигает колпак за левое ухо. Красавец с челюстью массивных зубов откидывает шапку назад, и она длинным хвостом свисает у него по спине. Затем он сдвигает ее вперед на нос, так что над его висками торчат два острых кончика, похожих на лисьи уши. Удивительно, сколько выражений могут принимать эти шапки. Говорят, носить их могут только те, кто в них родился. Они представляют собой просто длинные чулки, почти ярд длиной, из черного трикотажного полотна.

Кондуктор подходит, чтобы выдать им билеты. И все они достают пачки бумажных денег. Даже маленький, изъеденный молью крысеныш, сидящий напротив меня, имеет при себе целую пачку десятифранковых купюр. Похоже, ни у кого нынче нет недостатка в сотне франков — ни у кого.

Они кричат и спорят с кондуктором. Полны грубой жизни — но какой грубой! У красавца распахнут жилет с рукавами, и на груди расстегнулась рубашка. Не приглядываясь, кажется, будто на нем надета черная фуфайка. Но вдруг понимаешь, что это его собственные волосы. Под рубашкой он совершенно черный, как черный козел.

Но между вами и ими лежит пропасть. Им неведомо наше распятие, наше всеобщее самосознание. Каждый из них зациклен и ограничен самим собой, как дикие звери. Они смотрят вокруг и видят другие объекты — объекты для насмешек, недоверия или любопытного обнюхивания. Но «возлюби ближнего твоего, как самого себя» никогда не проникало в их души, даже в малейшей степени. Они могли бы возлюбить ближнего — страстной, темной, беспрекословной любовью. Но эта любовь, вероятно, внезапно бы и оборвалась. Очарование тем, что лежит за их пределами, не захватило их. Их ближний — всего лишь внешняя вещь. Их жизнь носит центростремительный характер, замкнута сама на себе и не устремляется вовне к другим людям и человечеству. Впервые ощущаешь настоящую старинную средневековую жизнь, которая заключена в самой себе и не проявляет никакого интереса к внешнему миру.

И вот они валяются на сиденьях, играют в какую-то игру, кричат, спят, поправляют свои длинные пастушьи колпаки и сплевывают. Удивительно в них то, что по сей день они носят длинные пастушьи колпаки как неотъемлемую часть своего «я». Это знак упрямой и мощной живучести. Они не позволят всемирному сознанию вторгнуться в их жизнь. Они не собираются облачаться в общемировую одежду. Грубые, энергичные, непреклонные, они будут держаться за свою грубую темную тупость и позволят большому миру самому искать дорогу к собственному просвещенному аду. Их ад — это их собственный ад, они предпочитают его непросвещенным.

И невольно задаешься вопросом, устоит ли Сардиния до конца. Разобьются ли последние волны просвещения и мирового единства о них, смыв пастушьи колпаки? Или прилив просвещения и мирового единства уже и без того стремительно отступает?

Безусловно, намечается реакция: отход от былой универсальности назад, прочь от космополитизма и интернационализма. Россия с ее Третьим Интернационалом в то же время яростнее всего открещивается от любых иных контактов, возвращаясь вспять, замыкаясь в самой себе, в свирепом, неприступном русизме. Какое движение победит? Рабочий Интернационал или центростремительное движение к национальной изоляции? Сольемся ли мы в однородную серую пролетарскую массу — или вернемся к более или менее изолированным, обособленным, бросающим вызов общинам?

Вероятно, и то, и другое. Движение за рабочий Интернационал в конце концов сломает поток, устремленный к космополитизму и ассимиляции мира, и в один прекрасный момент мир с грохотом скатится обратно к жесткому обособлению. Настал момент, когда Америка, этот экстремист в деле мировой ассимиляции и всемирного единения, реагирует свирепым эгоцентризмом — поистине америндейским эгоцентризмом. К гадалке не ходи, мы находимся на пороге американской империи.

Лично я этому рад. Я рад, что эпоха любви и единения подошла к концу — ненавистное однородное мировое единение. Я рад, что Россия бросается обратно в дикий русизм, скифство, дико замыкаясь в себе. Я рад, что Америка поступает так же. Я буду рад, когда люди возненавидят свою общую, одинаковую для всего мира одежду, когда они разорвут ее и яростно облачатся ради отличия, дикого отличия, дикого отличия от остального пресмыкающегося человечества: когда Америка выбросит котелок и воротничок с галстуком в небытие и перейдет на свой собственный национальный костюм; когда люди яростно воспротивятся тому, чтобы выглядеть и быть одинаковыми, и обратятся к ярким клановым или национальным отличиям.

Эпоха любви и единения миновала. Эпоха всеобщего сходства должна подойти к концу. Начался другой прилив. Теперь люди станут задирать друг перед другом носы и драться за то, чтобы обособиться и резко размежеваться. День мира и единения прошел, настал день великой борьбы за многообразие. Ускорь же этот день и спаси нас от пролетарской однородности и единообразия хаки!

Я люблю моих несгибаемых грубых мужчин из горной Сардинии за их пастушьи колпаки и их великолепную, животно-яркую тупость. Лишь бы последняя волна всеобщего единообразия не смыла эти превосходные гребни, эти колпаки.

Мы пробираемся сквозь отроги Дженнардженту. Здесь нет какой-то одной вершины — никакой Этны на Сардинии. Поезд, подобно плугу, балансирует на крутых-прекрутых склонах горных отрогов и петляет из стороны в сторону. Выше и ниже крутые склоны сплошь поросли кустарником. Это и есть леса Дженнардженту. Но это не леса в моем понимании слова. Это редкие вкрапления дубов, каштанов и пробковых деревьев на крутых склонах холмов. И пробковые деревья! Я вижу диковинные стройные деревья, похожие на дубы, которые полностью обнажены ниже ветвей, выделяясь коричнево-красноватым цветом, любопытно контрастирующим с голубовато-серой бледностью остальных. Они снова и снова напоминают мне светящихся, цвета кофейных зерен, голых аборигенов Южных морей. В них есть обнаженная плавность, обнаженность кожи и интенсивный кофейно-красный цвет нераздетых дикарей. И это очищенные от коры пробковые деревья. Некоторые очищены сильно, некоторые — чуть-чуть. У одних весь ствол и часть нижних ветвей красновато-голые, у других — лишь малая часть ствола.

Уже разгар дня. Позади меня сидят и разговаривают крестьянин в черно-белом костюме и его молодая красивая жена в розово-красном наряде, с великолепным фартуком глубокого травянисто-зеленого цвета и маленьким темно-пурпурным жилетом поверх белого пышного лифа. Крестьяне-рабочие засыпают. Уже разгар дня, мясо мы съели давным-давно. Теперь мы доедаем белый хлеб, тот самый подарок, и допиваем чай. Внезапно выглянув в окно, мы видим позади нас громаду Дженнардженту — заснеженную вершину-узел, прекрасную поверх длинных крутых отрогов, среди которых мы петляем. Мы теряем из виду массив белой горы на полчаса: как вдруг он неожиданно вырастает почти перед нами, этот великий, вздымающийся снежный плечевой уступ.

Как же это не похоже на Этну, это одинокое, самовлюбленное чудо Сицилии! Этот горный массив гораздо более человечен и доступен для понимания, с широкой грудью и массивными конечностями, мощным телом горы. Он похож на здешних крестьян.

Станции далеко друг от друга — час пути от одной до другой. Ах, как же устаешь от этих поездок, они длится так долго. Мы смотрим через долину — рукой подать. Но увы, у маленького поезда нет крыльев, и перепрыгнуть он не может. И вот линия поворачивает назад, назад и назад к Дженнардженту, длинным скалистым путем, пока наконец не доходит до бедной вершины долины. Она суетливо огибает ее и отправляется весело бежать назад по своим следам. А человек, который наблюдал, как мы совершаем наш круговой объезд, уже спустился вниз и пересек долину за пять минут.

Почти все крестьяне теперь носят национальные костюмы, даже женщины в поле: на крошечных полях в полузаселенных долинах. Эти долины Дженнардженту заселены лишь наполовину, сильнее, чем пустоши южнее.

Прошло уже три часа дня, и там, куда не падает солнце, холодно. Наконец-то осталась всего одна станция до конечной. И тут крестьяне просыпаются, забрасывают на плечи объемистые мешки и выходят. Мы замечаем вдалеке на возвышенности Тонару. Видим, как нашего старого чумазого крестьянина в черно-белой одежде приветствуют две женщины, пришедшие встретить его с пони — это его дочери, красивые, в ярких розово-зеленых костюмах. Крестьяне, мужчины в черно-белом и буро-красном, в облегающих штанах на крепких бедрах, женщины в розовато-белых нарядах, пони с седлами и берколе — все они начинают цепочкой подниматься по горной дороге, очень живописные, направляясь к далекой, примостившейся на утесе и залитой солнцем Тонаре, большой деревне, сияющей, словно Новый Иерусалим.

Поезд, как водится, оставляет нас стоять и маневрирует с товарными вагонами — в долине журчит вода: на станции лежат штабели пробки и уголь. Какая-то слабоумная девушка в широкой пышной юбке, сшитой сплошь из цветных лоскутов, кривляется и корчит рожицы. Ее жилеточкер тоже невероятно стар и являет слабые следы того, что некогда это был прекрасный пурпурно-черный парчовый наряд. Долина и крутые склоны вокруг нас открыты. У старого пастуха пасется прелестное стадо нежных мериносовых овец.

И наконец мы трогаемся. Через час мы будем на месте. Проезжая среди поросших деревьями склонов, усыпанных множеством бурых пробковых дубов, мы наталкиваемся на стадо овец. Двое крестьян в нашем вагоне, выглянув наружу, издают дикие, неестественные, пронзительные визги, которые просто не под силу воспроизвести обычному человеку. Однако овцы знают толк и разбегаются. А через десять минут визги повторяются — для трех молодых бычков. Делают ли это крестьяне из любви к искусству, я не знаю. Но это самый дикий и странный нечеловеческий пастуший крик, который мне доводилось слышать.

Суббота, вторая половина дня, четыре часа. Местность дикая и необитаемая, поезд почти пустой, но в атмосфере витает ощущение окончания рабочего дня. О извилистые, поросшие лесом крутые склоны, о проблески Дженнардженту, о содранные дочерна пробковые деревья, о запах крестьян, о деревянный, томительный вагон поезда, как же вы нам надоели! Почти семь часов в пути — и расстояние всего в шестьдесят миль.

Но мы почти на месте — глядите, глядите, Соргоно, живо примостившийся среди поросших лесом склонов впереди. О волшебный маленький городок! Ах, ты, конечная станция и нервной узел внутренних дорог, мы уповаем на тебя в надежде на приятный постоялый двор и хорошую компанию. Пожалуй, мы останемся в Соргоно на день-два.

Поезд издает последний вздох и окончательно останавливается на крошечной конечной станции. Какой-то старик, лохмотья которого трепещут на ветру, как перья перепуганной курицы, спросил, не нужен ли мне альберго, постоялый двор. Я ответил утвердительно и позволил ему взять мой рюкзак. Милый Соргоно! Когда мы спустились по короткому грязнистому переулку меж живыми изгородями к деревенской большаку, нам показалось, будто мы попали в какой-то городок на западе Англии или в края Томаса Харди. Вокруг зеленели рощицы молодых дубков и обширные склоны с раскидистыми дубами, справа гудела лесопилка, а слева белела скученная деревушка, прилепившаяся вокруг барочной церковной колокольни. И улочка была грязной.

Три минуты привели нас к большой дороге и огромному зданию с розовой штукатуркой, глухой стеной выходившему прямо на станционный переулок, с крупной надписью: RISTORANTE RISVEGLIO, причем буква N была напечатана задом наперед. Рисвельо, извольте ли видеть: что означает пробуждение или встрепенутие, наподобие слова ревейр. В дверной проем «Рисвельо» и шмыгнул наш лохматый проводник.

— Non c'è più, — ответил мой пернатый оборванец. — Больше его нет. Такой ответ, ныне встречающийся сплошь и рядом, всегда обескураживает сильнее всего.

— Ну а какая же тут есть гостиница?

— Другой нет.

Либо «Рисвельо», либо ничего. Входим. Мы попадаем в большой мрачный бар, где за оловянной стойкой громоздятся бесчисленные бутылки. Хлопающий лохмотьями малый зычно орет, и наконец появляется хозяин, молодой увалень эскимосского типа, но покрупнее, в унылом черном костюме и сюртуке с вырезом, напоминающем жилет для смокинга, с несметными следами вина на манишке. Я мгновенно возненавидел его за тот мерзкий вид, что он являл. На нем была помятая шляпа, а лицо давно не видело умывания.

Найдется ли спальня?

Да.

И он повел нас по коридору — столь же грязному, как и дорога снаружи, вверх по скрипучей деревянной лестнице, такой же чистой, как и коридор, вдоль гулкого, отдающего барабанной дробью грязного коридора — и прямо в спальню. Что ж, в ней обнаружилась большая кровать, жесткая и плоская, с серовато-белым покрывалом, похожая на крупное, убогое надгробие с мраморной плитой посреди унылой пустоты комнаты; один расшатанный стул, на котором стоял самый жалкий огарок свечи, какой я только видел; разбитое умывальное блюдце в проволочном кольце; а сверх того — пространство деревянного пола, серо-черного от грязи донельзя, и простор стен, испещренных кровавыми следами расправы над комарами. Окно располагалось примерно в двух футах над уровнем какого-то двора для скота снаружи, а прямо у рамы находился курятник. Из окна летели вшивые перья и грязная солома, земля густо заросла куриным пометом. Ослы и два вола с комфортом пережевывали сено в открытом навесе прямо напротив, а посреди двора улеглась ощетинившаяся черная свинья, наслаждаясь последними лучами солнца. Запахи, разумеется, отличались разнообразием.

Рюкзак и курицино были брошены на отвратительный пол, к которому мне даже сапогами прикасаться не хотелось. Я отодвинул простыни и вгляделся в чужие пятна.

— Больше ничего нет?

— Niente, — изрек обладатель плоского лба и мерзкой манишки. И угрюмо удалился. Я дал на чай нашему лохмотку, и тот тоже нырнул в темноту и скрылся. После чего мы с Куин-би сделали несколько коротких вдохов.

— Грязная, отвратительная свинья! — произнес я в величайшей ярости.

Пожалуй, я мог бы простить ему всё, кроме этой ужасной манишки, его личной бессовестности.

Мы прогулялись вокруг — заглянули в другие спальни, некоторые были еще хуже, одна — действительно лучше. Но эта последняя имела признаки обитаемости. Все двери стояли распахнутыми настежь: место оказалось совершенно заброшенным и открытым прямо с дороги. Единственным определенным свойством здесь казалась честность. Должно быть, это на редкость честный край, раз любое существо на четырех ногах, человек или зверь, могло забресть сюда запросто, и никто бы не обратил на это ни малейшего внимания.

Итак, мы спустились вниз. Единственным другим помещением был открытый общественный бар, казавшийся продолжением дороги. Какой-то погонщик мулов, оставив мулов на углу «Рисвельо», выпивал у стойки.

Этот знаменитый постоялый двор находился на самом краю деревни. Мы побрели по дороге между домами под уклон. Тоскливая дыра! Холодная, безнадежная, безжизненная деревенька, утомленная субботним вечером, какая-то убогая, за которую и заступиться-то неколком. Настоящих магазинов нет и в помине. Унылая церковь и гроздь унылых домов. Мы прошли деревеньку насквозь. Посреди нее располагалась некая площадь, где стоял огромный серый междугородний автобус. И автобусный водитель с довольно утомленным видом.

Куда направлялся этот автобус?

Он шел к стыку с главной железной дорогой.

Когда?

В половине восьмого утра.

Только тогда?

Только тогда.

— Слава богу, мы все равно сможем отсюда выбраться, — сказал я.

Мы прошли дальше и вышли за пределы деревни, продолжая путь по спускающемуся вниз большому большаку, починенному набросанными на него рыхлыми камнями. Этого еще не хватало. К тому же мы ушли из зоны солнечного света, а поскольку место находилось на немалой высоте, стоял сильный холод. Так что мы повернули обратно, чтобы быстренько подняться в гору, навстречу солнцу.

Мы поднялись по небольшому боковому ответвлению мимо кучки бедных домишек к крутому уюту переулка между земляными валами. И прежде чем мы успели сообразить, что к чему, мы оказались в самом сердце деревенской уборной. В этих селениях, как мне было известно, напрочь отсутствовали какие бы то ни было санитарные удобства. Каждый крестьянин и каждая крестьянка при необходимости просто направлялись к одной из боковых дорог. Таков извечный итальянский обычай. Зачем заботиться о каком-то уединении? Будучи нацией с наиболее развитым социальным инстинктом, они даже оправляются охотно в компании.

Мы очутились в гуще одного из таких мест сбора. Сбежать отсюда любой ценой! И мы карабкались по крутым глинистым склонам на лежавшее наверху жнивье. К этому моменту я уже пребывал в еще большей ярости.

Надвигался вечер, солнце клонилось к закату. Внизу теснились садомские яблоки этой мерзкой деревни. Вокруг расстилались прекрасные, поросшие лесом холмы и долины, уже подернутые синевой морозных теней. Воздух кусался холодом и силой. Совсем скоро солнце должно было зайти. Мы находились на высоте примерно 2500 футов над уровнем моря.

Нельзя было отрицать красоты: с дубовыми склонами, меланхолией и далёким чувством одиночества и вечера. Но я слишком разозлился, чтобы признать это. Мы безумно карабкались наверх, чтобы согреться. И солнце тут же скрылось окончательно, а тяжелая от ледяной синевы тень пала на всех нас. Деревня принялась источать синеватый древесный дымок, и она казалась похожей на сумеречный Запад Англии больше, чем когда-либо.

Но нет уж, увольте — нам нужно было возвращаться. И идти под перекрестным огнем по той смердящей, смердящей улочке? Ни за что. Охваченный баснословной яростью — совершенно необоснованной, но тут уж ничего не попишешь, — я потащил куин-би вниз по склону через лесок, через пашню, по колелее и таким образом вышел на большой большак выше деревни и выше постоялого двора.

Было холодно, вечер переходил в сумерки. По большаку двигались дикие полурастерзанные мужчины на пони, облаченные в самые разные степени одетости и раздетости; шли четыре большеглазые коровы, ступая под уклон вокруг поворота, и три нежные, прекрасные мериносовые овцы, которые глядели на нас своими выпуклыми, полными золотистого любопытства глазами; шел древний-предревний старик с палкой; шел широкогрудый крестьянин, несущий длинный деревянный шест; брела разрозненная стайка настороженных и триумфующих коз, рогатых, длинношерстных, позвякивающих колокольчиками. Все приветствовали нас с опаской. И вся эта процессия останавливалась у угла «Рисвельо», пока мужчины опрокидывали по рюмашке.

Я вновь атаковал пятнистую манишку.

Могу ли я получить молока?

Нет. Может быть, через час будет молоко. А может, и нет.

Есть ли что-нибудь поесть?

Нет — в половине восьмого будет что поесть.

Есть ли огонь?

Нет — хозяин еще не развел огонь.

Ничего не оставалось, кроме как отправиться в ту скверную спальню или шагать по большой дороге. Мы снова поднялись по большаку. Животные стояли вдоль дороги в отягощенном морозом воздухе, пассивно опустив головы, ожидая, пока мужчины допьют выпивку в мерзком баре — мы медленно побрели в гору. На поле справа туманно и беспокойно двигалось стадо мериносовых овец, карабкающихся в разрывы разрушенной дорожной насыпи и оглашающих округу бесчисленными тонкими колокольчиками с морозным переливчатым звоном. Фигура, которую в сумерках я поначалу принял за нечто неоживленное, вдруг пришла в движение на поле. Это был старый пастух, очень старый, в совершенно рваном грязном черно-белом облачении, который простоял как изваяние там, на краю открытого поля, бог знает сколько времени, совершенно неподвижно опираясь на палку. Теперь он ожил подобием сновиденного движения и поплелся в ковылях за тоскливыми, женственными, любопытными овцами. Краснота угасала на далеком западе. На углу, поднимаясь медленно и устало, мы чуть не столкнулись нос к сорку с серым одиноким быком, который вышагивал под уклон своей размеренной поступью, словно некое божество. Он качнул головой и обошел нас стороной.

Мы добрались до места, назначение которого не сразу смогли распознать: затем разглядели, что это склад пробки. В сумерках там громоздились целые штабели пробковой коры, похожие на скомканные шкуры.

— Ну а я возвращаюсь, — безапелляционно заявила куин-би и круто повернулась. Последние отблески красноты тлели за заброшенными редколесыми холмами этого внутреннего плоскогорья. Завеса синеватого, полусветящегося дыма плыла над затерянной деревней. Большак вился под уклон у наших ног, бледный и синий.

И куин-би сердилась на меня за мою ярость.

— С чего ты так возмущен! Можно подумать, твои моральные устои были попраны! Зачем воспринимать всё в моральном ключе? Ты же парализуешь этого хозяина гостиницы самой манерой своей речи, таким осуждением! Почему ты не принимаешь всё как есть? Это же сама жизнь.

Но нет, моя ярость черна, черна, черна. Почему — бог весть. Но, думаю, дело в том, что Соргоно казался мне столь очаровательным, когда я представлял его заранее. О, до чего очаровательным! Если бы я ничего не ждал, меня бы так не ударило. Блажен, кто ничего не ждет, ибо он не разочаруется.

Я проклинал выродившихся аборигенов, грязного грудастого хозяина, посмевшего содержать такой постоялый двор, убогих деревенских жителей, имевших низость водрузить свою мерзкую человеческую скверну в этой высокогорной долине. Все мои хвалебные слова о длинном чулке-колпаке — помните? — вылетели у меня из головы. Я проклял их всех, а заодно и куин-би за то, что она сующая нос куда не надо женщина...

В баре оплакивала свет жалкая свеча — тревожные, мрачные мужчины потягивали свою субботне-вечернюю возвращенческую рюмку. Скот лежал прямо на дороге в холодном воздухе с видом полнейшей безнадежности.

Подоспело ли молоко?

Нет.

Когда же оно будет?

Он не знает.

Что ж, и что нам делать? Разве нет комнаты? Разве нет места, где мы могли бы посидеть?

Да, теперь есть станца.

Теперь-то! Прихватив единственный огарок свечи и оставив выпивающих в темноте, он повел нас по темному и спотыкательному земляному коридору, по шатким камням и какой-то случайной доске, как казалось, под землей, в станцу: в комнату.

Станца! Там было хоть глаз выколи — но внезапно я увидел большой огонь из дубовых корней, яркое, пламенное, роскошное пламя, и моя ярость в эту секунду испарилась.

Хозяин и свеча покинули нас у порога. В станце царила бы кромешная тьма, если бы не этот бушующий букет свежего пламени в камине, подобный распустившимся цветам. В этом отсвете мы разглядели комнату. Она напоминала подземелье, совершенно пустое, с неровным земляным полом, вполне сухим, и высокими голыми стенами, мрачными, с узким, в ладонь, окошком под самым потолком. Мебели не было вовсе, за исключением небольшой деревянной скамьи высотой в фут перед очагом и нескольких самодельного вида циновок из тростника, свернутых в рулоны и прислоненных к стенам. Кроме того, перед огнем стоял стул, на котором висели мокрые салфетки. В остальном же это была высокая, темная, голая тюремная камера.

Но здесь было совершенно сухо, имелся открытый камин и великолепный новый огонь, устремляющийся водопадом вверх среди угловатых обрубков груды сухих дубовых корней. Я торопливо отставил стул и мокрые трупные тряпки в сторону. Мы уселись на низкую скамью бок о бок в темноте перед этим волнообразным насыщенным пламенем, перед пещерой открытого камина, и нам уже было наплевать на подземелье и мрак. Человек может жить без еды, но он не может жить без огня. Это итальянская пословица. Мы обрели огонь, подобный новому золоту. И мы сидели перед ним, чуть отступив назад, бок о бок на низкой скамье, опустив ноги на неровный земляной пол, и чувствовали, как свет пламени струится вверх по нашим лицам, словно мы купались в каком-то роскошном потоке жара. Я простил грязному грудастому хозяину всё и был так счастлив, будто вошел во владение целым царством.

Так мы просидели в одиночестве полчаса, улыбаясь пламени, омывая лица в его сиянии. Время от времени я улавливал шаги в туннелеподобном коридоре снаружи и чьи-то заглядывающие силуэты. Но никто не заходил. Я также замечал слабое испарение от мерзких салфеток — единственных других обитателей комнаты.

Вприпрыжку появляется свеча, а с ней пожилой бородатый мужчина в вельвете цвета золота и с поразительным предметом на длинном-длинном копье. Он поставил свечу на каминную полку и опустился на корточки у края огня, устраивая дубовые корни. Он странно и пристально всматривался в огонь. И поднял нанизанный на копье предмет перед нашими лицами.

Это был козленок, которого он пришел зажарить. Но козленок этот был распластан, сделан совершенно плоским и нанизан на длинный железный стержень наподобие плоского веера. Зрелище поистине любопытное. И должно быть, потребовало немалых трудов. Там присутствовал весь шкуреный козленок: голова свернута к плечу, обрубленные короткие уши, глаза, зубы, редкие волоски ноздрей; ноги затейливо подогнуты вокруг — как у зверя, кладущего переднюю лапу на пригнутую голову; задние ноги невообразимо вывернуты вверх; и всё это нанизано на длинный железный прут плашмя, образуя цельный плоский узор. Это до крайности напомнило мне те искаженные, тонкокостные, собакоподобные создания, что красуются на старинных ломбардских орнаментах, искривленные и затейливо завернутые сами в себя. Кельтские рукописи также изобилуют подобными искривленными, причудливо свернутыми существами.

Старик размахивал плоским козленком, как знаменем, пока поправлял огонь. Затем он вонзил острие прута в один из углублений стены очага. Сам он присел на корточки у края очага, в полутени с другой стороны камина, удерживая дальний конец длинного железного прута. Таким образом, козленок был распростерт перед огнем, подобно ручному опахалу. И он мог вращать его по своему усмотрению.

СОРГОНО

Но отверстие в кладке каминной полки оказалось ненадежным. Острие прута то и дело соскальзывало, и козленок валился на угли. Он что-то недовольно бормотал про себя и принимался за дело вновь. Наконец он приподнял знамя из козленка, добывая из темного угла крупные камни. Он уложил эти камни так, чтобы железное острие опиралось на них. Сам он уселся на противоположной стороне камина, на тенистом краю очага, и со странными, зачарованными черными глазами и совершенно неподвижным лицом наблюдал за пламенем и козленком, придерживая рукояточный конец прута.

Мы спросили его, предназначен ли козленок для вечерней трапезы, — и он ответил, что да. Должно быть, это будет вкусно! Он подтвердил это и с досадой посмотрел на крупицу золы, попавшую на мясо там, где прут соскользнул. Делом чести считается, чтобы мясо никогда не касалось золы. Готовят ли они всё мясо таким способом? Он ответил, что да. Разве не трудно вот так насадить козленка на железный прут? Он ответил, что это непросто, придирчиво оглядел кусок, пощупал одну из передних лап и пробормотал, что она закреплена неправильно.

Он говорил едва слышным бормотанием, трудноразличимым, и в сторону, никогда не обращаясь к нам напрямую. Но манера его была кроткой, мягкой, бормочущей, сдержанной, чуткой. Он расспросил нас, откуда мы родом и куда направляемся: всё тем же мягким бормотанием. И какой мы нации, французы ли? Затем он завел речь о том, что идет война — но, думается ему, она уже закончилась. Война началась потому, что австрийцы снова захотели вторгнуться в Италию. Но англичане и французы пришли на помощь Италии. Множество сардинцев отправилось туда. Но будем надеяться, всё позади. Он полагал, что так оно и есть — молодые парни из Соргоно погибли. Он надеялся, что всё кончено.

Затем он потянулся за свечей и всмотрелся в козленка. Было очевидно, что он — прирожденный мастер жарки. Он поднес свечу и долго разглядывал шкворчащий бог мяса, словно силясь прочесть по нему знамения. После чего снова поднес свой вертел к огню. И казалось, будто само извечное время жарит себе очередную трапезу. Я сидел, удерживая свечу.

Появилась молодая женщина, привлеченная голосами. Ее голова была закутана в шаль, один конец которой перекинут накрест прямо через рот, так что видны были лишь ее нос и два глаза. Куин-би решила, что у нее наверняка болят зубы, но женщина рассмеялась и покачала головой. На самом деле именно так носят головной убор на Сардинии, причем представители обоих полов. Это чем-то напоминает манеру драпировки арабского бурнуса. Смысл, судя по всему, в том, чтобы надежно прикрыть рот и подбородок, а также уши и лоб, оставляя открытыми лишь нос и глаза. Говорят, это спасает от малярии. Мужчины точно так же обматывают головы шалями. Мне кажется, им просто хочется держать голову в тепле, в темноте и укрытии: так они чувствуют себя в безопасности.

На ней был повседневный костюм: широкая темно-бурая юбка, просторный белый лиф и небольшой жилетик или корсет. В ее случае этот жилетик превратился не более чем в фигурный пояс, устремляющий вверх изящные накрахмаленные острия под грудью, словно торчащие длинные листья. Это выглядело мило — но сплошь в грязи. Сама она тоже была хорошенькой, но с дерзкой, не совсем приятной манерой поведения. Она потеребила мокрые салфетки, задала нам ряд вопросов и довольно резко обратилась к старому человеку, который едва ей ответил, после чего снова удалилась. Женщины здесь держатся с заносчивостью напоказ, с каким-то самодовольным жеманством.

Когда она ушла, я спросил старика, приходится ли она ему дочерью. Он очень резко, своим мягким бормотанием ответил: «Нет». Она пришла из деревни, что в нескольких милях отсюда. Сам он к постоялому двору отношения не имел. Насколько я понял, он был почтальоном. Хотя в самом слове я мог и ошибиться.

Однако он казался лаконичным, не склонным распространяться об этом заведении и его содержателях. Чувствовалось в этом что-то странное. И он снова поинтересовался, куда мы направляемся. Он сообщил мне, что теперь ходят два моторных автобуса: новый, который курсирует через горы до Нуоро. Гораздо лучше отправиться в Нуоро, чем в Аббасанту. Нуоро явно служил тем городом, на который эти деревни взирали как на некую столицу.

Процесс жарки козленка продвигался весьма неторопливо, мясо почти не приближалось к огню. Время от времени мастер жарки перекладывал пещеру раскаленных докрасна корней. Затем он подбрасывал новые корни. Стояла страшная жара. И он поворачивал длинный вертел, а я все так же держал свечу.

Приходили и другие зеваки, чтобы поглазеть на нас. Но они толпились позади нас во мраке, так что разглядеть их отчетливо я не мог. Они бродили в полумраке подземельной комнаты и наблюдали за нами. Один подошел ближе — толстый-претолстый молодой военный в форме. Я уступил ему место на скамье — но он отмахнулся рукой, отвергнув любезность. После чего снова удалился.

Старик подпер жаркое, а затем тоже на время исчез. Тонкая свеча оплывала, огонь уже не полыхал пламенем, а лишь алел. Жаровщик появился вновь с новым, более коротким и тонким копьем, на которое был нанизан огромный шматок сырого свиного сала. Эту глыбу он воткнул в раскаленные угли. Сало зашкворчало, задымилось и брызнуло жиром, а я дивился происходящему. Он объяснил мне, что хочет добиться возгорания. Но оно не поддавалось. Он пошарил в очаге в поисках сучьев, с помощью которых разжигали огонь. Эти обрубки ветвей он воткнул в сало, словно апельсин, утыканный гвоздикой, после чего снова опустил в огонь. На сей раз оно наконец занялось, превратившись в пылающий факел, с которого стекал тонким дождем каскад горящего жира. Теперь он был доволен. Он держал жировой факел с его желтыми языками пламени над подрумянивающимся козленком, для чего повернул того горизонтально. По всему жаркому капали пылающие капли, пока мясо не сделалось совершенно блестящим и бурым. Он снова поднес его к огню, удерживая уменьшающийся в размерах кусок сала, продолжающий гореть синеватым пламенем, в верхнем пространстве над ним.