«Святой Иоанн Златоуст: Его жизнь и времена. Очерк церкви и империи в IV веке»

Истинным основателем киновий, или монастырей, на Востоке был египтянин Пахомий; он был Бенедиктом Востока. Его устав был наиболее повсеместно принят не только в Египте, но и во всех восточных частях Империи. Он и Антоний к тому времени скончались уже около двадцати лет назад, а Иларион, ученик и подражатель Антония, недавно ввел монашество по пахомианскому образцу в Сирию. Примерно через пятьдесят лет кочующие сарацины будут с благоговением и трепетом взирать на зрелище Симеона на его столпе в сорока милях от Антиохии. Тысячи придут принимать крещение из его рук; его изображение будет помещено над входом в лавки в Риме. 114 Этот дух уже был подхвачен на Западе. Чувства омерзения, с которыми итальянцы впервые узрели дико выглядящих египетских монахов, сопровождавших Афанасия в Рим, вскоре сменились на благоговение. Пример Марцеллины и увещания ее брата Амвросия Медиоланского побудили множество женщин принести обеты безбрачия. 115 Большинство маленьких островов на побережье Адриатики могли похвастаться своими монастырями или кельями. 116 Святой Мартин построил свои религиозные обители близ Пуатье и Тура, и за ним следовали к его могиле две тысячи братьев. 117 Но святой Иероним, пожалуй, больше кто-либо другой способствовал продвижению монашества на Западе. Родившись на границе Востока и Запада, 118 он общался с Восточной Церковью в Антиохии и Константинополе и в Халкидской пустыне приучил себя к самым суровым формам восточного аскетизма, после чего вернулся в Рим, жаждая привить другим сродный дух энтузиазма к аскетической жизни. Чуть позже, в начале V века, Иоанн Кассиан, глава религиозной обители в Марселе, распространил монашеские институты восточного типа на юге Франции и познакомил людей с этой системой через свой труд о правилах обители. Таковы были рассеянные силы, которые на Западе ожидали мастерского ума и твердой руки Бенедикта, чтобы сформировать и дисциплинировать их в могущественную систему. Ближе всего на Западе к египетской системе Пахомия подошли бенедиктинцы из Камальдоли.

Есть все основания полагать по общим соображениям, и это предположение подтверждается упоминаниями в сочинениях Златоуста, что монастыри близ Антиохии, как и остальные сирийские монастыри, основывались на пахомианском образце. Пахомий был уроженцем Фиваиды, родившись в 292 г. по Р. Х. Он начал практиковать аскетизм как отшельник, но, согласно легенде, его посетил ангел, приказавший ему способствовать спасению чужих душ помимо собственной и вручивший ему медную доску, на которой были выбиты правила учреждаемого им Ордена. Он основал свою первую общину на Табенне, острове на Ниле, который стал прародителем многочисленного потомства. Пахомий имел удовлетворение при жизни видеть восемь монастырей, насчитывавших в общей сложности 3000 монахов, признававших его устав; а после его смерти, в первой половине V века, их число возросло до 50 000. 119 Златоуст ликовал с христианской радостью и гордостью при виде «Египта, той земли, которая была матерью языческой литературы и искусства, которая изобрела и распространила всякий вид волшебства, а ныне презирает все свои древние обычаи и возносит Крест в пустыне не меньше, а то и больше, чем в городах: ...ибо небо не было прекраснее, усыпанное сонмами звезд, чем пустыня Египта, усеянная во всех направлениях жилищами монахов». 120

По пахомианскому уставу никто не допускался в качестве полноправного монаха до истечения трех лет испытательного срока, в течение которого он проверялся самыми суровыми упражнениями. Если после этого периода он был готов продолжать те же упражнения, его принимали без дальнейших церемоний, помимо принесения торжественной декларации о том, что он будет придерживаться правил монастыря. То, что члены монастыря близ Антиохии, к которому присоединился Златоуст, не давали никаких необратимых обетов, кажется доказанным его возвращением в город после нескольких лет пребывания в монастыре. Согласно Созомену, различные части одежды, носимой пахомианскими монахами, имели символическое значение. Туника (льняная одежда, достигавшая колен) имела короткие рукава, чтобы напоминать носящим ее о том, что они должны быть готовы к исполнению лишь такого честного труда, который не требует сокрытия. Капюшон был символом невинности и чистоты младенцев, которые носили покрытие того же рода; пояс и шарф, обернутые вокруг спины, плеч и рук, должны были предостерегать их о том, что они должны быть вечно готовы к деятельному служению Богу. Каждая келья населялась тремя монахами. Свой главный прием пищи они совершали в трапезной и ели в молчании, 121 с покрывалом, устроенным на лице так, что они могли видеть лишь то, что находилось на столе. Никакие чужаки не допускались, за исключением путешественников, которым они были обязаны по правилу своего Ордена оказывать гостеприимство. Общая трапеза, или ужин, происходила в три часа, 122 до какового времени они обычно постились. По ее завершении пелся гимн, образец которого приводит Златоуст, хотя и не в стихотворной форме: 123 «Благословен Бог, питающий меня от юности моей, дающий пищу всякой плоти: исполни сердца наши радости и веселия, дабы мы, имея всякое довольство во всякое время, изобиловали на всякое доброе дело, через Иисуса Христа, Господа нашего, с Которым слава, и честь, и держава Тебе, со Святым Духом, во веки веков, Аминь. Слава Тебе, Господи! Слава Тебе, Святый! Слава Тебе, Царю, давший нам пищу на веселие! Исполни нас Духом Святым, дабы мы оказались благоугодными пред Тобою и не постыдились, когда Ты воздаси каждому по делам его».

Вся община в пахомианском монастыре делилась на двадцать четыре разряда, различавшиеся по буквам греческого алфавита: например, самые невежественные — под буквой Йота, более образованные — под Кси или Зета, причем эти буквы были по своему начертанию соответственно простейшими и сложнейшими в алфавите. Часы, не посвященные богослужениям или учебе, заполнялись ручным трудом, отчасти для того, чтобы обеспечивать себя предметами первой необходимости, отчасти для того, чтобы предохранять себя от нашествия злых помыслов. Среди старых египетских отцов ходило ставшее притчей изречение о том, что «трудящегося монаха искушает только один бес, а праздного — бесчисленный легион». Они плели корзины и циновки, не пренебрегали земледелием и даже, среди египетских монахов, судостроением. Палладий, посетивший египетские монастыри около исхода четвертого века, обнаружил в Панопольском монастыре, насчитывавшем 300 членов, 15 портных, 7 кузнецов, 4 плотников, 12 погонщиков верблюдов, 15 кожевников. Каждый монастырь в Египте имел своего эконома, а главный эконом, находившийся в главной обители, осуществлял надзор за всеми остальными. Все продукты монашеского труда отправлялись под его контролем по Нилу в Александрию. На вырученные от их продажи деньги закупались припасы для монастырей, а излишки распределялись среди больных и бедных.

Монастырь, основанный по этому образцу, можно было справедливо охарактеризовать как некое селение, населенное людьми труда и веры; и если бы восточные монахи придерживались этого простого и невинного образа жизни, такие общины могли бы все больше становиться очагами учености, центрами цивилизации и обителями благочестия. Но они все больше забывали здравое изречение Антония о том, что монах в городе — все равно что «рыба без воды». Вместо того чтобы заниматься исключительно своими молитвенными и трудовыми подвигами, они вмешивались в богословские и политические споры, которые слишком часто сотрясали города Восточной империи. Их влияние или вмешательство зачастую было чем угодно, только не миротворческим, благоразумным или христианским. Они с фанатичной яростью врывались в город, чтобы спасти православных или напасть на тех, кого они считали еретиками. Ко времени правления Аркадия это зло достигло таких масштабов, что был принят закон, строго запрещавший монахам совершать подобные посягательства на гражданский порядок, а епископам предписывалось преследовать виновников таких попыток. Монашество Востока, по сути, разделяло черты, отличавшие Восточную Церковь в целом, и которые мы можем рассматривать как одну из главных причин ее порчи и упадка. Определенная устойчивость, трезвость, самообладание, законополагающий и законопочитающий дух — подобно тому, как это является особом достоинством западного темперамента, так его отсутствие составляет его особую черту восточного темперамента. Отсюда странное сосуществование крайностей: страсти, неестественно подавленные в одном месте интенсивным аскетизмом, вспыхивали с новой силой в другом. Тот, кто покорил свое тело в пустыне или в горах постами и изнурениями, питал самую непримиримую вражду к язычникам и еритикам и сражался с ними как разбойник (это слово не слишком сильно для отражения истины), когда какой-нибудь мятеж в соседнем городе предоставлял ему возможность для столь сурового проявления и защиты своего православия. Западное монашество, с другой стороны, отличается большей рассудительностью, большей долей древнеримских качеств, любовью к строгой дисциплине. Оно не доходило до таких крайностей фанатичного аскетизма и, следовательно, было избавлено от столь пагубных реакций. Оно никогда не порождало такой карикатуры на анахорета, как Симеон Столпник, или таких свирепых фанатиков, как монашеские толпы, наносившие мощные удары в религиозных беспорядках Константинополя и Александрии. Из разбросанных повсюду в сочинениях Златоуста упоминаний о монастырях в окрестностях Антиохии видно, что они во всех существенных отношениях следовали пахомианскому образцу. Действительно, можно было ожидать, что там, где председателем или посетителем был такой человек, как Диодор, они будут управляться на основе простой и разумной системы.

К югу от Антиохии возвышались горные хребты Сильпий и Касий, откуда брали начало источники, которые по различным руслам прокладывали себе путь в город, обеспечивая его постоянным и обильным запасом чистейшей воды и орошая сады, которыми он славился. В этом горном регионе обитали монашеские общины, жившие в отдельных хижинах или кельях (κάλυβαι), но подчиненные игумену и общему правилу. Златоуст не в одном месте оставил нам описание их обычной одежды, пищи и образа жизни. Он любит изображать их простые, скромные и благочестивые привычки в противовес искусственным и роскошным манерам легкомысленных и мирских жителей города. Они были одеты в грубые одежды из козьей или верблюжьей шерсти, а иногда из шкур, поверх льняных туник, которые носили как днем, так и ночью. Перед первыми лучами солнца игумен обходил обитель и ударял ногой тех монахов, которые все еще спали, чтобы разбудить их. Когда все вставали — бодрые, здоровые, постящиеся, — они подпевали псалмопевцу-игумену, возглашавшему хвалебную песнь Богу. По окончании песнопения возносилась общая молитва (опять же под предводительством игумена), и затем каждый с восходом солнца отправлялся на порученное ему дело: один — читать, другой — писать, третий — на физический труд, которым они зарабатывали немало средств для обеспечения нужд бедных. Четыре часа в день — третий, шестой, девятый и некоторое время вечером — отводились для молитв и псалмов. По окончании ежедневного труда они садились или, скорее, располагались полулежа на разостравшейся траве за общей трапезой, которую иногда ели на открытом воздухе при лунном свете и которая состояла только из хлеба и воды, а для больных — изредка из небольшого количества растительной пищи и масла. За этой скромной трапезой следовали гимны, после чего они отправлялись на свои соломенные ложа и спали, как замечает Златоуст, избавленные от тех тревог и опасений, которые осаждают мирского человека. Не было никакой нужды в запорах и засовах, ибо не было страха перед разбойниками. У монаха не было никакого иного достояния, кроме тела и души, и если бы его жизнь была отнята, он счел бы это приобретением, ибо мог сказать, что для него жизнь — Христос, а смерть — приобретение. Те слова «мое» и «твое», эти плодородные причины бесчисленных распрей, были ему незнакомы. Никаких причитаний не было слышно, когда кто-либо из братии умирал. Они не говорили: «такой-то умер», но: «он усовершенствовался» (τετελείωται), и его выносили на погребение посреди хвалебных песнопений, благодарения за его освобождение и молитв его спутников о том, чтобы они тоже вскоре увидели конец своих трудов и борьбы и сподобились узреть Иисуса Христа. Таков был тот простой и трудовой тип монашеской общины, к которому Златоуст на время примкнул; и до конца своей жизни он относился к подобным общинам с величайшим восхищением и сочувствием. Но он также неустанно отстаивал долг труда против тех, кто представлял совершенство христианской жизни состоящим лишь в созерцании и молитве. Такое учение о праздном христианстве, как он доказывал, основывалось на слишком исключительным внимании к определенным местам в Новом Завете. Если, например, наш благословенный Господь сказал Марфе: «Очевидно, ты заботишься и суетишься о многом, а нужно только одно», или снова: «Не заботьтесь о завтрашнем дне», или: «Старайтесь не о пище тленной», — все подобные изречения следовало уравновешивать и гармонизировать другими, как, например, увещание апостола Павла фессалоникийцам «быть в покое и делать свое дело» и «кто крал, вперед не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся». Он указывает, что слова нашего Господа не предписывают полного воздержания от труда, а лишь осуждают излишнюю тревогу о земных вещах в ущерб заботам о духовном или пренебрежение ими. Созерцательная форма монашества, основанная на неверном понимании Священного Писания, серьезно навредила делу христианства, ибо дала повод практичным людям мира сего высмеивать его как источник праздности.

ГЛАВА VI.

ТРУДЫ, НАПИСАННЫЕ ВО ВРЕМЯ МОНАШЕСКОЙ ЖИЗНИ, — ПОСЛАНИЯ К ДИМЕТРИЮ И СТЕЛЕХИЮ — ТРАКТАТЫ, ОБРАЩЕННЫЕ К ПРОТИВНИКАМ МОНАШЕСТВА — ПОСЛАНИЕ К СТАГИРИЮ.

В период монашеской жизни Златоуст написал несколько трактатов. Среди первых следует назвать две книги, обращенные к Диметрию и Стелехию. Из них первая была, очевидно, написана вскоре после начала его уединения, ибо он говорит о том, что недавно решился на этот шаг, и о мелких тревогах по поводу пищи и прочих телесных удобств, которые поначалу немного поколебали его намерение. Но он вскоре преодолел эту тягу к более роскошной жизни, которую оставил позади. Ему казалось позором, что тот, кому обещаны небо и небесные радости, каких не видело око и не слышало ухо, проявляет такую нерешительность и робость, в то время как те, кто брался за управление общественными делами, не страшились опасностей, труда, долгих путешествий, разлуки с женой и детьми и, возможно, неблагожелательной критики, а лишь спрашивали, является ли эта должность почетной и прибыльной.

Цель этих книг заключалась в том, чтобы пробудить вялые характеры к более пламенному благочестию: во-первых, путем живописания порочности тех времен; во-вторых, посредством восторженного описания пламенной энергии апостолов и апостольских святых и утверждения, что те горние высоты христианской святости вполне достижимы для христианина его собственного времени, если он направит всю энергию своей воли при содействии божественной благодати к этому подвигу.

«Столь велика была порочность того времени, — замечает он, — что если бы чужеземец сравнил евангельские заповеди с реальной практикой общества, он бы заключил, что люди являются не учениками, а врагами Христа. И самым пагубным симптомом было их полное непонимание этой глубокой испорченности. Общество походило на тело, которое казалось крепким снаружи, но скрывало внутри себя иссушающую лихорадку; или на безумца, который говорит и делает всевозможные шокирующие вещи, но вместо того, чтобы стыдиться, гордится мнимым обладанием превосходящей мудростью». Златоуст прилагает критерий основных нравственных заповедей Нагорной проповеди к существующему состоянию христианской морали. Каждая из них бесстыдно попиралась. К букве заповеди, которая нарушалась по духу, проявлялось некое уважение — суеверное или лицемерное. Например, люди, которые щепетильно избегали употребления самих выражений «безумец» или «рака», осыпали соседей всевозможными бранными эпитетами. Так и заповедь о примирении с братом перед тем, как приблизиться к алтарю, формально соблюдалась, но фактически нарушалась. Во время совершения святого Причастия люди давали целование мира, когда их об этом увещевал диакон, но в сердце своем продолжали лелеять чувство обиды. Тщеславие и показуха лишали молитву, пост и милостыню их заслуг; а что касается заповеди «Не судите», то самый немилосердный дух придирчивости пронизывал все слои общества, включая монахов и духовенство. Противопоставьте этой фальшивой и пустой религии мира сего состояние того, в ком пробудилось глубокое сокрушение о грехах и искренняя любовь к Иисусу Христу. Все множество суетных, легкомысленных страстей рассеивалось, как пыль перед ветром. Так было и со св. Павлом. Обратив однажды очи своей души к небу и будучи очарован красотой того иного мира, он уже не мог снова склониться к земле. Подобно тому как нищий в какой-нибудь мрачной лачуге, увидев блистающего золотом и сияющего драгоценными камнями монарха, мог на время совсем забыть о нищете своего жилища в стремлении проникнуть внутрь царского дворца, так и св. Павел забывал и презирал нищету и тяготы этой нынешней жизни, потому что вся энергия его существа была направлена на достижение того небесного града. Но люди возражали против приведения апостольских примеров. Павел и Петр, говорили они, были сверхчеловеческими личностями; образцами, превосходящими наши ограниченные возможности. «Отнюдь нет, — отвечает Златоуст. — Это слабые отговорки. Апостолы во всех существенных пунктах были такими же, как мы. Разве они не дышали тем же воздухом? не ели ту же пищу? разве некоторые из них не были женатыми людьми? разве они не занимались ремеслами? более того, разве некоторые из них тяжко не согрешили? Люди в наши дни не получали при крещении благодати творить чудеса, но они получали достаточно для того, чтобы вести добрую и святую христианскую жизнь». И величайшее благословение Христа — Его призыв к тем, кого назвали «благословенными детьми», наследовать уготованное им царство — было обращено не к тем, кто творил чудеса, а к тем, кто служил Ему, накормив голодного, приняв странника, посетив больного и заключенных, которые были Его братьями. Но благодать, хотя и даруемая Богом несомненно, требовала собственного содействия человека, чтобы стать действенной. В противном случае, поскольку Бог нелицеприятен, она пребывала бы в равной мере во всех людях; тогда как мы видим, что у одного человека она остается, от другого отходит, а третий вообще ею не затрагивается. Вторая книга на ту же тему, адресованная другому другу по имени Стелехий, выражает более восторженное и возвышенное чувство и отличается более риторическим стилем. Его описание в начале благословенной свободы монашеской жизни от мирских сует и забот, его замечания о Давиде и св. Павле — двух его самых любимых персонажах, — и тем более его мастерское перечисление разнообразных путей, которыми Бог проявляет Свою промышляющую заботу о человеке, вполне заслуживают прочтения. Они слишком длинны, чтобы приводить их здесь полностью, а пересказ очень неадекватно передал бы подобные пассажи, особая красота которых заключается в языке даже больше, чем в мыслях. Один из особых интересов этих книг, написанных сразу после его ухода от мира, заключается в том, что они отчетливо ставят перед нами вопрос о том, что же побудило его и многих других прийти к монашеской жизни. Это было чувство вопиющего и чудовищного контраста между христианством Евангелия и христианством обычного общества. Некая непримиримая война, как он выражается, казалось, велась в мире против заповеди Христа; и поэтому он решил уединением от мира искать тот образ жизни, который он видел представленным в Евангелиях, но нигде более.

Но самым крупным и сильным произведением, созданным Златоустом в этот период, стало то, что было вызвано декретом императора Валента в 373 г. н. э., — декретом, который наносил удар по самым корням монашества. В нем предписывалось силой вытаскивать монахов из их уединений и принуждать их исполнять свои гражданские обязанности — либо служа в армии, либо выполняя функции любой гражданской должности, на которую они могли быть назначены. Говорят, что этот эдикт проводился в жизнь со значительной строгостью, и в Египте, по-видимому, так оно и было. Но в своем применении он оказался далеко не полным или всеобщим. Никто из братии Златоуста, по-видимому, не был вынужден вернуться в город; во всяком случае, он сам — нет. Но они, конечно, подвергались преследованиям, которые под покровительством декрета направляли против них все враги их чина. Эти враги монашества были нескольких видов. Были ревностные приверженцы старого язычества — такие люди, как Либаний, которые принципиально выступали против христианства, и особенно против его монашеской формы, как поощряющей праздность и уклонение от обязанностей добрых граждан. Были также более мирски настроенные христиане, которые приняли христианство скорее по наитию или из конформизма, чем по убеждению, и которым не нравился постоянный протест монашеской жизни против их собственного легкомыслия. Их раздражало также влияние, которое монахи часто приобретали над их женами и детьми, порой прельщая последних тем прибыльным поприщем мирской жизни, которое отцы наметили для них. И, наконец, были те, кто сожалел, что некоторые люди заняли позицию прямого противостояния миру, вместо того чтобы смешаться с ним и внести добрую закваску в массу зла. Трактат Златоуста, адресованный «противникам монашеской жизни», был призван ответить на большинство этих возражений.

Один друг принес в его уединение страшную весть о начавшихся санкционированных преследованиях. Он услышал ее с неизъяснимым ужасом. Это было святотатство, гораздо худшее, чем разрушение иудейского Храма. То, что император (впрочем, арианин, но исповедующий себя христианином) организует гонения, и что некоторые крещеные люди, как сообщил ему друг, принимают в этом участие, было невыносимым отягчением постигшего бедствия. Он предпочел бы умереть, чем стать свидетелем такого бедствия, и был готов воскликнуть вместе с Илией: «Ныне, Господи, возьми душу мою!» Друг вывел его из этого унылого состояния, предложив вместо того, чтобы предаваться бесполезным сетованиям, написать увещевательный трактат зачинщикам и пособникам этого ужасного преследования. Сначала Златоуст отказывался — отчасти из чувства собственной некомпетентности, отчасти из страха обнажить перед язычниками в своих сочинениях некоторые внутренние язвы, разногласия и слабости Церкви. Его друг отвечал, что они и без того слишком ноториозны; а что касается страданий монахов, то они составляли тему публичных разговоров, а зачастую и публичных насмешек. На площади и в цирюльнях этот вопрос свободно обсуждался, и многие хвастались тем участием, которое они приняли в расправе над жертвами. «Я первый наложил руки на такого-то монаха, — восклицал один, — и ударил его!»; или: «Я первый обнаружил его келью!»; или: «Я подстрекал судью против него больше всех». Таков был дух жестокости и нечестия, которым вдохновлялись даже христиане; что же касается язычников, то они высмеивали обе стороны. Встревоженный этими ужасными известиями, Златоуст, снедаемый негодованием, более не колеблясь принялся за дело.

Его жалость, по его словам, возбуждали главным образом гонители; они покупали себе вечное мучение, в то время как будущая награда их жертв будет соразмерна масштабу их нынешних страданий, поскольку «Блаженны те, которых люди возненавидят, и изгонят, и будут поносить за Христа, и велика их награда на небесах».

Преследовать монахов означало препятствовать той чистоте жизни, которой Христос придал столь глубокое значение. Могут возразить: разве люди не могут вести незапятнанную жизнь дома? На это Златоуст отвечает, что он от всего сердца желал бы этого и чтобы в городах установились такие благопорядок и нравственность, которые сделали бы монастыри излишними. Но в настоящее время в крупных городах царила столь грубая несправедливость, что люди с благочестивыми устремлениями были вынуждены бежать в горы или в пустыню. Вина должна падать не на тех, кто бежал из города, а на тех, кто сделал жизнь в нем невыносимой для добродетельных людей. Он уповал на то, что настанет время, когда эти беглецы смогут безопасно вернуться в мир.

Если возражали, что при таком рассуждении осуждается масса человечества, он мог ответить лишь словами самого Христа: «Тесен путь, ведущий в жизнь, и немногие находят его». Мы не должны почитать толпу выше истины. Если вся плоть однажды была уничтожена, за исключением восьми душ, мы не можем удивляться тому, что число спасенных в конце концов окажется малым. «Я вижу, — говорит он, — постоянное совершение преступлений, которые все осуждаются Христом как заслуживающие адского наказания: прелюбодеяния, блуда, зависти, гнева, злоречия и многого другого. Толпа, погрязшая в этом нечестии, не преследуется, но монахи, которые сами бегают от него и убеждают других также спасаться бегством, подвергаются гонениям без всякой жалости». Вот вам и христианство мира сего.

Во второй книге он выражает свое удивление тем, что отцы так мало понимают, что лучше для их сыновей, разлучая их с изучением «истинной философии». Но, борясь с этим заблуждением, он выдвинет все, что можно привести в их пользу. Он представляет случай языческого отца, обладающего огромным мирским влиянием и богатством. У него есть единственный сын, в котором сосредоточена вся его гордость и надежды; тот, от кого он ожидает, что он превзойдет его в богатстве и почете. Внезапно этот сын обращается в монашество; этот богатый наследник бежит в горы, облачается в одежду более грубую, чем у самого ничтожного слуги, трудится на черных работах по садоводству и ношению воды, становится худым и бледным. Все планы его отца на будущее рушатся, все прошлые усилия по его воспитанию кажутся растраченными впустую. Маленькое судно, бывшее его гордостью и утешением, терпит крушение прямо у входа в гавань, из которой оно отправлялось в плавание жизни. Родитель не находит больше радости в жизни; он оплакивает сына как уже умершего.

Изложив таким образом аргументы противника со всей возможной силой, Златоуст начинает собственную защиту с вопроса о том, что было бы лучше: чтобы человек всю жизнь испытывал жажду или был полностью избавлен от нее? Разумеется, быть от нее избавленным. Примените это к моральным аппетитам — любви, корыстолюбию и прочему. Монах избавлен от них; мирской человек изнурен ими, если не повержен в прах. Далее, если у монаха нет собственного богатства, он оказывает мощное влияние на направление чужих богатств. Религиозные люди расстаются со значительной частью своего богатства по его совету; если один отказывается, другой даст. Ресурсы монаха, по сути, совершенно неисчерпаемы; многие будут жертвовать, чтобы обеспечить его нужды или исполнить его желания, как говорил Критон, что он и его друзья сделают пожертвования ради Сократа. Монаха невозможно лишить его богатства или его дома; если вы сорвете с него все, что у него есть, он радуется и благодарит вас за помощь в проживании той жизни, которой он желает; а что касается его дома, то его дом — весь мир; одно место для него ничем не отличается от другого; ему не нужно ничего, кроме чистейшего небесного воздуха, целебных ручьев и зелени. Что же касается высокого положения и сана, то история учит нас, что пустыня не уничтожает истинное благородство, а дворец его не дарует. Платон, сажавший, поливавший и питавшийся оливками, был куда более благородной личностью, чем Дионисий, тиран Сицилии, во всем богатстве и великолепии монарха. Сократ, одетый в единственное рубище, босоногий, с скудной пищей из хлеба и зависящий от других в самом необходимом для жизни, был гораздо более славной фигурой, чем Архелай, который часто, но тщетно приглашал его ко двору. Истинное великолепие и отличие заключались не в прекрасных одеждах или в положениях достоинства и власти, а исключительно в совершенстве души и в философии.

Затем он продолжает утверждать, что влияние монаха сильнее влияния мирского человека, каким бы выдающимся тот ни был. Если тот спускался из своего горного уединения и входил в город, народ толпой стекался вокруг него и указывал на него с благоговением и восхищением, как если бы он был посланником с небес. Его убогая одежда внушала больше уважения, чем пурпурная мантия и диадема монарха. Если от него требовалось вмешаться в дела общественной важности, его влияние превосходило влияние сильных мира сего или богачей; ибо он мог говорить перед императором со смелостью и свободой, не вызывая подозрений в корыстных или честолюбивых мотивы. Он был более действенным утешителем скорбящих, чем кто-либо находящийся в процветающем мирском положении. Если отец потерял единственного сына, вид семейного счастья других людей лишь возобновлял его скорбь; но общение с монахом, который пренебрегал узами дома и семьи и говорил ему о смерти как о не более чем сне, успокаивало его скорбь. Таким образом, человек, желавший своему сыну истинной чести и власти, позволял ему стать монахом; ибо монахи, некогда бывшие простыми крестьянами, удостаивались посещений в своих кельях и консультаций со стороны царей и министров государства.

Златоуст завершает эту книгу рассказом об истории одного из своих братьев по монастырю, от которого, когда тот впервые пожелал стать монахом, отрекся отец — богатый и знатный язычник, угрожавший ему тюрьмой, выставивший его за дверь и позволивший ему почти умереть с голоду. Но, обнаружив непреклонность его намерений, отец наконец смягчился и ко времени написания Златоустом этих строк почитал, он мог бы сказать, боготворил этого сына, считая остальных, занимавших видное положение в мире, едва ли достойными быть его слугами.

Подобно тому как вторая книга была призвана парировать возражения языческого отца, третья содержит увещания к тому, кто исповедовал себя христианином, но был мирски настроен, — относительно долга родителей в отношении нравственного и религиозного воспитания их детей.

Ему казалось, что отцы того времени давали своим сыновьям лишь мирские советы, прививали лишь мирское трудолюбие и благоразумие и поощряли подражание исключительно мирским примерам. Сила привычки была чрезвычайно велика, особенно когда удовольствие действовало с ней заодно, и родители вместо того, чтобы противодействовать привычкам мирскости, поощряли их собственным примером. Бог вел израильтян через пустыню как своего рода монашескую школу, чтобы отлучить их от роскошных и чувственных привычек египетской жизни; однако даже тогда они тосковали по земле своего рабства. Как же тогда дети родителей, оставлявших их посреди Египта порока, могли избежать осуждения? Если они совершали что-то доброе сами по себе, это быстро подавлялось потоком мирских разговоров, исходивших от родителей. Все то, что осуждалось Христом — богатство, популярность, распри, завистливый глаз, развод, — одобрялось родителями того времени, и они прикрывали неприглядность этих пороков благовидными именами. Преданность ипподрому и театру именовалась модным изяществом; богатство называлось свободой; любовь к славе — высокой душевностью; безумие — дерзновением; расточительность — благотворительностью; несправедливость — мужественностью. Добродетели, напротив, умалялись порицательными именами: воздержание называлось грубостью, честность — трусостью, справедливость — бесхарактерностью, скромность — низостью, перенесение обид — слабостью. Он справедливо замечает, что ничто так не способствует удержанию людей от порока, как называние пороков прямо своими именами.

«Как могут дети избежать нравственной гибели, когда все труды их отцов направлены на обеспечение излишних вещей — роскошных домов, одежды, лошадей, прекрасных статуй, золоченых потолков, — в то время как они не заботятся о душе, которая гораздо драгоценнее любого золотого украшения?» И позади скрывались худшие золы: порок столь чудовищный и противоестественный, что его невозможно было назвать, но о котором он был вынужден упомянуть, чувствуя, что он отравляет смертельным ядом самую сердцевину общественного организма. «Хорошо, — возражают мирские люди, — неужели вы хотите, чтобы все мы стали философами и позволили нашим мирским делам прийти в упадок?» — «Отнюдь нет, — говорит Златоуст, — именно отсутствие философского духа и правила губит все теперь; именно ваши богачи — с толпами рабов и роями паразитов, жаждущие богатства и амбициозно стремящиеся к почестям, строящие роскошные дома, присоединяющие поле к полю, дающие деньги в рост под ростовщические проценты — распространяют распри, тяжбы, зависть, убийства и всеобщую путаницу, от которой страдает жизнь. Это они навлекают небесную месть в виде засух, голода, наводнений, землетрясений, погружения городов под воду и поветрий. Вовсе не простой монах или философствующий христианин, довольствующиеся скромным жилищем, убогой одеждой, крошечным клочком земли. Последние, сияя подобно ярким маякам в темном месте, высоко поднимают светильник философии и стараются вывести тех, кто бросается по открытому морю в темную ночь, в гавань безопасности и покоя».

«Несмотря на закон, беспорядок царил до такой степени, что сама идея Божьего провидения утрачивалась. Люди приписывали ход событий судьбе, или звездам, или случаю, или стихийной силе. Бог, правда, все еще правил; но Он был подобен кормчему в бурю, чье искусство управлять кораблем и вести его в безопасности не замечалось и не ценилось пассажирами из-за суматохи и страха, вызванных буйством стихии. В монастыре же царило полное спокойствие и мир, как в общине ангелов». Он решительно опровергал заблуждение о том, что грех простительнее для мирского человека, чем для монаха. Гнев, нечистота, сквернословие и тому подобное были одинаково греховны для всех. Христос не делал различий, но выдвинул один стандарт нравственности для всех без исключения. Ничто не наносило большего ущерба нравственному тону общества, чем предположение, будто строгость жизни требуется только от монаха. Он настойчиво подчеркивал пользу отправления юношей на воспитание в монастыри — даже на столь долгий срок, как десять или двадцать лет. Люди, по его словам, соглашались расставаться со своими детьми ради обучения какому-то ремеслу или искусству или даже столь низкому навыку, как хождение по канату; но когда целью было воспитание их душ для неба, воздвигались всевозможные препятствия. Возражение, будто немногие достигали в стенах монастыря того духовного совершенства, которого от них некоторые ожидали, было лишь пустой отговоркой. В случае с мирскими вещами, к которым устремлялись сердца людей, они думали о том, чтобы получить как можно больше, а не о достижении абсолютного совершенства. Человек не препятствовал своему сыну поступать на военную службу из-за того, что шансы стать префектом были невелики; почему же тогда колебаться и не посылать сына в монастырь из-за того, что не все монахи становятся ангелами?

Эти трактаты представляют собой примечательные творения и заслуживают прочтения не только потому, что они демонстрируют лучшие способности Златоуста в области аргументации и стиля, но также потому, что они проливают свет на характер самого человека и эпохи, в которую он жил. Он излагает свое дело с изобретательностью и красноречием человека, получившего подготовку для судебных инстанций. Действительно, мы находим, что его взгляды на преимущества монашеской жизни менялись по мере его взросления; но его смелое осуждение мирскости, его обличение холодного обмирщенного христианства в контрасте с чистотой евангельского стандарта, глубокие устремления к личной святости, желание исполниться пламенной и переполняющей любви ко Христу, твердое удержание идеи промышляющего Провидения посреди общественной смуты и испорченности — все это мы находим здесь, как и всегда, яркими характеристиками этого мужа и главными источниками его влияния.

Из нарисованной здесь жуткой картины социальной испорченности мы осознаем всю ценность — можно сказать, необходимость — монастырей как убежищ для тех, кто с ужасом отшатывался от окружающего сквернения. Понятно также и то, что влияние монахов было значительным. Монастыри были признанными очагами просвещения, где благочестивые родители могли быть уверены в добродетельном воспитании своих детей. Христианская жена язычника или мирского мужа могла найти здесь безопасный дом для своего мальчика, где он мог избежать тлетворного влияния или примера отца. Златоуст рассказывает в двенадцатой главе о том, как христианская жена в Антиохии, опасаясь гнева сурового и мирски настроенного мужа, если она отправит сына учиться в монастырь, уговорила одного из монахов, друга Златоуста, на время поселиться в городе в качестве педагога. Мальчик, подвергнувшись его воспитанию, впоследствии примкнул к обществу монахов; однако Златоуст, опасаясь последствий как для юноши, так и для монашеской братии, если отец обнаружит его уход, убедил его вернуться в город, где тот вел аскетический образ жизни, хотя и не носил монашеских одежд. Из этих монашеских школ после лет дисциплины, молитвы и изучения Слова вышло немало пастырей и проповедников — хорошо вооруженных борцов за истину, сильных в Господе и в мощи силы Его; подобных самому Златоусту, готовых вовремя и не вовремя, сурово обличавших зло даже при царских дворах и несших свет Евангелия среди темного и развращенного поколения.

Приведенные выше выдержки и пересказы из этих трактатов также доказывают, что подобно тому, как философия считалась высшим взлетом в интеллектуальной культуре язычника, так и аскетизм рассматривался как высший стандарт христианской жизни; он был для воспитания души тем же, чем философия была для воспитания ума, и потому именовался тем же словом. Одержимый этой идеей, Златоуст бросился в этот период своей жизни в эту систему со всем пылом своей натуры. Если аскетизм был благ, то было правильно доводить его до предела, который могла вынести человеческая природа. Он перенял привычки старого члена братии по имени Сир, славившегося строгостью своей самодисциплины. День и бо́льшая часть ночи проходили в учебе, постах и бдениях. Хлеб и вода составляли его единственную обычную пищу. По истечении четырех лет он сделал еще один шаг. Он ударился из общины в одну из тех уединенных пещер, которыми изобиловали горы, возвышающиеся над Антиохией с южной стороны. По сути, он сменил жизнь монаха на жизнь анахорета. Его тело выдерживало это дополнительное испытание почти два года, а затем сдало. Его здоровье было настолько подорвано, что он был вынужден оставить монашескую жизнь и вернуться к большему комфорту своего дома в Антиохии.

Между тем его друг по имени Стагирий — человек знатного происхождения, который вопреки воле отца принял монашество, — оказался в еще более плачевном состоянии. В то время как Златоуст был прикован к дому болезнью, общий друг его и Стагирия принес ему печальное известие о том, что у Стагирия проявились все симптомы одержимости демонами: заламывание рук, косоглазие, пена изо рта, странные невнятные крики, дрожь и пугающие видения по ночам. Мы, пожалуй, без труда объясним эти мучительные расстройства как следствие чрезмерных аскетических подвигов. Этот молодой человек, некогда живший праздной жизнью в миру и среди изобилия, в монастыре питался только хлебом и водой, часто бодрствовал всю ночь напролет, проводил дни в молитве и слезах покаяния, хранил абсолютное молчание и читал столь непрерывно в течение многих часов, что его друзья и братья-монахи опасались за расстройство его рассудка. Весьма вероятно, что так оно и было, отсюда и его видения с конвульсиями; но то были не те времена, когда люди охотно приписывали любые странные явления, умственные или телесные, физическим причинам. Мы можем верить в действие духовного мира на обитателей этой земли; но мы требуем веских доказательств того, что какое-то насильственное или странное душевное или телесное расстройство обусловлено непосредственно духовным вмешательством, а не действием Бога в соответствии с естественным законом. Случаи беснования в Евангелии стоят особняком. Наш Господь использует язык, который сводится к явному утверждению, что те люди действительно были одержимы злыми духами. Использовать такие выражения, как «выйди из него», «не входи больше в него» и тому подобное, если в деле вообще не был замешан никакой дух, было бы, по меньшей мере, простым бессмысленным представлением, в чем было бы шокирующе предполагать способность нашего Господа. Но признавать прямое вмешательство духа, когда оно подтверждено столь авторитетным свидетельством, — это совсем не то же самое, что поспешно приписывать духовному агентству со стороны некритичной и ненаучной эпохи все то, что не поддается объяснению с точки зрения самого поверхностного знания и наблюдения. Златоуст, будучи, конечно, не выше своего века в таких вопросах, ни на минуту не оспаривал предположение о том, что Стагирий действительно одержим демоном, однако он проявляет немалый здравый смысл при разборе этого случая. Поскольку состояние его собственного здоровья не позволяло ему нанести Стагирию личный визит, он вместо этого написал свой совет. Он усмотрел фатальное искушение отчаяния в человеке, который воображал, будто дьявол крепко овладел им и что любое дурное побуждение исходит непосредственно от этого демонического захватчика. Он не желал признавать, что призыв к самоубийству, на который жаловался Стагирий, исходил непосредственно от демона, но скорее от его собственного уныния, которым дьявол старался его подавить, чтобы под его прикрытием эффективнее вершить свои дела, подобно тому как грабители нападают на дома в темноте. Но от этого следовало отряхнуться через упование на Бог; ибо дьявол не обладал принудительной властью над сердцами людей; должно было наличествовать содействие собственной воли человека. Ева пала отчасти из-за собственной склонности ко греху: «Увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз... и взяла плодов его и ела»; и если Адам был так легко убежден разделить ее грех, он пал бы, даже если бы никакого дьявола не существовало.

Златоуст также старается утешить своего друга, перебирая истории святых всех времен, испытавших скорби. Его страдания не шли ни в какое сравнение со страданиями Авраама, Исаака, Иакова, Моисея, Давида и св. Павла. «Эти скорби посылались с исцеляющими, очистительными целями — чтобы душа спаслась в день Господень. Было непросто объяснить, почему такой-то человек испытал ту или иную форму страданий, но если бы мы точно знали замыслы Бога, испытания веры не существовало бы. Непреложным было твердое убеждение в том, что все посылаемое Богом — правильно. Некоторые смущались оттого, что праведные часто страдали, а нечестивые процветали; но такое неравенство в распределении наград и наказаний в этой жизни намекало на загробный мир, где они будут окончательно уравновешены. Грешник, получивший здесь свои блага, получит там свои горести». На Стагирия не нападал никакой демон, когда он жил в беспечности и мирских удовольствиях, но когда он опоясался броней и предстал как противник, тогда дьявол спустился на битву. Следовательно, ему не нужно было стыдиться своего недуга; единственным предметом для стыда был грех, и именно благодаря его отречению от греха на него ополчился дьявол. Настоящими бесновашими были те, кто увлекался порывами необузданных страстей. Его краткие обзоры житий ветхозаветных святых, которыми заполнены остаток второй книги и бо́льшая часть третьей, весьма мастерски составлены и демонстрируют самое глубокое знакомство со Священным Писанием во всех его частях. Мощный разум и цепкая память извлекли большую пользу из шести лет уединения, в значительной степени посвященных учебе.

ГЛАВА VII.

РУКОПОЛОЖЕНИЕ ВО ДИАКОНА — ОПИСАНИЕ АНТИОХИИ — ТРУДЫ, НАПИСАННЫЕ ВО ВРЕМЯ ЕГО ДИАКОНСТВА. 381–386 ГГ. Н. Э.

Вероятно, одним из последних деяний епископа Мелетия перед отъездом из Антиохии на Константинопольский собор в 381 году было рукоположение Златоуста во диакона. Епископ так и не вернулся. Он скончался во время заседаний собора, председателем которого являлся, оставив и его, и антиохийскую кафедру истощенными самыми плачевными распрями. Как помнится, католики Антиохии со времени неблагоразумной миссии Люцифера Калаританского разделялись в своей преданности между Павлином — пресвитером старой евстафианской партии, рукоположенным в епископы Люцифером, — и Мелетием, епископом более умеренной партии. С хваленой целью исцеления этого раскола, как утверждается, несколько клириков из Антиохии, считавшихся наиболее вероятными кандидатами на вакантное место, связали себя клятвой в том, что в случае смерти любого из епископов они откажутся от предложения занять кафедру, если таковое поступит, и признают оставшегося в живых. Но со смертью Мелетия их план рухнул. Либо азиаты, в общем благоволившие Мелетию, отказались подчиняться власти Павлина по той причине, что тот был рукоположен западным прелатом, либо евстафиане, признававшие Павлина, со своей стороны не желали принимать мелетиан в свое стадо. Во всяком случае, усердные попытки Григория Назианзина, бывшего тогда председателем Собора, объединить обе фракции под началом одного прелата не увенчались успехом. Мелетяне избрали своим епископом Флавиана — одного из тех самых священников, которые под клятвой отреклись от своих претензий на кафедру. Это назначение, конечно, набросило на Флавиана тень клятвопреступления, но мы можем надеяться, что он, подобно Григорию, уступил лишь насущной необходимости и убеждению в том, что раздор усугубился бы и затянулся, если бы он упорно ответил отказом. Во всяком случае, как обнаружится в дальнейшем, его поведение, где бы оно ни представало перед нами, заслуживает всяческого восхищения, и Златоуст должен был счастливо нести служение диакона при его управлении. Трудно вообразить больший контраст, чем вступление Златоуста в клир и путь молодого диакона в современные времена. Ему было тридцать семь лет, и он дополнил хорошее классическое образование своей юности несколькими годами преданности углубленному изучению Писания, суровому умерщвлению тела, молитве и созерцанию, а также всем средствам содействия культуре души. После этой долгой и тщательной подготовки он вступает в низшие ряды духовенства не для того, чтобы исполнять, подобно современному диакону, обязанности столь же трудоемкие и зачастую столь же ответственные, какие принадлежали пресвитеру, а столь легкие и безответственные задачи, которые подобали людям молодым и неизбежно неопытным в пастырском труде. Диаконов иногда называли левитами христианской Церкви. В их обязанности входило заботиться о святой трапезе и церковной утвари, преподавать чашу мирянам, но не пресвитеру или епископу, и время от времени читать Евангелие. В большинстве церквей им разрешалось крестить. Но их особой обязанностью в богослужениях Церкви было привлекать внимание людей к каждому новому движению, выражаясь музыкальным языком, в ходе богослужения. Так, по окончании проповеди раздавался глас диакона, призывающий: «Да уйдут слушающие [т. е. второй разряд оглашенных, которым разрешалось слушать проповедь, но не заключительную часть евхаристического богослужения] и неверные!» Затем он призывал оставшиеся разряды оглашенных, то есть бесноватых, приступающих к таинству и кающихся, молиться друг за друга, а народ — молиться о них; ἐκτενῶς δεηθῶμεν — «усердно помолимся о них» — такова была форма. Снова, когда они отпускались по повелению ἀπολύεσθε — «разойдитесь», верные приглашались диаконом молиться за все состояние Христовой Церкви. Таким образом, диаконы были священными глашатаями или вестниками Церкви; они «возвещали или призывали к молитве», они объявляли каждую часть по мере ее развертывания в священной драме Литургии. Частое повторение в нашей собственной литургии, без какого-либо особого очевидного значения, формы «Помолимся» является остатком этих древних диаконских приглашений. Диаконам не разрешалось проповедовать иначе как по специальному распоряжению епископа. Их обязанности частично соответствовали обязанностям наших церковных старост: они должны были делать замечания за неподобающее поведение во время богослужения, доводить случаи бедности и болезни до сведения епископа, распределять милостыню под его руководством, а также докладывать ему о тяжких нравственных проступках. Они по самому своему названию были существенным образом служителями епископов и пресвитеров и в символическом языке часто именовались «глазами епископа», или «ушами», или «правой рукой». То положение уважения, которое они были обязаны сохранять в церкви по отношению к епископам и пресвитерам, соответствовало служебному характеру их служения в целом. В то время как пресвиреты имели свои кресла, расположенные по обе стороны от центрального кресла епископа в алтаре, диаконы смиренно стояли рядом, словно готовые принять и исполнить указания своих начальствующих. Даже римские диаконы, поднявшиеся несколько выше естественной низости своего положения, не дерзали сидеть в церкви.

Обязанности диакона должны были постоянно сводить святого Иоанна Златоуста с христианским населением Антиохии, и особенно с его беднейшей частью. Все население города составляло, по утверждению святого Иоанна Златоуста, 200 000 человек, а христиане — 100 000, из которых 3000 были неимущими и содержались главным образом на средства Церкви. Функция диакона по выявлению и поддержке нуждающихся через раздачу милостыни должна была быть ему исключительно близка. Нет ни одной христианской обязанности, на которой он настаивал бы более неустанно и горячо, чем на милостыне — не только ради облегчения страданий бедности, но и как средства противодействия чрезмерному корыстолюбию и эгоистичной роскоши, бывшим преобладающими пороками в высших слоях общества как в Антиохии, так и в Константинополе. Его влияние на привязанность простого народа — отчасти, несомненно, благодаря его сочувствию их нуждам, отчасти благодаря его смелому обличению пороков богатых, отчасти благодаря его исполненной любви и искренности прямой речи о христианской истине — оставалось на редкость сильным на протяжении всей его жизни. Подобно тому как в уединении и досуге монашеской жизни он приобрел глубокое знакомство со Священным Писанием, так и в более активных трудах своего диаконского служения он расширил свое знание человеческой природы и накопил наблюдения за характером и нравами людей, среди которых вращался; эти качества были не менее важны для формирования великого и эффективного проповедника.

Быть может, будет небезынтересно броситьглубокий взгляд на характер города и его жителей, среди которых ему суждено было трудиться в течение следующих семнадцати лет своей жизни.

И природа, и искусство соединились для того, чтобы сделать Антиохию одной из самых восхитительных и роскошных резиденций в мире. Преимущества ее положения в некоторых важнейших отношениях едва ли могли иметь себе равные. Река Оронт, соединявшая ее с морем примерно в трех милях от нее, была той артерией, через которую в город поступали товары со всех концов света. Лесистые берега большого озера Антиохии в нескольких милях к северу от города обеспечивали жителей топливом, а его воды давали рыбу в великом изобилии. Холмы, возвышавшиеся над городом с южной стороны, посылали многочисленные и обильные потоки, чья вода, непревзойденная по чистоте, била ключом в фонтанах, стоявших во дворе каждого дома. На север простиралась плодородная равнина между Оронтом и горой Корифей. Северные ветры порой бывали резкими и пронзительными, но преобладающие западные бризы, дующие со моря, отличались такой мягкостью и в то же время свежестью, что летом граждане с наслаждением спали на плоских крышах своих жилищ. Эти преимущества, однако, до некоторой степени уравновешивались подверженностью наводнениям и землетрясениям. Те горные ручьи, бывшие благословением и радостью жителей летом, зимой иногда разбухали от чрезмерных дождей в потоки с неукротимой яростью и наносили большой ущерб зданиям, располагавшимся поблизости от их русел. Но куда более разрушительными были землетрясения. Более чем один раз, поистине, особенно во времена правления Калигулы, Клавдия и Траяна, весь город был почти полностью разрушен; но каждый раз благодаря общественным и частным усилиям он восставал из руин в новом и, если возможно, еще более великолепном виде. Особыми украшениями Антиохии были ее сады, бани и улицы с колоннадами. Как в своем населении, религии и обычаях, так и в архитектуре она по мере течения времени представляла замечательную смесь азиатских, греческих и римских элементов. Целью каждого греческого царя и римского императора было оставить ее более прекрасной, чем он получил ее из рук своего предшественника. Каждый отмечал свое правление возведением храма, базилики, бани, акведука, театра или колонны. Церковь, в которой служил святой Иоанн Златоуст, обычно называемая «великой Церковью» в отличие от меньшей и более старой церкви, именуемой Церковью Апостолов, была начата Константином и завершена Констанцием. В основных принципах строения мы можем найти некоторое сходство с церковью Сан-Витале в Равенне. Она стояла в центре обширного двора и имела восьмиугольную форму; вокруг нее теснились помещения, некоторые из которых были подземными; купольный свод поразительной высоты был вызолочен изнутри; пол был вымощен полированным мрамором; стены и колонны были украшены изображениями и переливались драгоценными камнями; поистине, каждая часть была богато украшена бронзой и золотым убранством. Среди главных чудес Антиохии была большая улица, построенная Антиохом Епифаном, протяженностью почти четыре мили, пересекавшая город с востока на запад; естественные неровности почвы были засыпаны, так что дорога на всем протяжении была совершенно ровной; просторные колоннады по обеим сторонам были вымощены красным гранитом. От центра этой великолепной улицы, где стояла статуя Аполлона, под прямым углом отходила другая улица, сходная по характеру, но гораздо более короткая, ведущая на север в сторону Оронта. Многие другие улицы также имели колоннады, так что жители, выполняя свои дела по работе или ради развлечения, были защищены как от палящего летнего солнца, так и от зимних дождей. Бесчисленные фонари по ночам освещали главные магистрали с таким блеском, который почти соперничал с дневным светом, и значительная часть дел, а также празднеств жителей совершалась ночью.

Характер жителей вбирал в себя различные элементы — азиатские, сирийские, греческие, еврейские, римские, — составлявшие все население. Но импульсивный восточный темперамент, временами подверженный приступам мрачного уныния и вспышкам дикой свирепости, несомненно, преобладал. Когда они не поддавались под влиянием возбуждения ни к одной из этих крайностей, они весьма свободно предавались тем сладострастным развлечениям, для которых характер их города и климат предоставляли все возможности и побуждения. Баня, цирк, театр были ежедневными развлечениями горожанина; Олимпийские игры (учрежденные во времена Коммода), праздновавшиеся в роще Дафны, и празднества, проводимые в определенные сезоны в честь различных божеств, были главными событиями, которых он ждал со всем нетерпением любящей удовольствия натуры.

Эти главные черты характера народа подробно и богато иллюстрируются, как будет видно далее, в гомилиях святого Иоанна Златоуста. В них он неустанно трудится с несгибаемым усердием и искренностью, чтобы возвысить христиан над легкомыслием и пороками остального населения. Его возможности исследовать состояние христианской общины были велики во время его диаконского служения. Он еще не проповедовал; но, наблюдая за жизнью и нравами, он накопил обильный материал для проповедей. И он не пренебрегал пером, ибо к этому периоду можно отнести трактат о девстве; письмо, адресованное молодой вдове; книгу о мученике Вавиле; и, возможно, — хотя это не может быть определено с абсолютной точностью, — шесть книг о священстве.

Письмо к молодой вдове должно было быть написано вскоре после разгрома императора Валента и его армии готами в 378 г. от Р. Х., поскольку в нем содержится упоминание об этом событии как о недавнем происшествии, однако оно должно было предшествовать сокрушительным поражениям, нанесенным им Феодосием в 382 г. от Р. Х., поскольку автор дает понять, что во время написания готы безнаказанно опустошали обширные пространства империи и высмеивали беспомощность и робость императорских войск. Вся книга проникнута тем глубоким чувством ничтожества и непостоянства человеческих дел, которое развращенность общества и недавние бедствия империи с особой силой запечатлели в сознании мыслящих людей; это порождало среди язычников либо меланхолию, либо беспечное равнодушие, но заставляло христиан с еще большим усердием и упорством цепляться за надежды и утешения Евангелия.