«Русские тюрьмы и сибирская ссылка»

Распорядок повседневной жизни ссыльного расписан с мельчайшими подробностями, а характер его занятий строго оговорен, главным образом в запретительном ключе. Он не может занимать никаких должностей на государственной службе; ему запрещено выполнять любую канцелярскую работу для каких-либо обществ или учреждений; он не должен учреждать какие-либо компании или служить в них; он не может работать куратором в музее; ему запрещено читать лекции или заниматься преподаванием в качестве учителя; он не должен принимать участие в каких-либо любительских спектаклях и в целом не имеет права заниматься какой-либо общественной деятельностью. Ему нельзя заниматься фотографией или литературным трудом, торговать книгами, содержать чайную или питейное заведение либо торговать спиртными напитками. Он не имеет права выступать в суде иначе как от своего имени и от имени близких родственников, а также без специального разрешения работать врачом, акушером, аптекарем или химиком. Наказанием за нарушение любого из этих предписаний является тюремное заключение на сроки от трех дней до одного месяца. Ссыльным без средств выделяется скудное пособие из казны, однако оно отбирается, если из-за дурного поведения или лени они не находят работы. Трудность добывания пропитания в условиях столь многочисленных ограничений во внимание не принимается.

Жизнь ссыльного полна тягостных условий. По прибытии после почти бесконечного путешествия к своему «определенному месту жительства» он должен сам найти кров у какого-нибудь неохотного хозяина, который не желает приютить предположительно опасного политического субъекта, доступного для полицейских визитов в любое время дня и ночи; к тому же от хозяина ожидают слежки за постояльцем и донесения о любых подозрительных обстоятельствах. Преодолев наконец эти раздражающие и беспочвенные возражения и сняв пустую комнату, он вынужден решать вопрос о ежедневном пропитании. Своих жену и семью он оставил в России, вероятнее всего, в нищете, в то время как сам находится здесь, в Сибири, без средств и с небольшими надеждами на возможность их обрести. Он полагается на государственное пособие в размере не более двенадцати шиллингов в месяц и обнаруживает, что этих денег совершенно недостаточно для приобретения самых элементарных жизненных необходимостей. Арендная плата, грубая пища, мясо, ржаная мука, несколько яиц, «кирпичный» чай и немного дешевого табака истощают его пособие, оставляя существенный дефицит, и это без единой копейки трат на стирку, керосин или лекарства.

Естественно, ссыльный пытается пополнить свой недостаточный доход. Его положение почти безнадежно. Возможно, он получил прекрасное образование, окончил университет, знает несколько языков и является искусным хирургом или практикующим врачом. Разумеется, он не рассчитывает найти в диких просторах Сибири столько же возможностей для применения своего образованного ума, сколько в Санкт-Петербурге или Москве, но неужели не найдется места для квалифицированного пера, хорошего бухгалтера, толкового преподавателя, неплохого музыканта? И все же у него, кажется, нет никаких шансов заработать изо дня в день несколько рублей или даже копеек. Правила, приведенные выше, закрывают любую лазейку, отрезают его от любого труда, кроме обычного физического. Он никогда не учился какому-либо ремеслу; он не может работать плотником, сапожником, колесником или кузнецом; у него нет капитала, и он не может заняться торговлей; ему запрещено наниматься кучером или извозчиком, поскольку он не может покинуть село, за которым закреплен. Ему не остается ничего, кроме как копать, но для обработки нет ни дюйма земли. Вся земля поблизости принадлежит сельской общине и уже распределена между ее членами, так что любой доступный участок находится так далеко, что, отправляясь туда, он рискует подвергнуться аресту.

Оказавшись в этой дилемме, он ходатайствует перед правительством об освобождении от ограничений и разрешении заняться таким безобидным делом, как преподавание музыки, но ему указывают на правило, запрещающее это. К такому отказу однажды добавили жестокое предложение о том, что голодающий и неимущий ссыльный может наняться чернорабочим к мужику-хозяину за полдюжины копеек в день. Такой же ответ был дан на прошение группы политических заключенных, умолявших разрешить им занять и обрабатывать участок казенной земли близ их деревни.

Протестовать против дурного обращения было опасно. Несколько ссыльных, доведенных до отчаяния жестокой суровостью исполняющего обязанности губернатора Тобольской губернии, почтительно заявили, что человеческому терпению есть предел и что их положение стало невыносимым. Это прошение сочли «дерзко наглым», а его авторов в количестве девятнадцати человек сослали в бесплодную деревню за Полярным кругом. Петиции от свободных и независимых организаций были столь же неприятны властям. Тверское медицинское общество в Европейской России, недалеко от Москвы, осмелилось поддержать просьбу сосланных в Сибирь врачей с дипломами разрешить им практику в местах высылки. За год или два до этого генерал-губернатор Восточной Сибири докладывал царю об абсолютно недостаточном количестве врачей в крае, заявляя: «Лишь в городах возможно принимать меры к сохранению здоровья. Во всех остальных частях Восточной Сибири врачи почти полностью отсутствуют, и местное население остается беспомощным в своей борьбе с дифтерией и другими заразными болезнями, опустошающими край». Два года спустя Тверская медицинская школа была быстро наказана за то, что осмелилась поддержать это заявление и попросила отменить запрет на практику для столь остро необходимых врачей. Школа была немедленно закрыта, а двое ее членов, состоявших на государственной службе, — сурово уволены со своих постов.

С сосланными врачами, посмевшими нарушить правила, расправлялись безжалостно. Студент по фамилии Долгополов был выслан за самый пустяковый проступок. Во время беспорядков в Харьковском университете, когда улицы расчищали конные казаки тяжелыми нагайками, Долгополов с возмущением сделал жестким всадникам замечание. За это его незамедлительно арестовали и сослали административным порядком в Западную Сибирь. Здесь, по слезной просьбе двух страждущих сограждан, один из которых был болен сыпным тифом, а другой страдал катарактой, он рискнул выписать им рецепт. Его тут же вызвали к начальнику полиции, который питал к нему личную неприязнь, и в грубой форме напомнили о нарушении правил. Чуть позже его позвали к жене майора, которой сын случайно прострелил ногу. Было необходимо немедленно извлечь пулю, и никто, кроме Долгополова, не был способен провести эту операцию. Он объяснил, что ему запрещено практиковать под страхом тюремного заключения, но перед ним поставили вопрос жизни и смерти, и в конце концов он согласился. На следующий день по приказу исправника его арестовали и бросили в тюрьму в Тюкалинске, где он заболел сыпным тифом. Его дело вызвало глубокое сочувствие в городе, что было раздуто властями до обвинения в оказании пагубного и опасного влияния и доложено губернатору, который немедленно приказал перевести его в заполярный город Сургут. О его болезни упомянуто не было, но конвойный офицер отказался его принимать. Однако, поскольку исправник не желал отступать, он добыл крестьянскую телегу, стащил больного с больничной койки и отправил его в ночной сорочке под конвоем двух полицейских.

Он прибыл в Ишим, преодолев 126 миль пути. Другие жившие там политические ссыльные сплотились вокруг него, велели местному хирургу осмотреть его и добились от местного начальника полиции составления рапорта с телеграфной отправкой губернатору, который впервые услышал о тяжелой болезни страдальца и ответил приказом поместить его в местную больницу. Ходили упорные слухи, что губернатор взял солидную взятку с тюкалинского исправника за избавление того от судебного преследования, которого тот всецело заслуживал. Доктор Долгополов постепенно выздоровел и позже был отправлен в Сургут. Сибирские исправники, или начальники полиции, были печально известными нарушителями закона, и Кеннан отмечает, что во время его путешествия десять из них обвинялись в уголовных преступлениях, но все еще уходили от суда благодаря своевременному денежному умиротворению своего начальства.

Полицейский надзор переносился тем труднее, что значительная часть исполнявших эту обязанность чиновников являлась падшими людьми с криминальным прошлым. Многие изначально были уголовными ссыльными, принятыми на государственную службу по истечении сроков. Кеннан указывает, что ему доводилось встречать полицейских чинов, с которыми он не рискнул бы встретиться ночью в одиночку и без оружия. Он пишет, что в городе Томске полиция постоянно уличалась в «актах насилия, бесчинств и преступлений, включая аресты и тюремное заключение сотен невинных граждан, получение взяток отъявленных преступников, подстрекательство к лжесвидетельству, применение пыток и избиение почти до смерти беременных женщин». Новоназначенный губернатор во время посещения тюрьмы выслушал триста жалоб на несправедливое заключение, и после их проверки двести узников были освобождены. Методы надзора отличались бесцеремонностью и грубым вторжением. Один ссыльный писал в прессу, жалуясь на то, что полиция неоднократно вламывалась в его жилище для проверки его присутствия и выяснения, нет ли там кого-то еще. «Они постоянно проходят мимо наших домов, заглядывая в окна и прислушиваясь у дверей. Они выставляют ночную стражу на углах улиц, где мы живем, и заставляют наших соседей следить за нашими передвижениями и докладывать о них местным властям».

Среди политических ссыльных было немало женщин, зачастую беззащитных девушек шестнадцати-двадцати лет и молодых замужних дам, временно разлученных с мужьями, которые были сосланы в другие места или находились на каторге в рудниках. Они постоянно подвергались оскорблениям и унижениям, страдали от домогательств или насилия и были вынуждены объединяться с другими ради общей защиты. Одна молодая женщина, вернувшись с короткой прогулки, обнаружила, что полицейский чин вторгся в ее частное жилище и спит на ее кровати в шлеме и сапогах. Начальник полиции также бессовестно злоупотреблял своим абсолютным контролем над перепиской ссыльных; по своему усмотрению он мог уничтожить любое письмо после ознакомления с его содержанием либо задержать и отложить доставку под предлогом того, что оно написано тайным шифром, который он стремится разгадать. Иногда он носил письма в свой клуб и зачитывал их вслух между рюмками собутыльникам, которые грубо хохотали над содержащимися в них нежными посланиями.

Следует признать, что участь приговоренных просто к ссылке достаточно сурова, а их положение в некоторых отношениях даже хуже участи заключенных в тюрьме. Потеря свободы — это страшное наказание, однако заключенным по крайней мере обеспечены еда и кров, в то время как простой ссыльный, как было показано, не имеет твердых гарантий ни того, ни другого. Существуют и такие аспекты ссылки, которые далеко превосходят худшие формы тюремного заключения. Ссылка в улус или юрту арктической Якутской области — это самое варварское наказание, какое только можно придумать для долгого истязания цивилизованного существа. Якутская область заселена очень редко, климат арктический, почта приходит редко и с большими интервалами; самые необходимые товары, не говоря уже о предметах роскоши вроде чая, сахара или керосина, недоступны. Даже черствого черного хлеба редко удается раздобыть, и то по заоблачной цене. Жилище инородца, или юрта, имеет шатрообразную форму и сложено из грубых бревен, а промежутки между ними заполнены землей и дерном. Жизнь ссыльного там заклеймена как «живая смерть», и приводится описание из статьи в «Русских ведомостях».

«Казаки, доставившие меня из города Якутска к месту назначения, вскоре вернулись, и я остался один среди якутов, которые не понимают по-русски ни слова. Они постоянно следят за мной из опасения, что в случае моего побега им придется отвечать перед русскими властями. Если я выхожу из удушливой атмосферы одинокой юрты на прогулку, за мной следует подозрительный якут. Если я беру топор, чтобы срубить себе палку, якут жестами и пантомимой показывает, чтобы я бросил его и вернулся в юрту. Я возвращаюсь туда и перед очагом вижу якута, который догола разделся и ищет в своей одежде вшей — приятная картина! Зимой якуты живут в одном помещении со скотом и зачастую не отделены от него даже тончайшей перегородкой. Экскременты скота и детей; невообразимый беспорядок и грязь; гниющие солома и тряпье; мириады паразитов в постелях; спертый, тяжелый воздух и невозможность произнести по-русски хоть слово — все это вместе взятое способно решительно свести человека с ума. Пища якутов едва ли съедобна. Она готовится небрежно, без соли, часто из испорченных продуктов, и непривычный желудок отвергает ее с тошнотой. У меня нет ни собственной посуды, ни одежды; нет никаких условий для мытья, и всю зиму — восемь месяцев — я грязен, как якут. Я никуда не могу поехать — меньше всего в город, до которого двести верст. Я живу у якутов по очереди: остаюсь у одной семьи шесть недель, а затем на столько же перехожу к другой. Мне нечего читать, нет ни книг, ни газет, и я ничего не знаю о том, что происходит в мире».

Редактор «Русских ведомостей» М. С. А. Приклонский, видный публицист и литератор, комментируя такое положение дел, пишет: «Дальше этой суровости идти невозможно. Дальше не остается ничего, кроме как привязать человека к хвосту дикого конья и пустить в степь или приковать к трупу и оставить на произвол судьбы. Не хочется верить, что человеческое существо может подвергаться без суда и по простому административному распоряжению столь тяжким мучениям... И тем не менее нас уверяют... что до сих пор ни одному из ссыльных в Якутской области не предоставлено никаких облегчающих положение привилегий».

Г-н Кеннан свидетельствует в 1891 году, что ссыльных по-прежнему отправляли в Якутск, а Лев Дейч говорит об этой практике как о продолжающейся гораздо позже, хотя он и его соратники не страшились отправки туда, надеясь, что это может привести к каким-то более выгодным переменам впоследствии. Но человечество содрогается при мысли об отвратительном обращении с несчастными людьми, чьим худшим преступлением было страстное стремление облегчить страдания своих соотечественников. Жизнь в Якутске была неизмеримо страшнее худших пыток, причиняемых долгим одиночным заключением, которое обычно называют «величайшим преступлением девятнадцатого века».

ГЛАВА IV ОСТРОГ В ОМСКЕ

Центр ссыльной системы в Омске — Достоевский — Его знаменитая книга «Записки из Мертвого дома», основанная на опыте пребывания в этом остроге — Описание тюрьмы и ее разношерстных обитателей — Отвратительный характер бывшого дворянина — Его попытка побега с другим каторжником — Другой высокородный преступник совсем иного склада — Его трудолюбие и мастерство на руку — Тюремный распорядок — Пища — Возможность получать дополнительные лакомства — Страсть к азартным играм — Различные способы предания ей — Способ контрабанды крепких напитков в острог — Пьяные вакханалии — Газин, торговец водкой — Его биография и чудовищные преступления — Достоевский едва избегает гибели от его руки.

В первые десятилетия девятнадцатого века ссыльная система концентрировалась главным образом в Омске — старинном военном посту, расположенном при слиянии рек Оми и Иртыша. В 1719 году здесь было возведено укрепление для усиления российского владычества среди кочевников азиатских степей. Позднее оно было заменено грозной крепостью и стало главным опорным пунктом на сибирской пограничной линии. Вокруг него вырос большой город, превратившийся в центр местной администрации и долгое время бывший резиденцией генерал-губернатора Западной Сибири.

Сразу за валами крепости стояла деревянная тюрьма, обнесенная высоким частоколом, которая имеет интересную историю карательного учреждения, прослужив долгие годы базой и отправной точкой для ссыльных каторжников на их пути на восток. Тюремное население постоянно составляло около восьмисот человек, и здесь содержалось несколько выдающихся заключенных. Один из величайших русских писателей, Достоевский, положил в основу своей знаменитой книги «Записки из Мертвого дома» личный опыт пребывания в этом старом остроге [2]. Он был одним из первых «политических», подвергавшихся тому же режиму, что и уголовные преступники или обычные арестанты, и отбыл четыре года каторжных работ в Омске. Его преступлением было участие в деле петрашевцев в 1849 году, и вместе с ним в Омске находился поэт Дров, отбывший такой же четырехлетний срок по той же причине.

2. Острогом называлось обнесенное частоколом укрепление или грубый форт, построенные казаками-завоевателями Сибири в былые времена. По мере того как узников все чаще содержали в этих фортах, слово «острог» стало обозначать место заключения и теперь применяется ко всем местным тюрьмам в Сибири и провинциальным арестным домам. Тюрьма исчезла, когда Кеннан разыскивал ее во время своего визита в Омск. На этом месте были построены новые здания.

Обращение с Достоевским, учитывая его вину, было позором для цивилизации, и отрадно знать, что современные образованные русские чиновники искренне стыдятся этого эпизода. Полный отчет об этих бесчинствах был впоследствии написан сокамерником по фамилии Рожновский и опубликован в тифлисской газете «Кавказ». Он находился во власти суровых надсмотрщиков, переносил строжайшую дисциплину, постоянно носил оковы и арестантское платье, а также был дважды бит розгами. Первое телесное наказание он получил за жалобу от имени других заключенных на плавающие в ежедневном супе грязные посторонние примеси, а второе — за спасение товарища от утопления вопреки прямому приказу офицера не делать ничего подобного. Вторая «экзекуция» была настолько страшной, что пострадавшего подобрали как мертвеца; он был без чувств столь долго, что после этого получил прозвище «покойник».

Никогда еще внутренняя жизнь и история русской тюрьмы той эпохи — середины девятнадцатого века — не были исследованы и обнажены столь основательно, как талантливым писателем Достоевским. Он опирается на собственный опыт, повествуя от первого лица на основе личных знаний. Он точно знал, что означало заключение, ибо прошел через него, постоянно испытывая его тягостные стеснения и почти невыносимые условия. Он научился подчиняться его законам и карам; переносить острейший дискомфорт; с терпеливым смирением встречать бесконечную перспективу медленно текущих лет, постоянно терзаемый и мучимый страданиями и полным отсутствием всего того, что способно скрасить жизнь и сделать ее сносной. У него были широкие возможности для изучения и наблюдения за каторжниками, с которыми ему так долго приходилось общаться. Он изображает их с фотографической точностью. Он подметил и результативно воспроизвел их черты, мысли, чувства и внутреннюю природу. Он видел их в лучшие и худшие моменты; он отмечал великодушные порывы, порой владевшие ими, и злые страсти, завладевавшие ими гораздо чаще. Он умеет отдать должное сочувствию и состраданию к страдающим товарищам и отверженным; зависти, ненависти и недоброжелательности, постоянно проявляемым под воздействием ревности либо снедаемым гневом и непреодолимой жаждой мести. Повседневная жизнь сибирского места заключения того времени предстает перед нами с поразительной силой: ее в целом утомительное однообразие, на фоне которого тяжелый труд служит желанной передышкой; мелкие, жалкие развлечения, которыми нередко наслаждаются с риском наказания; пороки пьянства и азартных игр, строго запрещаемые, но постоянно практикуемые; чреугодие на Рождество и другие праздники. Он описывает грандиозное театральное представление, устроенное в арестантской казарме, когда каторжники, несмотря на трудности, создаваемые дисциплиной, и скудость средств, выдали поразительный спектакль.

Старая тюрьма в Омске располагалась в конце цитадели, прямо под валами. Ее окружал высокий частокол из вбитых глубоко в землю бревен, замыкавший внутренний двор длиной в двести и шириной в сто пятьдесят футов. Вход в тюрьму преграждал большой ворот в палисаде, охраняемый часовыми. Заглядывая изнутри сквозь щели частокола, можно было разглядеть лишь узкую полоску гласиса форта, уходящего вниз, и небольшой кусочек неба над головой. Тюремные постройки состояли из нескольких одноэтажных бревенчатых изобр, каждая из которых представляла собой отдельный барак, вмещавший примерно около двухсот заключенных, теснившихся в крайне тесном общении. Это было задолго до внедрения в России камерной системы, и ужасы одиночного заключения в те времена еще не существовали. Однако жизнь в общине имела свои специфические ужасы, о которых подробно рассказывает наш автор. «Я не мог, — говорит он, — вообразить себе те мучительные и страшные страдания, которые заключаются в том, чтобы не оставаться в одиночестве ни на минуту в течение десяти лет. Работая постоянно под надзором в бараках, вечно в неизменном обществе двухсот других людей; никогда не оставаться одному, никогда! Это принудительное сожительство было самым острым и болезненным ощущением. Нигде оно не бывает столь ужасным, как в тюрьме, где в обществе неизбежно оказываются многие такие лица, с которыми никто не стал бы жить по доброй воле».

«Среди них были убийцы по неосторожности и профессиональные убийцы, простые воры и главари воров, мастера находить деньги в карманах прохожих или утаскивать со стола все, что угодно... Большинство отличалось испорченностью и извращенностью, так что клевета и сплетни сыпались среди них градом. Наша жизнь была сплошным адом, вечным проклятием... Те, кто не был испорчен до поступления сюда, вскоре становились таковыми. Интриги, клевета, грязное злословие всех видов, зависть и ненависть царили превыше всего. Ни один обычный язык не мог соперничать с этими мастерами ругани, у которых оскорбления постоянно не сходили с уст».

Любопытной чертой этого разнородного собрания, в котором преобладали дурные начала, была скрытность заключенных. Некоторые из них были злодеями худшего сорта, ветеранами привычной преступности, виновными в самых чудовищных злодеяниях, но они отказывались говорить о них. Однажды в казарме негодяй, который зарезал и расчленил пятилетнего ребенка, принялся рассказывать ужасные подробности: как он заманил малыша игрушкой, завел в укромное место и там пустил в ход свой смертоносный нож. Он был одним из штатных шутов заведения, которые обычно находили готовую аудиторию, но на сей раз его встретили единодушным криком возмущенного отвращения; и он умолкнул от стыда. Говорить о подобных вещах противоречило неписаному закону тюрьмы.

Другим случаем было дело отцеубийцы, молодого человека благородного происхождения, занимавшего должность государственного чиновника. Расточитель, транжира и отчаянный игрок, он был источником постоянных огорчений для отца, который тщетно увещевал его. Сын имел основания рассчитывать на получение от отца солидной суммы, поэтому он убил его, чтобы быстрее завладеть наследством и тем самым продолжить свои кутежи. Вскоре труп был откопан из сточной канавы; голова была отрублена и положена на подушку рядом с телом. Преступление отцеубийцы было доказано, он был предан суду и осужден, разжалован и лишен прав, а также приговорен к двадцати годам каторжных работ. В остроге его презирали сокамерники за то, что он вел себя бесстыдно и позволял себе легкомысленно рассуждать о своем преступлении. Он иногда говорил об отецe с необычайной черствостью и однажды, хваля наследственное здоровье своей семьи, спокойно заметил: «Мой отец, например, никогда не болел до самого дня своей смерти» — от руки собственного неродственного сына.

3. В последней части своей книги Достоевский исправляет этот ранний рассказ о мнимом отцеубийце и сообщает, что все это было ошибкой. Это был тяжелый случай судебной ошибки. Когда заключенный отбыл десять лет заключения, выяснилось, что он совершенно невиновен. Когда настоящие убийцы были обнаружены и сознались в преступлении, оклеветанный человек был освобожден.

Столь далеко зашедшая животная нечувствительность, несомненно, была явлением феноменальным. Она свидетельствовала об органическом изъяне в природе человека, однако совесть все же таилась в ее самых глубоких тайниках, и бывали времена, когда его мучили и терзали сильные тревоги во сне, когда он громко кричал: «Держи его! Отрежь ему голову!» Внешне же, в часы бодрствования, он никогда не показывал ни малейших признаков раскаяния или угрызений совести, и это свойственно подавляющему большинству преступников. Достоевский уверяет, что за все годы общения с ними он не заметил ни единого, даже самого мимолетного признака сожаления или морального раскаяния в совершенных преступлениях. «Преступник, — добавляет он, — взбунтовавшийся против общества, ненавидит его и считает себя правым; общество было неправо, а не он. Разве он, к тому же, не отбывает наказание? Следовательно, он оправдан, амнистирован в собственных глазах».

Большинство заключенных проявляли схожие личностные черты. Лишь немногие демонстрировали веселые, легкомысленные манеры, что навлекало на них всеобщее презрение сотоварищей; большинство же были угрюмы, завистливы, непомерно тщеславны, самонадеянны, обидчивы и чрезмерно церемонны. Их первыми стремлениями были держаться с достоинством; подчиняться дисциплине и соблюдать правила, но с чувством собственного достоинства, доколе те исполняются справедливо и разумно. Устоявшиеся обычаи имели огромный вес, едва ли не меньший, чем официальные правила. Каждый новичок вскоре приводился к общему знаменателю и находил свое место наряду с остальными. По прибытии человек мог пытаться покрасоваться и удивить товарищей дерзкими речами и громкими угрозами, но все это было пустой тратой слов; он вскоре покорялся — вольно или невольно, быть может, даже бессознательно — преобладающему тону этого места.

Классовые различия не игнорировались в этом русском остроге, но заключенные благородного происхождения, даже титулованные и воспитанные как джентльмены, переживали особенно тяжелые времена. В английских тюрьмах такие лица пользуются определенным уважением со стороны сокамерников, к ним обращаются вежливо и относятся с некоторой почтительностью. В Омске их искренне не любили и подвергали всяческим неприятностям. Насчитывалось с полдюжины лиц благородного звания, подобных Достоевскому, которые были разжалованы и на которых остальные каторжане смотрели свысока и с презрением, отказываясь признавать их членами своего круга. Часто можно было услышать насмешку: «Ах, карета господина когда-то возила людей по улице; теперь господин щиплет пеньку». Их товарищи знали об их особых страданиях и потешались над ними. «Более всего, когда мы работали вместе, — заявляет Достоевский, — нам приходилось выносить тяжкие испытания, ибо силы наши не равнялись их силам, и от нас редко была большая польза на работе. Нет ничего труднее, чем завоевать доверие простого народа; особенно таких людей, как эти!»

Неравномерное воздействие наказания было весьма заметно в остроге. «Простой человек, — говорит наш автор, — сосланный на каторгу, оказывается в родственной среде, быть может, даже в более интересной среде, чем та, которую он знал. Он лишается родины и семьи, но его привычное окружение остается почти прежним. Образованный человек, приговоренный судом к тому же наказанию, что и простой человек, страдает несравненно больше. Он должен подавлять все свои потребности, все свои привычки; он должен спуститься в низшую сферу, должен дышать другим воздухом. Он подобен рыбе, выброшенной на песок. Наказание, которое он отбывает, номинально одинаковое для всех преступников по закону, для него в десять раз мучительнее и суровее, чем для простого человека. Это неоспоримая истина, даже если думать лишь о тех материальных привычках, которыми приходится жертвовать».

Этот принцип справедлив для уголовных кодексов повсеместно. Как правило, не существует дифференцированного подхода, внимания к прежним условиям ранга, положения или образования, и утверждается, несомненно справедливо, что правонарушитель из высшего класса лучше понимает свои поступки и не имеет оправдания для погружения в преступление. Когда он падает, то под воздействием неодолимой злой природы, и его злодеяния будут соперничать с самыми худшими. В Омске было пятеро бывших дворян, и большинство из них, по крайней мере трое, были неисправимыми негодяями, преступниками до мозга костей. Достоевский набрасывает их портреты несколькими штрихами и в самых мрачных красках. Один из них представлял собой отвратительнейший пример деградации и низости, до которой может опуститься тот, в ком погибло чувство чести. Этот юноша служил шпионом и осведомителем у коменданта, которому через слугу передавал все, что говорилось и делалось в тюрьме. Это было подлое ремесло, которым он занялся еще на свободе в Санкт-Петербурге и до окончания учебы. Испытывая нехватку средств, он запродал себя полиции после ссоры с родителями и предал ряд товарищей, чтобы добыть деньги для удовлетворения самых грубых и развратных желаний. Наконец, движимый ненасытной жадностью, он примкнул к безумному заговору, исход которого должен был предвидеть, ибо не был лишен ума, после чего был арестован, предан суду и приговорен к десяти годам каторжных работ в Сибири. Он принял свою судьбу безропотно; он уже не мог пасть ниже, а будучи каторжником, мог творить любые подлости без стыда и угрызений совести.

«Я думаю об этом отвратительном существе, — говорит Достоевский, — как о каком-то чудовищном феномене. За те долгие годы, что я прожил посреди убийц, развратников и доказанных мошенников, я никогда в жизни не встречал случая столь полного морального падения, решительной испорченности и бесстыдной подлости... Для меня он всегда был не более чем куском мяса, снабженным зубами и желудком, алчущим самых оскорбительных и свирепых животных наслаждений и готовым убить любого, чтобы их добиться. Он был совершенным монстром, простым животным, не сдерживаемым никакими чувствами, никакими правилами поведения... Огонь, чума, голод, любая напасть предпочтительнее присутствия такого человека в человеческом обществе... Каторжные преступники поддерживали с ним дружеские отношения и были более приветливы к нему, чем к нам. Они ни во что не ставили его подлые поступки; шпионаж и доносы витали в воздухе как естественные продукты этого места, а благосклонное отношение начальства, чьей креатурой он являлся, придавало ему вес и определенную ценность в глазах сотоварищей... Он отравил первые дни моего заключения и довел меня почти до отчаяния. Я был ужаснут той массой низости и трусости, в которую был повергнут. Мне казалось, что все остальные столь же грязны и презренны, как он».

Несколько лет спустя этот человек стал главным героем побега из тюрьмы, наделавшего тогда немало шума. В его обстоятельствах произошла перемена: его покровитель и защитник, майор, у которого он служил шпионом, покинул тюрьму, и его золотые дни ушли в прошлое. С тех пор он коротал время за подделкой паспортов, но тосковал по более прибыльной работе и наконец решился на дерзкий шаг ради обретения свободы. Он объединился с другим каторжником по фамилии Куликов, человеком деятельного, предприимчивого склада, полным сил и уверенности в себе, который хладнокровно рассчитывал шансы и был готов пойти на любые риски, чтобы вырваться из тюрьмы и жить собственной жизнью на воле. Они отлично подходили друг другу, будучи одинаково дерзкими и решительными, одинаково умными и хитрыми.

Их первым шагом было подговорение солдата оказать им помощь в побеге. Согласно правилам, каторжникам никогда не позволялось ходить без конвоя из одного или нескольких солдат, но в таком сопровождении они могли покидать пределы тюрьмы и заходить в город. Человеком, выбранным для конвоя, оказался поляк, имевший в прошлом неприятности и служивший в одной из дисциплинарных рот, но в конце концов вернувшийся в свой батальон, где дослужился до звания капрала. Он тяжело страдал от острой формы тоски по родине и был готов рисковать многим, чтобы вернуться в родные края. Он охотно согласился содействовать планам будущих беглецов и сумел войти в состав команды, откомандированной для выполнения ремонтных работ в отдаленной воинской казарме, пустующей в то время без войск. В разгар работы капрал увел двух своих заключенных, якобы за инструментами в другую мастерскую. Куликов подмигнул и добавил, что принесет немного водки, но ни спиртного, ни заключенных так и не дождались. Они ушли в город в надежное укрытие, где переоделись, избавились от кандалов и залегли на дно в ожидании спокойного моменты для побега, после того как уляжется первое волнение.

Об их исчезновении спохватились не сразу, лишь спустя несколько часов. После этого был поднят крик и начат тщательный поиск. Начальство было крайне расстроено, поскольку строгие правила были нарушены: заключенных следовало охранять по меньшей мере двоим на каждого и не разрешать им шастать туда-сюда по своему усмотрению. Внутри тюрьмы все было перевернуто вверх дном, а заключенных неоднократно обытывали и допрашивали с пристрастием. Караулы в тюрьме и за ее пределами были удвоены, во все окрестные полицейские участки разослали гонцов, а конные казаки прочесывали всю округу. Местность была относительно открытой; леса находились на некотором расстоянии, и укрыться было негде. Спустя неделю беглецов поймали в деревне всего в семидесяти верстах от города и привели обратно в острог закованными по рукам и ногам. Суровая порка была неизбежным возмездием за попытку побега; по приговору военного суда Куликов должен был получить тысячу пятьсот ударов, а зачинщик заговора — пятьсот, но поскольку он страдал чахоткой, тюремный врач освободил его от части наказания.

Другой заключенный из благородных обладал столь необычным характером, что заслуживает подробного описания. Его звали Аким Акимыч, и в прошлом он был офицером, который, служа подпоручиком на Кавказе, предал смерти мелкого удельного князя. Он командовал небольшим фортом в горах, и его сосед, князь, предпринял на него ночное нападение, намереваясь сжечь его вместе с укреплением, но предприятие провалилось. Акимыч сделал вид, будто не знает своего истинного нападавшего, и пригласил князя нанести ему дружеский визит. Было устроено пышное зрелище: гарнизон выстроили на плацу, а гостя приняли по-царски. После обеда Акимыч строго призвал князя к ответу, упрекнул его в вероломстве и застрелил. Он тут же доложил об этом самосуде своему старшему офицеру, который взял его под арест и предал военному суду, приговорившему его к смертной казни; однако наказание было заменено двенадцатью годами тюремного заключения в Сибири. Он покорно склонил голову перед своей суровой участью, но защищал свое поведение. «Князь пытался сжечь мой форт. Что мне было делать? Поблагодарить его за это?» — резонно вопрошал он.

Акимыч представлял собой странную смесь противоположных качеств. Высокий и сильно исхудавший на вид, упрямый нравом и не слишком образованный, он отличался чрезмерной склонностью к спорам и педантичностью в отношении точности деталей. Он был очень возбудим, крайне задирист, легко обидчив и невероятно чувствителен. Остальные каторжане, которые в массе своей презирали дворян, смеялись над ним, когда не боялись его, сам же он сразу потребовал для себя условий абсолютного равенства, которые поддерживал, оскорбляя их, называя ворами и бродягами и при необходимости избивая. Он обладал тонким чувством справедливости и честной игры и вмешивался во все, что считал несправедливым, касалось ли это его лично или нет. Его ценили за прямоту и немало — за ловкость и умелость рук.

Акимыч умел почти все; он был мастером на все руки, хорошим сапожником и обувщиком, отличным слесарем, живописцем, а также резчиком и позолотчиком. Этим ремеслам он обучился прямо в тюрьме, просто наблюдая за работой товарищей и подражая им. Одним ремеслом, над которым он трудился усердно, было изготовление пестрых бумажных фонарей, которые он продавал по хорошей цене в городе, откуда поступало множество заказов. Он также мастерил корзины и игрушки, так что у него никогда не переводились деньги, которые он тратил на покупку рубашек, подушек, чая и дополнительной еды. Акимыч трудился методично и регулярно допоздна, а затем убирал инструменты, расстилал матрас, молился и укладывался спать сном праведника.

После вечерней поверки внутренность казармы превращалась в улей трудовой деятельности. Она напоминала большую мастерскую. Строго говоря, частный труд не разрешался, но на это смотрели сквозь пальцы как на единственное средство удержать каторжников в тишине в долгие часы зимних вечеров. Тогда они были в полной безопасности от любых неожиданных вмешательств. Днем кто-нибудь из младших чинов мог заглянуть внутрь, вынюхивая и разглядывая всё вокруг, и арестантам приходилось быть начеку. Однако едва ворота запирались на висячие замки, каждый усаживался на свое место и принимался за работу. Внутренность казармы внезапно освещалась; у каждого была своя свеча и деревянный подсвечник, и все брались за дело без страха быть прерванными. Работа не была прямо запрещена, но обладание инструментами — да, и этот приказ обходился тайком. Каждый жаждал заработка от этого частного труда — нескольких медных монет, — и то, что это, судя по всему, допускалось в данном русском остроге, в отличие от тюрем в других местах, было ощутимым благом, некоторой небольшой компенсацией за утрату свободы. Деньги можно было тайком тратить на покупку табака и спиртного, которые строго запрещались, но оттого казались лишь слаще, что услада ими была под запретом. К тому же, если их не потратить быстро, деньги могли быть конфискованы при постоянных и тщательных обысках. Заключенных беспрерывно шмонали и безжалостно лишали любых обнаруженных денег. Единственным надежным способом было доверить наличность одному старому человеку, который был строго честен и исключительнохитром в умении прятать вещи. Одним из его тайников было место в частоколе на некоторой высоте, где торчал обрубок ветки; его можно было вытащить, а внутри обнаруживалась уходящая на глубину полость. Этот секрет ревностно охранялся, ибо каторжники были искусными ворами и лишены всяких угрызений совести.

Достоевский для сохранности своего небольшого имущества купил маленький сундучок с замком и ключом. В первую же ночь его взломали и все подчистую унесли. В другой раз товарищ, притворявшийся горячим другом, украл у него карманную Библию — единственную книгу, которую ему разрешалось иметь, — и немедля продал ее за выпивку. Друга попросили отнести ее в казарму, находившуюся всего в нескольких ярдах. По дороге он встретил покупателя и тут же сбыл Библию за несколько копеек. Он признался в краже в тот же вечер, объяснив, что у него возникла внезапная тяга к водке и он не смог устоять. Охваченный этой жаждой, он пошел бы на убийство ради ее утоления. О краже он говорил как об абсолютно заурядном происшествии и, когда его усовещивали, ни капли не стыдился. Он спокойно выслушал, согласился, что книга весьма полезная, и пожалел, что взял ее, но в глубине души считал эти претензии чистой глупостью.

Облегчение этой жизни могло быть достигнуто за деньги; развлечения тоже были возможны, хотя по большей части они носили порочный характер, а забавы допускались тайком или же начальство закрывало на них глаза. Человеческая природа устроена так, что привыкает ко всему, и обитатели острога научились переносить его худшие невзгоды и, за исключением боли от телесных наказаний или острых страданий, порожденных болезнями, проводили свои тоскливые, неприглядные дни в упрямом, черством равнодушии.

Каждое утро на рассвете бой барабана у главного входа поднимал всех ото сна, дававшего последнее освежение в предрассветные часы, когда комары и более отвратительные насекомые прекращали свои нападения. Заключенные поднимались с нар под музыку звенящих кандалов — их неотлучных спутников, — и, дрожа от холода, когда ледяной воздух врывался через распахнутые настежь незапертые ворота, толпились вокруг ведер с водой, набирали воду в рот и мыли лица руками. Эти ведра с вечера наполнялись назначенными дневальными. Личная гигиена не совсем чужда крестьянскому сословию в России, и даже каторжанам, а периодическая паровая баня ценилась чрезвычайно высоко. Дневальные, как и повара, выбирались самими каторжниками из их среды; они не работали наравне с остальными, а, как и везде, следовали за чистотой полов, состоянием наров и обеспечением водой для умывания и питья.

После поверки все направлялись на кухню, где в кругу товарищей съедали первый за день прием пищи. Каторжники в тулупах получали свою порцию черного хлеба в свои пестрые круглые шапки без козырьков из рук поваров, которые резали для них буханки «раскатом» — тюремным ножом, бывшим единственным разрешенным в этом месте оружием. Те, кому удавалось найти место, усаживались группами вокруг столов и громко смеялись; некоторые макали куски хлеба в стоявшие перед ними чашки с кислым чаем — квасом; другие пили чай, который им разрешалось заводить самостоятельно. Эта привилегия распространялась на еду вообще, и те заключенные, которые могли за нее платить, покупали собственную провизию, которую готовили на общей кухне в замену обычной тюремной баланды. Осип, один из тюремных поваров или «стряпух», как их обычно называли, готовил еду, которую на городском рынке покупали старые солдаты, приставленные к тюрьме для надзора за общей дисциплиной и порядком. Это были добродушные ветераны, всегда готовые бегать по поручениям и удовлетворять нужды арестантов.

Достоевский поначалу не мог переносить казенные кислые щи, но в конце концов поборол отвращение. Между тем у него был собственный отдельный стол, обходившийся ему всего в пару рублей в месяц, и каждый день ему полагался кусочек жареного мяса, приготовленного Осипом каким-то таинственным способом, который так и остался нераскрытым. Осип фактически был его слугой и получал регулярное жалованье. Сучилов был еще одним человеком, служившим личным прислужником: он кипятил самовар, выполнял поручения, чинил одежду и смазывал сапоги четыре раза в месяц. Сучилов был «обменщиком» — каторжником, который поменялся местами с другим, имевшим больший срок, взяв на себя его наказание за денежную сумму. Он был бедным чертом, вечно без гроша в кармане, готовым на любую черную работу и исправно работавшим наводчиком у азартных игроков во время их игр. За пять копеек за ночь он дежурил в проходе в кромешной темноте и при температурах, колебавшихся от зимней стужи до летнего зноя, чтобы подать знак, если кто-то из начальства вздумает нагрянуть с ночным визитом, ибо за игрой в карты заключенные расплачивались своими спинами — всех ждала суровая порка. Но ужасы телесных наказаний не могли победить страсть к игре. Всегда находились люди, у которых имелось все необходимое: маленький коврик в качестве доски или «колоды», свеча и засаленная колода затертых карт. Счастливый обладатель этих принадлежностей получал пятнадцать копеек за их пользование. Играли в основном в горку или «три листа» — чисто азартную игру, и продолжалось это далеко за полночь, зачастую до рассвета или до утреннего барабана. Ставки делались медью, но проигрывались и выигрывались сравнительно крупные суммы.

Страсть к азартным играм была глубоко укоренена и по сей день свойственна российским заключенным. Среди ссыльных, шедших в муках и страданиях через просторы Сибири, она владела ими настолько сильно, что люди рисковали последней копейкой из скудного пайка, выдаваемого на ежедневное пропитание, а в случае неудачи были вынуждены голодать или целиком полагаться на милостыню. Карты обычно находились в наличии, но когда их не было под рукой, в пути пускали в ход самые изощренные ухищрения. Одним из способов было разостлать на полу тюремной камеры тулуп или грязную портянку и угадать на спор точное количество блох, которые прыгнуть на нее за заданное время, закрепив мнение пари. Другим планом было начертить мелом два маленьких круга один внутри другого на одних из нар — на нарах — и посадить несколько насекомых во внутренний круг. Затем игрок ставил на то животное, которое, по его мнению, первым пересечет линию внешнего круга. Эти неаппетитные методы также практиковались в старой английской военной тюрьме Дартмур.

Тяга к крепким напиткам проявлялась постоянно и, как ни странно, обычно удовлетворялась. Широко велось дело по контрабандному ввозу спиртного в острог. Это занятие было сопряжено с рисками, но пропорционально прибыльно. За него брался каторжник, не знавший никакого ремесла или слишком ленивый, чтобы им овладеть. Его капиталом была собственная спина, которую он был готов подставить под плеть в случае разоблачения в этом гнусном промысле, и при нем должна была иметься небольшая сумма наличности для покупки водки. Эти деньги он доверял какому-нибудь горожанину — солдату, лавочнику или вольнонаемному, — который проносил спиртное в тюрьму и прятал в условленном месте за воротами, на тех работах, куда у заключенного был доступ. Товар облагался поборами в пути и сильно разбавлялся, но у заключенного-покупателя не было защиты, и он брал то, что удавалось заполучить. Вместе с жидкостью оставляли отрезок бычьих кишок, который после промывки наполняли водкой и обвязывали вокруг талии каторжника, собиравшегося пронести ее в тюрьму. Курьер рисковал быть пойманным при обыске, но у него наготове была взятка, чтобы сунуть ее в руку капралу у ворот, и ему могло улыбнуться счастье избежать внимания. Если его ждала неудача, он платил за это суровой поркой. С другой стороны, запретное зелье могло пройти благополучно, и тогда у каторжника-торговца появлялся запас товара для покупателей из числа сокамерников.

Как только удавалось заработать или украсть достаточно денег, наступал подходящий момент для попойки, пьяного кутежа, когда вся сумма, собираемая с таким трудом копейка к копейке, спускалась за один славный присест самоугощения. Человек был намерен оторваться по полной. «Дней этого торжества ждали задолго вперед, — говорит Достоевский. — О них мечтали долгими зимними ночами, во время самой тяжелой работы, и эта перспектива поддерживала его в суровейших испытаниях. Настал рассвет этого столь нетерпеливо ожидавшегося дня... соответственно, он несет свои сбережения прасолу, который сперва дает ему водку почти чистую, но постепенно, по мере того как бутылка пустеет, разбавляет ее водой. Можно представить, сколько стаканов и сколько денег требуется, чтобы каторжник напился. Но поскольку он отвык от этого, остающийся в жидкости малый объем алкоголя легко опьяняет; он пьет все, до чего может дотянуться, закладывает или продает всю собственную одежду, а затем и казенную. Распродав последнюю рубашку, он валится в пьяном сне и на следующий день просыпается с тяжелой головной болью». После чего он снова принимался за работу на долгие томительные месяцы, чтобы накопить средства для нового запоя.

Что касается буфетчика, то он получал прибыль, которую тратил на пополнение своего торгового запаса. Но на этот раз он пропивал ее сам. Хватит торговли, он хотел немного развлечься. Соответственно, он ел, пил, нанимал музыку и кутил несколько дней напролет, пока не кончались деньги, если только, конечно, его не постигала неудача. Могло случиться так, что кто-то из офицеров замечал его состояние, и его волокли к майору в дежурку, где предавали суду, обвиняли и наказывали розгами. После этого он отряхивался, как побитая собака, и через несколько дней возобновлял свое ремесло шинкаря. Разоблачения случались нечасто, ибо заключенные делали все возможное, чтобы прикрыть человека под хмельком. Русские вообще испытывают симпатию к пьянству. Среди каторжников это доходило до культа. Состояние опьянения подразумевало аристократическое отличие, и подвыпивший человек щеголял и выказывал себя с большим апломбом превосходства.

Фраза «платить за музыку» нуждается в пояснении. Каторжник с деньгами и под хмельком обычно нанимал музыканта для большего эффекта. Был там один бывший армейский музыкант, у которого имелась скрипка, на которой он был готов играть для любого, кто ему заплатит, и он ходил за своим нанимателем из барака в барак, изо всех сил и со всем умением пиля танцевальные мелодии. На его лице читались отвращение и скука, но стоило ему замедлить движение смычка, как его грубо обрывали, требуя двигаться живее и отрабатывать жалованье как положено.

Эта тяга к показушной экстравагантности находила иные выходы. Чрезмерное пьянство было не единственной формой потакания себе. Чревоугодие — еще одной. Очутившись при деньгах, каторжник устраивал себе роскошный пир, продукты для которого доставлял из города вышеупомянутый старый солдат-посредник. Поводом неизменно служил какой-нибудь религиозный праздник, и все начиналось с того, что каторжник ставил восковую свечу перед святым образом или иконой в ее почетном углу. Затем он с чрезвычайной тщательностью одевался и чинно усаживался за обед. Он поглощал блюдо за блюдом — рыбу, мясо, пирожки, набивая желудок в полном одиночестве. Редко случалось, чтобы это эгоистичное создание пригласило разделить трапезу хотя бы одного товарища.

Любовь к новой одежде была весьма заметна у преуспевающего каторжника, и ему не возбранялось менять казенную униформу, состоявшую из грубой рубахи, длинного серого халата, свободных портов и шапки без козырька, на одежду по своему выбору. Их вкусы в одежде тяготели к ярким жилетам и щегольским брюкам, цветным рубахам и поясам с металлическими пряжками. По воскресеньям денди в тюрьме надевали лучшие наряды, чтобы пофорсить по тюремному двору. Но слава этого кратковременного наряда быстро уступала искушению купить выпивку и раздобыть немного наличности. Вечером того же дня, когда их надевали впервые, франтовские одежды исчезали, будучи проданы или заложены тюремным ростовщикам, вечно готовым к барышу.

Ростовщичество процветало в остроге как настоящее ремесло. Деньги ссужались под залог всевозможных вещей, часто под имущество государственного образца. О честности в таких сделках не было и речи. Как только деньги выдавались, заемщик немедленно шел и докладывал начальству, что казенное имущество находится в незаконном владении ростовщика, которого немедленно заставляли вернуть его и принимать убыток вместе с обычным наказанием в виде плетей.

Заметным представителем водочных торговцев был каторжник по имени Газин, ужасное создание гигантских пропорций и огромной физической силы. «Более свирепого и чудовищного создания нельзя было представить. Это был татарин с огромной и безобразной головой, напоминавший гигантского паука размером с человека». О нем ходили самые странные слухи. Говорили, что некогда он был солдатом; его неоднократно ссылали, и он столько же раз бежал, лишь для того, чтобы снова быть пойманным. На его счету числились самые страшные преступления. Он находил удовольствие в убийстве малолетних детей, которых заманивал в глухие места, доводил до судорог страхом, жестоко пытал, а затем умерщвлял. Однако в тюрьме он редко проявлял свои худшие черты. Он держался в основном тихо, редко ссорился и избегал стычек, слишком презирая товарищей и будучи слишком высокого мнения о себе. Его лицо не было лишено ума, но выражение его, как и улыбка, было жестоким и издевательским.

Газин был богатейшим из всех водочных торговцев и с регулярными интервалами пускал в ход товар для удовлетворения собственных страстей. Дважды в год он напивался до бесчувствия и в состоянии опьянения являл всю свою зверскую свирепость. По мере того как возбуждение нарастало, он осыпал товарищей насмешками, бранью и ядовитой сатирой, заготовленной загодя. Напившись вдрызг, он приходил в бешенство и, размахивая ножом, воинственно бросался на кого-нибудь с намерением убить. Тогда против него устраивали общую свалку и обезоруживали, предварительно вырубив ударами под ложечку. Хорошо избитого, его заворачивали в бекешу и бросали на нары отсыпаться. Каждый раз происходило ровно одно и то же; заключенные знали, что будет, как и сам Газин. Это продолжалось годами, пока его физические силы не начали иссякать; он слабел, жаловался на здоровье и то и дело попадал в больницу, где его хорошо лечили и где он в свое время скончался.

В один из периодов запоя Газин затеял ссору с Достоевским и чуть его не убил. Однажды он вошел в кухню в сопровождении своего скрипача и пристал к столу, где наш автор сидел с парой приятелей и пил чай. Он злобно улыбнулся и с наглым издевательством спросил, откуда у них деньги на чай. Никто не ответил, так как любое возражение могло свести его с ума. Их упорное молчание возымело точно такой же эффект. «У вас должны быть деньги, — продолжал он, — уйма денег; но скажите, вас разве на каторгу за тем сослали, чтобы чай пить? Ответьте мне, я хочу знать». Ответа по-прежнему не последовало. Он затрясся и побледнел от ярости, а затем, оглядываясь в поисках какого-нибудь орудия для нападения, схватил тяжелый хлебный ящик и бросился на Достоевского, поднимая его над головой. Смерть казалась неминуемой для всех, когда к счастью раздался чей-то крик: «Газин! У тебя водку украли!» Злодей тут же бросил ящик и побежал спасать свое сокровище. Так и не выяснилось, была ли кража на самом деле или слова эти выдумали как уловку, чтобы спасти угрожаемые жизни.

Водочный торговец был в ударе на Рождество, когда шли большие празднества и с молчаливого согласия властей бушевала пьяная оргия. Газин держался трезвым почти до конца празднеств. Он стоял у своих нар, под которыми прятал запас выпивки, предварительно притащив его из привычного тайника, глубоко закованного под снегом во дворе казармы. «Он многозначительно улыбался, видя, как толпами валят его клиенты. Сам он ничего не пил; этого он ждал до последнего дня, когда уже опустошал карманы товарищей», которые предавались дичайшим эксцессам, по очереди распевая, смеясь и плача, шатаясь по казарме ватагами и перебирая струны балалаек или народных гитар.

Пьянство являлось главным средством выплеснуть радость; оно также служило способом заглушить жуткое ожидание острой и неизбежной боли. Каторжник, приговоренный к порке, неизменно ухитрялся предварительно проглотить как можно большую дозу спиртного, зачастую задолго до срока и по баснословной цене. Было распространено устойчивое убеждение, что пьяный человек переносит плеть или палки легче, чем трезвый в полном рассудке. В одном случае бывший солдат, ожидавший наказания, настоял в бутылке водки изрядное количество нюхательного табаку и выпил все залпом. Его скрутили жестокие судороги, он начал рвать кровью и без чувств был доставлен в больницу. Его легкие были безнадежно повреждены, развилась чахотка, и вскоре он скончался от туберкулеза.

ГЛАВА V ЖИЗНЬ В ОСТРОГЕ

Больничная жизнь в Омске — Гуманность тюремных врачей — Заботливый уход за жертвами порки — Взаимная симпатия между каторжниками — Тюремная баня — Различные типы преступников — Убийца Петров — Сироткин, его история — Лука Кузьмич, убийца шести человек — Старообрядец из Малороссии — Али, молодой татарин — Два разбойника — Еврей Исаия Фомич, тюремный ростовщик — Праздник Рождества — Подарки едой и питьем из города — Тюремный театр — Животные у заключенных — Выделка кож и дубление, осуществляемые каторжниками — Освобождение Достоевского.

Единственным светлым пятном в остроге была больница. Впрочем, она не являлась частью тюрьмы в собственном смысле слова. Заболевших каторжников размещали в паре палат военного госпиталя, стоявшего за пределами крепости на расстоянии пяти или шести сотен шагов. Это было крупное одноэтажное здание, выкрашенное в желтый цвет, просторное и ухоженное. Достоевский свидетельствует о гуманности и добросердечии тюремных лекарей, которые не делали различий между каторжанами и теми, кто никогда не преступал закон. В России один лишь простой народ соперничает с врачами в сострадании к арестантам, которых никогда не попрекают дурными поступками, будучи уверены, что те и так достаточно страдают, искупая возложенные на них приговоры. Каторжники были благодарны за проявленную к ним доброту и говорили, что доктора были для них отцами и что они не могут их нахвалиться. Таким же было общее отношение крестьянства к врачам, которые в России вообще пользуются любовью и уважением народа, хотя последние часто предпочитают прибегать к эмпирическим средствам какой-нибудь бабки-знахарки, нежели ложиться в больницу и лечиться настоящими лекарствами под влиянием ходячих фантастических рассказов об ужасах, творимых в больницах. Эти страхи исчезают, как только они ближе знакомятся с врачами и их гуманными, милосердными методами практики. Личные предрассудки рассеиваются с личным знакомством.