«Россия: Очерки и наблюдения»

По окончании процесса, искусно направлявшегося адвокатурой так, что, как гласит предание, судили не Веру Засулич, а генерала Трепова, выдающийся российский журналист подбежал ко мне в состоянии крайнего возбуждения и воскликнул: «Разве это не великий день для дела политической свободы в России?» Я не мог с ним согласиться и осмелился предсказать, что ни один из нас больше никогда не увидит открытого суда над политическим делом в обычном суде. Предсказание оправдалось. С тех пор политических преступников судили особые трибуналы без присяжных или же расправлялись с ними «в административном порядке», то есть инквизиционным путем, без всякого нормального суда.

Дефекты нынешней системы — как реальные, так и мнимые — обычно приписывают преобладанию крестьянского элемента в жюри присяжных; и это мнение, основанное на умозрительных рассуждениях, кажется многим столь очевидным, что не требует проверки. Крестьянство во многих отношениях является наиболее неграмотным классом, и потому, как предполагается, оно наименее способно взвешивать противоречивые улики. Как ни просто и убедительно выглядит это рассуждение, на мой взгляд, оно ошибочно. Крестьяне действительно обладают малым образованием, но у них есть большой запас здравого смысла; и опыт доказывает — во всяком случае, так мне сообщали многие судьи и прокуроры, — что, как правило, на крестьянских присяжных можно положиться больше, чем на присяжных из образованных классов. Следует признать, однако, что крестьянским присяжным присущи определенные особенности, и наблюдать эти особенности весьма интересно.

Во-первых, жюри, составленное из крестьян, ведет себя в некотором роде патриархально и далеко не всегда ограничивает свое внимание уликами и аргументами, представленными на суде. Члены суда выносят суждение так, как это принято в повседневной жизни, и на них непременно окажут большое влияние те из присяжных, кто лично знаком с подсудимым. Если несколько присяжных знают его как дурного человека, у него мало шансов на оправдание, даже если цепь улик против него не совсем совершенна. Крестьяне не могут понять, почему отъявленному негодяю должно позволить уйти от наказания из-за того, что в уликах не хватает маленького звена или что какая-то мелкая судебная формальность не была соблюдена должным образом. Действительно, их представления об уголовном процессе в целом крайне примитивны. Мирской способ расправы с злодеями лучше всего отвечает их представлениям о благоустроенном обществе. Мир может по приговору общества и без формального суда сослать любого из своих буйных членов в Сибирь! Этот краткий, неформальный способ судопроизводства кажется крестьянам весьма удовлетворительным. Они теряются в догадках, как это отъявленному преступнику разрешается «покупать» адвоката для своей защиты, и остаются крайне глухи к красноречию купленного защитника. Для многих из них, если верить разговорам, которые мне доводилось случайно слышать в судах и вокруг них, «покупка адвоката» — это примерно то же самое, что и подкуп судьи.

Во-вторых, крестьяне, выступая в роли присяжных, весьма сурово относятся к преступлениям против собственности. В этом их подталкивает простой инстинкт самосохранения. По сути, они постоянно находятся во власти воров и злоумышленников. Они живут в деревянных домах, которые легко поджечь; в их конюшни может залезть ребенок; ночью деревню охраняет лишь старик, который не может находиться в нескольких местах одновременно, да и в том единственном месте склонен засыпать; полицейского чиновника редко увидишь, разве что тогда, когда преступление уже совершено. Несколько ловких конокрадов могут разорить множество семей, а поджигатель из мести врагу может довести до нищеты всю деревню. Эти и подобные соображения заставляют крестьян быть крайне суровыми к кражам, грабежам и поджогам; и прокурор, желающий добиться обвинительного приговора для человека, обвиняемого в одном из этих преступлений, стремится сформировать жюри, в котором крестьянское сословие представлено широко.

Что касается мошенничества в его различных формах, то здесь крестьяне гораздо снисходительнее, вероятно, потому, что грань между честными и нечестными сделками в коммерческих делах не слишком четко проведена в их сознании. Многие, например, убеждены, что торговля не может успешно вестись без небольшого ловкого обмана; и отсюда обман рассматривается как проступок простительный. Если неправедно нажитые деньги возвращены владельцу, считается, что преступление полностью искуплено. Так, когда волостной старшина присваивает общественные деньги и успевает вернуть их до того, как дело дойдет до суда, его неизменно оправдывают — а порой даже переизбирают!

Такая же снисходительность обычно проявляется крестьянами к преступлениям против личности, таким как побои, жестокость и им подобные. Этот факт объясняется легко. Утонченная чувствительность и острая эмпатия к физическим страданиям являются результатом определенного материального благополучия вкупе с определенной степенью интеллектуальной и нравственной культуры, а ни тем, ни другим российское крестьянство пока еще не обладает. Всякий, у кого была возможность часто наблюдать крестьян, не раз изумлялся их равнодушию к боли — как собственной, так и чужой. В пьяной драке могут разбивать головы и наносить раны без всякого вмешательства со стороны зрителей. Если дело не доходит до смертельного исхода, крестьянин не считает нужным давать происшествию официальный ход и уж точно не полагает, что кто-то из участников драки должен быть сослан в Сибирь. Легкие раны заживают сами собой без серьезного ущерба для страдающего, а потому человека, который их наносит, не следует ставить на одну доску с преступником, повергающим семью в нищету. Это рассуждение, возможно, и шокирует людей с чувствительными нервами, но оно неоспоримо содержит определенную долю простого, житейского мудрования.

Из всех видов жестокости та, которая вызывает наибольшее отвращение у цивилизованного человечества, — это жестокость мужа по отношению к жене; однако к этому преступлению русский крестьянин проявляет особую снисходительность. На него по-прежнему влияют старые представления о правах мужа и та низкая оценка слабого пола, которая находит выражение во многих народных пословицах.

Своеобразные моральные концепции, отраженные в этих фактах, очевидно, являются результатом внешних условий, а не каких-то сокровенных этнографических особенностей, ибо они не встречаются у купцов, которые почти все происходят из крестьянской среды. Напротив, купцы более суровы в отношении преступлений против личности, чем в отношении преступлений против собственности. Объяснение этому простое. У купца есть средства защитить свое имущество, и если ему случится пострадать от кражи, его состояние вряд ли сильно от этого пошатнется. С другой стороны, у него имеется некоторая чувствительность к таким преступлениям, как побои; ибо хотя он обычно обладает ненамногим большим запасом интеллектуальной и нравственной культуры, чем крестьянин, он привык к комфорту и материальному благополучию, которые естественным образом развивают чувствительность к физической боли.

К мошенничеству купцы относятся столь же снисходительно, как и крестьяне. Это может показаться странным, ведь мошеннические практики в конечном счете неизбежно подрывают торговлю. Однако российские купцы еще не дошли до этого понимания и могут указать на многих богатейших членов своего сословия как на доказательство того, что мошеннические махинации часто создают огромные состояния. Давно уже Сэмюэл Батлер справедливо заметил, что мы осуждаем те грехи, к которым не имеем склонности.

Поскольку внешние условия оказывают мало влияния или вообще не влияют на религиозные воззрения купцов и крестьян, оба эти класса одинаково сурово относятся к тем деяниям, которые считаются преступлениями против Божества. Отсюда оправдательные приговоры по делам о святотатстве, богохульстве и им подобных никогда не случаются, если только в состав присяжных не входят образованные люди.

В своих решениях, как и в обычных способах мышления, присяжные из числа образованных людей мало подвержены теологическим концепциям, если подвержены вообще, но на них порой влияют не менее прискорбным образом концепции иного порядка. Может случиться, например, что присяжный, окончивший одно из высших учебных заведений, имеет собственную теорию о ценности улик или же глубоко проникнут идеей о том, что лучше пусть спасутся тысяча виновных, чем пострадает один невиновный, либо он пропитан сентиментальной псевдофилантропией или убежден, что наказания бесполезны, поскольку они ни не исцеляют преступника, ни удерживают других от преступления; словом, он может тем или иным образом утратить душевное равновесие в том моральном хаосе, через который ныне проходит Россия. В Англии, Франции или Германии такой индивид имел бы мало влияния на своих сотоварищей по жюри, ибо в этих странах очень мало людей, позволяющих новым парадоксальным идеям опрокидывать их традиционные понятия и затуманивать здравый смысл; но в России, где даже элементарные моральные концепции исключительно нестабильны и податливы, человек такого типа вполне может преуспеть в том, чтобы повести за собой присяжных. Не раз мне доводилось слышать, как люди хвастались тем, что убедили товарищей по присяжным оправдать каждого доставленного к ним подсудимого — не потому, что они считали подсудимых невиновными или улики — недостаточными, а потому, что любые наказания бесполезны и варварски жестоки.

В заключение — пару слов о независимости и политическом значении новых судов. Когда вопрос о судебной реформе был впервые публично поднят, многие надеялись, что новые суды получат полную автономию и реальную независимость и тем самым заложат фундамент для политической свободы. Эти надежды, как и многие иллюзии того странного времени, не оправдались. Обширная мера автономии и независимости действительно была дарована в теории. Закон закрепил принцип, согласно которому ни один судья не может быть смещен иначе как по обвинении в конкретном преступлении, а суды должны представлять кандидатов на все вакантные места на судейской скамье; однако эти и подобные им права имеют мало практического значения. Если министр не может сместить судью, он может лишить его всякой возможности получить повышение, а также легко заставить его окольными путями подать в отставку; и если суды все еще сохраняют право представлять кандидатов на вакантные места, министр также обладает этим правом и, разумеется, всегда может обеспечить назначение собственного кандидата. Под влиянием той центростремительной силы, которая присуща всем централизованным бюрократиям, прокуроры стали более влиятельными фигурами, нежели председатели судов.

С политической точки зрения вопрос о независимости судов пока не приобрел большого практического значения, поскольку правительство всегда может отдать политических правонарушителей под суд специального трибунала или отправить их в Сибирь на неопределенный срок без нормального судебного разбирательства — посредством того «административного порядка», о котором я упоминал выше.

ГЛАВА XXXIV

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ НИГИЛИЗМ И РЕАКЦИЯ

Энтузиазм реформ становится непрактичным и выливается в нигилизм. Нигилизм — искаженное отражение академического западного социализма. Россия хорошо подготовлена к восприятию ультрасоциалистического вируса. Социальная реорганизация в соответствии с новейшими результатами науки. Позитивистская теория. Смягчение цензуры прессы. Главные представители нового движения. Правительство начинает тревожиться. Репрессивные меры. Реакция в обществе. Изобретение термина «нигилист». Нигилист и его теория. Дальнейшие репрессивные меры. Позиция землевладельцев. Основание либеральной партии. Либерализм сдерживается польским восстанием. Продолжение практических реформ. Покушение на царя как поворотный пункт политики правительства. Изменения в системе образования. Закат нигилизма.

Стремительно нарастающий энтузиазм реформ не ограничивался практичными мерами вроде освобождения крестьян, создания местного самоуправления и коренной реорганизации судов и судебного процесса. В младшей части образованных классов, и особенно среди студентов университетов и высших технических учебных заведений, он породил лихорадочное интеллектуальное возбуждение и бурные стремления, вылившиеся в то, что общеизвестно под названием нигилизма.

В предыдущей главе я отмечал, что на протяжении последних двух веков все важнейшие интеллектуальные движения в Западной Европе находили отражение в России и что эти отражения обычно представляли собой то, что вполне можно назвать преувеличенными и искаженными репродукциями оригиналов*. Грубо говоря, нигилистическое движение в России можно охарактеризовать как преувеличенное, искаженное отражение более ранних социалистических движений Запада; но оно обладает местными особенностями и местным колоритом, которые заслуживают внимания.

* См. главу XXVI.

Русские образованные классы были хорошо подготовлены всей своей прошлой историей к восприятию и быстрому развитию социалистического вируса. На протяжении полутора веков страна подвергалась серии решительных изменений — административных и социальных, осуществленных энергичными действиями самодержавной власти при минимальном спонтанном содействии со стороны народа. В нации с такой историей социалистические идеи естественным образом находили благодатную почву, поскольку все социалистические системы вплоть до самого недавнего времени исходили из допущения, что политический и социальный прогресс должен быть результатом не медленного естественного развития, а скорее философских умозключений, законодательной мудрости и административной энергии.

Это предположение лежало в основе реформаторского энтузиазма в Санкт-Петербурге с началом царствования Александра II. Считалось, что Россия может быть радикально преображена, политически и социально, в соответствии с абстрактными научными принципами в пространстве нескольких лет и тем самым поднята до уровня западноевропейской цивилизации или даже выше. Более старые нации веками блуждали во тьме или спотыкались при тусклом свете практического опыта, и вследствие этого их прогресс был медленным и неуверенным. Для России не было никакой необходимости следовать столь извилистыми, неисследованными путями. Ей следовало извлечь пользу из опыта своих старших сестер и избежать ошибок, в которые те впали. Не было трудно и выяснить, в чем заключались эти ошибки, поскольку они были обнаружены, исследованы и объяснены выдающимися мыслителями Франции и Англии, а также предписаны действенные средства исцеления. Русским реформаторам оставалось лишь изучить и применить те выводы, к которым пришли эти видные авторитеты, и их задача значительно облегчалась тем фактом, что они могли действовать на целинной почве, не обремененной феодальными традициями, религиозными суевериями, метафизическими концепциями, романтическими иллюзиями, аристократическими предрассудками и прочими препятствиями на пути социального и политического прогресса, существовавшими в Западной Европе.

Такова была необычайная интеллектуальная атмосфера, в которой жили русские образованные классы в первые годы шестидесятых годов. На «людей с устремлениями», тщетно жаждавших большего просвещения и большей общественной деятельности при обскурантистском, репрессивном режиме предыдущего царствования, она произвела опьяняющее действие. Более возбудимые и сангвинистически настроенные из них теперь всерьез верили, что открыли удобный и короткий путь к национальному процветанию и что для России близится грандиозный социальный и политический тысячелетний рай.*

* Самого меня в то время в Санкт-Петербурге не было, но, прибыв туда несколько лет спустя, я близко сошелся с мужчинами и женщинами, которые пережили эту пору и все еще сохраняли многое из своего раннего энтузиазма.

При таких обстоятельствах неудивительно, что одной из самых ярких характеристик того времени была безграничная, детская вера в так называемые «последние результаты науки». Предполагалось, что непогрешимая наука нашла решение всех политических и социальных проблем. Все, что должен был делать реформатор — а кто тогда не желал быть реформатором? — это просто изучать лучшие авторитеты. Их труды долгое время строго исключались цензурой печати, но теперь, когда их стало возможно достать, их читали с жадностью. Главным среди новых непогрешимых пророков, чьи труды глубоко почитались, был Огюст Конт, родоначальник позитивизма. В его классификации наук венец здания составляла социология, которая учила тому, как организовывать человеческое общество на научных принципах. России нужно было лишь принять принципы, изложенные и подробно разъясненные в «Курсе положительной философии». В нем Конт объяснял, что человечество должно пройти через три стадии интеллектуального развития — религиозную, метафизическую и позитивную, — и что наиболее передовые нации, проведя века в первых двух, вступают в третью. Россия должна поэтому стремиться войти в позитивную стадию как можно быстрее, и имелись основания полагать, что вследствие определенных этнографических и исторических особенностей она способна совершить этот переход быстрее других наций. После трудов Конта наибольшим успехом на какое-то время пользовалась книга Бокля «История цивилизации», которая, казалось, сводила историю и прогресс к вопросу статистики и утверждала принцип, согласно которому прогресс находится всегда в обратной зависимости от влияния теологических концепций. Этот принцип расценивался как имеющий огромное практическое значение, и из него делался вывод о том, что быстрое национальное развитие обеспечено, если только удастся разрушить влияние религии и теологии. Весьма популярен был также Джон Стюарт Милль, поскольку он был «пропитан энтузиазмом к человечеству и женской эмансипации»; а в своем трактате об утилитаризме он показал, что мораль есть просто кристаллизованный опыт многих поколений относительно того, что наиболее способствует наибольшему благу наибольшего числа людей. Второстепенные пророки того времени, среди которых Бюхнер занимал видное место, слишком многочисленны, чтобы их перечислять.

Как ни странно, новейшие и самые передовые доктрины регулярно появлялись под очень тонкой и прозрачной вуалью в ежедневной печатной прессе Санкт-Петербурга и особенно в толстых ежемесячных журналах, которые были равны по объему нашим почтенным ежеквартальным изданиям или превосходили их. Искусство писать и читать «между строк», отнюдь не новое при драконовском режиме Николая I, теперь развилось до такой поразительной степени, что почти все что угодно можно было изложить достаточно ясно для того, чтобы посвященные поняли, не навлекая на себя громовержцев цензуры, которая теперь была сурова лишь урывками. По правде говоря, сами цензоры порой увлекались реформаторским энтузиазмом. Один из них много позже рассказывал мне, что во время «безумного времени», как он выражался, в течение одного только года он получил от своего начальства не менее семнадцати выговоров за пропуск предосудительных статей без замечаний.

Движение нашло своих самых горячих сторонников среди студентов и молодых литераторов, но среди юных апостолов можно было обнаружить и немало седобородых. Все, кто читал периодическую литературу, в большей или меньшей степени проникались новым духом; но следует полагать, что многие из тех, кто рассуждал наиболее красноречиво, не имели четкого представления о том, о чем говорят; ибо даже впоследствии, когда у новичков было время ознакомиться с доктринами, которые они исповедовали, я часто сталкивался с поразительнейшим невежеством. Позвольте мне привести один пример для иллюстрации:

Один молодой человек, имевший привычку легко и бегло рассуждать о необходимости научной реорганизации человеческого общества, заявил мне однажды, что во внимание следует принимать не только социологию, но и биологию. Признав свое полное невежество в последней науке, я попросил его просветить меня, приведя пример биологического принципа, который мог бы быть применен к социальному переустройству. Он смутился и попытался выкрутиться из затруднения с помощью расплывчатых общих фраз; но я упорно держал его в рамках предмета и со злой иронией предположил, что в качестве альтернативы он мог бы процитировать мне биологический принцип, который НЕ МОЖЕТ быть использован для такой цели. Он снова потерпел неудачу, и всем присутствующим стало очевидно, что о биологии, о которой он так часто говорил, он не знает абсолютно ничего, кроме названия! После этого я часто применял тот же псевдосократический метод дискуссии и очень часто с аналогичным результатом. Едва ли один из пятидесяти когда-либо пытался свести ходячие туманные представления к конкретной форме. Энтузиазм от этого, однако, не становился менее интенсивным.

Поначалу сторонники движения казались желающими скорее содействовать правительству, чем противодействовать ему или подкапываться под него, и до тех пор, пока они рассуждали лишь академически о научных принципах и подобных расплывчатых субстанциях, правительство не чувствовало необходимости в энергичном вмешательстве; но уже в 1861 году стали очевидны симптомы изменения характера движения. Тайное общество офицеров организовало небольшую типографию в здании Главного штаба и нелегально выпустило три номера периодического издания под названием «Великорус», в котором выступало за административную реформу, созыв Учредительного собрания и освобождение Польши от российского владычества. Несколько месяцев спустя (в апреле 1862 года) появилась крамольная прокламация, исходившая якобы от центрального революционного комитета и провозглашавшая, что Романовы должны искупить своей кровью народные страдания.

Эти симптомы подпольной революционной агитации вызвали тревогу в официальных кругах, и немедленно были приняты репрессивные меры. Воскресные школы для рабочего класса, читальни, студенческие клубы и подобные учреждения, которые могли быть использованы в целях революционной пропаганды, были закрыты; состоялось несколько судебных процессов по политическим делам; самый популярный из ежемесячных журналов («Современник») был приостановлен, а его редактор Чернышевский — арестован. Ничто не указывало на то, что Чернышевский был замешан в каких-либо противозаконных замыслах, однако он несомненно являлся лидером группы молодых писателей, чьи устремления далеко выходили за рамки намерений правительства, и было сочтено целесообразным нейтрализовать его влияние, заключив его в тюрьму. Здесь он написал и опубликовал с разрешения властей и с одобрения цензуры роман под названием «Что делать?», который сначала расценивался как самое безобидное произведение, но ныне считается одним из самых влиятельных и пагубных трудов во всей нигилистической литературе. Как роман он не претендовал на художественные достоинства, и в обычные времена он привлек бы мало внимания или вовсе не привлек бы его, но он облек в конкретную форму многие из смутных социалистических и коммунистических идей, витавших в тот момент в интеллектуальной атмосфере, и молодые энтузиасты стали смотреть на него как на нечто вроде неофициального манифеста их новорожденной веры. Он был разделен на две части: в первой описывалась группа студентов, живущих по новым идеям в открытый вызов традиционным условностям, а во второй изображалась деревня, организованная на коммунистических принципах, рекомендованных Фурье. Первая часть должна была представлять зарю новой эры; вторая — цель, к которой следует в конечном счете прийти. Когда власти обнаружили ошибку, совершенную ими при разрешении публикации книги, она была немедленно конфискована и изъята из обращения, в то время как автор после суда в Сенате был сослан в северо-восточную Сибирь и пробыл там около двадцати лет.*

* Чернышевский был человеком энциклопедических знаний и особенно хорошо разбирался в политической экономии. По свидетельству тех, кто знал его близко, он был одним из самых способных и обаятельных людей своего поколения. Во время его ссылки была предпринята смелая попытка освободить его, которая едва не увенчалась успехом. Дерзкий юноша, переодетый в форму офицера жандармерии и снабженный поддельными официальными бумагами, добрался до места его заключения и добился его освобождения, но дежурный офицер имел смутные подозрения и настоял на том, чтобы обоих путешественников сопровождала к следующей почтовой станции пара казаков. Спаситель попытался избавиться от конвоя с помощью револьвера, но потерпел неудачу, и беглецы были арестованы. В 1883 году Чернышевский был переведен в более мягкий климат Астрахани, а в 1889 году ему было позволено вернуться в родной город Саратов, где он умер несколько месяцев спустя.

С арестом и ссылкой Чернышевского молодые претенденты в реформаторы были вынуждены признать, что у них нет шансов привлечь правительство на свою сторону в их попытках реализовать свои патриотические устремления. Полицейский надзор за молодым поколением был усилен, а всякого рода объединения — будь то для взаимного обучения, взаимопомощи или любых других целей — пресекались или прямо запрещались. И подозрения возникали не только в мыслях полиции. По мнению подавляющего большинства умеренных, респектабельных людей, молодые энтузиасты теряли авторитет. Ярые крамольные прокламации, которым они, как предполагалось, сочувствовали, и череда разрушительных пожаров в Санкт-Петербурге, ошибочно им приписываемых, напугали робких либералов и дали реакционерам, хранившим дотоле молчание, возможность проповедовать свои доктрины с поразительным эффектом. Знаменитый писатель Тургенев, долгое время бывший кумиром молодого поколения, непреднамеренно изобрел в «Отцах и детях» термин «нигилист», и он тотчас стал применяться в качестве оскорбительного эпитетa, несмотря на старания Писарева — популярного писателя выдающегося таланта — доказать публике, что его следует рассматривать как почетное звание.

Попытка Писарева реабилитировать термин не произвела впечатления за пределами его узкого круга. По общему мнению, нигилисты представляли собой банду фанатичных юношей и девушек, главным образом студентов-медиков, которые решили перевернуть мир вверх дном и внедрить новый вид общественного порядка, основанный на самых передовых принципах социального равенства и коммунизма. В качестве первого шага к великому преображению они перевернули традиционный порядок вещей в вопросе прически: молодые люди отпускали длинные волосы, а женщины-адепты стригли их коротко, добавляя порой в качестве дополнительного отличительного знака синие очки. Их неопрятный вид закономерно шокировал эстетические чувства обычных людей, но они были к этому равнодушны. Они возвысились над уровнем народных представлений, не принимали в расчет так называемое общественное мнение, гордились богемностью, презирали обывательскую респектабельность и отчасти любили шокировать старомодных людей, пропитанных устаревшими предрассудками.

В этом заключалась смешная сторона движения, но под абсурдами скрывалось нечто серьезное. Эти юноши и девушки, которые сами относились ко всему до ужаса серьезно, были системно враждебны не только к принятым условностям в вопросах одежды, но и ко всякого рода фальши, лицемерию и ханжеству в широком карлейлевском смысле этих терминов. К «прекрасным душам» старшего поколения, которые по привычке, в разговорах и литературе, проливали патетические слезы над изъянами российской социальной и политической организации, не двинув при этом и пальцем для их исправления — в особенности к помещикам, которые рассуждали и писали о цивилизации, культуре и справедливости, безмятежно живя на доходы, поставляемые им их несчастными крепостными, — они испытывали сильнейшее отвращение; и это естественным образом приводило их к суровому осуждению культa эстетической культуры. Но здесь они снова впадали в преувеличение. Исповедуя крайний утилитаризм, они поясняли, что скромный сапожник, усердно занимающийся своим ремеслом, в истинном смысле является более великим человеком, чем Шекспир или Гете, поскольку человечество больше нуждается в ботинках, чем вдрамах и поэзии.

Такие глупые парадоксы вызывали, разумеется, лишь улыбку сострадания; то, что пугало здравомыслящего, респектабельного «обывателя», — это метод очищения Авгиевых конюшен, рекомендованный этими энтузиастами. Обнаружив в ходе своего беглого чтения, что большинство бедствий, присущих человеческой природе, происходит прямо или косвенно от необузданной половой страсти и жажды наживы, они предлагали герметически запечатать эти два главных источника преступности и нищеты путем упразднения старомодных институтов брака и частной собственности. Когда общество, утверждали они, будет организовано так, что все здоровые инстинкты человеческой природы смогут найти полное и ничем не сдерживаемое удовлетворение, не останется никаких мотивов или стимулов для совершения преступлений или проступков. Тысячелетиями человечество плыло не тем курсом. Великие законодатели мира, религиозные и гражданские, в своем невежестве в области естественных наук и позитивистских методов создали институты, обычно именуемые законом и моралью, которые совершенно не соответствовали человеческой природе, и затем магистраты и моралисты пытались принудить или убедить мужчин и женщин соответствовать им, однако их усилия потерпели сокрушительную неудачу. Напрасно полиция грозила и наказывала, а священники проповедовали и увещевали. Человеческая природа систематически и упорно бунтовала и по сей день бунтует против противоестественного стеснения. Поэтому пришло время испробовать новую систему. Вместо того чтобы продолжать, как это делалось тысячелетиями, силой облачать мужчин и женщин, так сказать, в плохо сидящую, неэластичную одежду, которая вызывает сильнейший дискомфорт и препятствует всякому здоровому мышечному движению, почему бы не приспособить костюм к анатомии и физиологии человеческого тела? Тогда одежда больше не будет рваться, а те, кто ее носит, будут довольны и счастливы.

К несчастью для прогресса человечества, на пути этого радикального изменения системы стоят серьезные препятствия. Абсурдные, устаревшие и пагубные институты и обычаи подкрепляются заумными метафизическими доводами и оберегаются мистическим романтическим чувством, и таким образом они могут сохраняться еще на поколения вперед, если не приложить топор к корню дерева. Сейчас настал критический момент. Россия должна быть заставлена немедленно подняться с метафизической на позитивистскую стадию интеллектуального развития; метафизические рассуждения и романтическое чувство должны быть отброшены без жалости; и все должно быть подвергнуто пробному камню голой практической пользы.

Можно было бы естественно предположить, что люди, придерживающиеся таких взглядов, должны быть материалистами грубейшего толка — и действительно, многие из них гордились именем материалистов и атеистов, — но подобный вывод был бы ошибочным. Осуждая метафизику, они сами являлись метафизиками в той мере, в какой постоянно жонглировали абстрактными понятиями и позволяли руководствоваться в своем поведении и беседах дедуктивными умозаключениями; высмеивая романтизм, они обладали достаточным романтическим чувством, чтобы жертвовать своим временем, своим имуществом и порою даже жизнью ради достижения недостижимого идеала; а поздравляя себя с переходом от религиозной к позитивистской стадии интеллектуального развития, они то и дело оказывались одушевлены духом ранних мучеников! Редко странные противоречия человеческой природы иллюстрировались столь поразительным образом, как в этих непрактичных, антирелигиозных фанатиках. Имея с ними дело, я мог бы легко, без особого преувеличения, создать самую забавную карикатуру, но я предпочитаю описывать их такими, какими они были на самом деле. Спустя несколько лет после упомянутого здесь периода я близко знал некоторых из них и должен сказать, что, совершенно не разделяя их мнений и не сочувствуя им, я не мог не уважать их как честных, прямых, донкихотствующих мужчин и женщин, принесших великие жертвы ради своих убеждений. Один из них, о котором я особенно думаю в эту минуту, годами терпеливо страдал от полного крушения своих великодушных иллюзий, а когда уже не мог надеяться увидеть зарю более светлого дня, он покончил жизнь самоубийством. Тем не менее этот человек верил, что он реалист, материалист и утилитарист чистейшей воды, и привычно заявлял о сокрушительном презрении ко всякой форме романтического чувства! На самом деле он был одним из лучших и самых обаятельных людей, которых я когда-либо знал.

Возвращаясь от этого отступления. До тех пор пока подрывные мнения вуалировались в абстрактный язык, они вызывали сомнения лишь в сравнительно узком кругу; но когда школьные учителя облекали их в форму, подходящую для детского ума, они были способны произвести ошеломляющий эффект. В сатирическом романе того времени изображается девочка, которая приходит к матери и говорит: «Маменька! Мария Ивановна (наша новая учительница) говорит, что нет никакого Бога и никакого царя и что вступать в брак грешно!» Происходили ли такие инциденты в реальной жизни, как уверяли меня несколько друзей, я сказать не готов, но люди определенно верили, что они могут произойти в их собственных семьях, и этого было вполне достаточно для возникновения паники даже в рядах либералов, не говоря уже о стремительно растущей армии реакционеров.

Чтобы проиллюстрировать всеобщую тревогу, возникшую в Санкт-Петербурге, я могу привести здесь письмо, написанное в октябре 1861 года человеком, занимавшим одно из высших мест в администрации. Поскольку он имел репутацию ультралиберала, чересчур сочувствовавшего Молодой России, мы можем предположить, что он не придерживался исключительно панических взглядов на ситуацию.

«Вы отсутствовали недолго — всего несколько месяцев; но если бы вы вернулись теперь, вас поразил бы тот прогресс, который оппозиция, можно сказать революционная партия, уже совершила. Беспорядки в университете не касаются одних лишь студентов. Я усматриваю в этом деле начало серьезных опасностей для общественного спокойствия и существующего порядка вещей. Молодежь без различия костюма, формы и происхождения принимает участие в уличных демонстрациях. Помимо студентов университета, тут студенты других заведений и масса людей, являющихся студентами лишь по названию. Среди последних — некие господа в длинных бородах и множество революционерок в кринолинах, которые являются самыми фанатичными из всех. Синие воротники — отличительный знак студенческой формы — стали signe de ralliement. Почти все профессора и многие офицеры принимают сторону студентов. Газетные критики открыто защищают своих коллег. Михайлов изобличен в сочинении, печатании и распространении одной из самых неистовых прокламаций, какие только существовали, под заглавием: „К молодому поколению!“ Среди студентов и литераторов несомненно существует организованный заговор, имеющий, быть может, руководителей вне литературного круга. . . . Полиция бессильна. Она арестует всякого, до кого может дотянуться. Около восьмидесяти человек уже отправлены в крепость и допрошены, но все это не приводит к практическому результату, потому что революционные идеи овладели всеми классами, всеми возрастами, всеми профессиями и публично высказываются на улицах, в казармах и в министерствах. Я полагаю, что сама полиция увлечена ими! К чему это приведет, предсказать трудно. Я очень боюсь какой-нибудь кровавой катастрофы. Даже если дело не дойдет до этого немедленно, положение правительства будет чрезвычайно тяжелым. Его авторитет пошатнулся, и все убеждены, что оно бессильно, глупо и неспособно. В этом пункте наблюдается самое полное единодушия всех партий всех цветов, даже самых противоположных. Самый отчаянный „плантатор“* согласен в этом отношении с самым отчаянным социалистом. Между тем те, кто направляет дела, почти ничего не делают и не имеют в виду никакого плана или определенной цели. В настоящее время император не в столице, и теперь, более чем в любое другое время, царит полная анархия в отсутствие хозяина дома. Вокруг масса суеты и разговоров, и все винят невесть кого»**.

* Эпитет, обычно применявшийся во время освобождения к сторонникам крепостного права и защитникам прав помещиков. ** Я обнаружил это интересное письмо (которое вполне могло быть написано сегодня) тридцать лет назад среди личных бумаг Николая Милютина, игравшего ведущую роль в качестве чиновника в реформах того времени. Впервые оно было опубликовано в статье «Тайные общества в России», написанной мной для Fortnightly Review от 1 августа 1877 года.

Ожидаемая революция не произошла, но робким людям не составляло труда заметить признаки ее приближения. Пресса продолжала распространять в более или менее завуалированной форме идеи, которые считались опасными. «Колокол», русская революционная газета, издававшаяся в Лондоне Герценом и строго запрещенная цензурой, проникала в больших количествах в страну и, как отмечалось в предыдущей главе, читалась тысячами людей, включая высших чиновников и самого императора, который неизменно находил ее на своем письменном столе, подложенную туда чьей-то неведомой рукой. В Санкт-Петербурге арест Чернышевского и приостановка его журнала «Современник» заставили писателей проявить чуть большую осторожность в способе выражения мыслей, но дух статей остался прежним. Эти энергичные, нетерпимые лидеры общественного мнения были novi homines, лично не связанные с теми социальными слоями, в которых умеренные взгляды и ретроградная мягкость уже начали брать верх. По большей части сыновья священников или мелких чиновников, они принадлежали к недавно созданному литературному пролетариату, состоявшему из молодых людей с безграничными стремлениями и скудными средствами к жизни, которые зарабатывали себе на сомнительное пропитание журналистикой или частными уроками в семьях. Обитая привычно в мире теорий и не будучи сдерживаемы практическим знакомством с общественной жизнью, они были готовы из самых чистых и бескорыстных побуждений безжалостно разрушить существующий порядок вещей ради реализации своих грубых представлений о социальном переустройстве. Их раскаленное воображение рисовало им в недалеком будущем Новую Россию, состоящую из независимых федеративных общин, без всякой бюрократии и центральной власти — счастливую землю, где каждый добродетельно и автоматически выполнял свои общественные и частные обязанности и где полиция и все прочие воплощения материального принуждения были совершенно излишни.

Правительства нелегко обращаются в утопические проекты идиллического типа, и неудивительно, что даже правительство с либеральными гуманитарными устремлениями, подобное правительству Александра II, встревожилось и попыталось остановить течение. Сожалеть приходится лишь о том, что принятые репрессивные меры носили несколько излишне восточный характер. Десятки молодых студентов обоего пола — ибо нигилистическая армия включала в себя сильный женский контингент — были тайленно арестованы и заточены на месяцы в нездоровые тюрьмы, а многие из них в конце концов были сосланы без всякого надлежащего суда в отдаленные провинции европейской России или в Сибирь. Ссылка их, правда, была вовсе не столь ужасной, как принято считать, поскольку политические ссыльные обычно не содержались в казематах и не принуждались к работам на рудниках, а обязаны были лишь проживать в определенном месте под надзором полиции. И все же подобное наказание было достаточно суровым для образованных юношей и девушек, особенно когда их жребий забрасывал их в среду, состоявшую исключительно из крестьян и мелких лавочников либо сибирских инородцев, и когда не было никаких возможностей удовлетворить самые элементарные интеллектуальные запросы. Для тех, кто не имел личных средств, кара была особенно тяжелой, поскольку правительство выделяло лишь жалкое ежемесячное пособие, едва достаточное для покупки пищи самого худшего качества, а возможности прибавить к скудному казенному содержанию интеллектуальным или физическим трудом представлялись редко. Во всяком случае, обращение со ссыльными ущемляло их чувство справедливости и усиливало царившее недовольство среди их друзей и знакомых. Вместо того чтобы служить сдерживающим фактором, система порождала чувство глубокого возмущения и в конечном счете превращала немало сентиментальных мечтателей в активных заговорщиков.

Поначалу никаких заговоров или регулярно организованных тайных обществ не существовало, равно как и ничего такого, что могло бы стать предметом ведения уголовного права в Западной Европе. Студенты собирались в комнатах друг у друга для обсуждения запрещенных книг по политическим и социальным наукам, и время от времени члены кружка писали в революционном духе короткие эссе на обсуждаемые темы. Это называлось взаимным обучением. Между различными кружками или группами существовали частные личные связи не только в столице, но и в провинциях, так что рукописи и печатные бумаги можно было пересылать от одной группы к другой. Время от времени полиция захватывала эти академические трактаты и совершала облавы на собрания студентов, собиравшихся просто для бесед и дискуссий; и новые аресты, вызванные этими инцидентами, усиливали враждебность по отношению к правительству.

В цитируемом выше письме говорилось, что революционные идеи овладели всеми классами, всеми возрастами и всеми профессиями. Возможно, это было справедливо по отношению к Санкт-Петербургу, но о провинциях такого сказать было нельзя. Там помещики пребывали совсем в ином духе. Им приходилось бороться с массой насущных практических дел, оставлявших им мало времени для идиллических мечтаний об воображаемом тысячелетнем царстве. Их крестьяне были освобождены, и то, что оставалось от их имений, требовалось перестроить на основе свободного труда. В полухаотичное состояние дел, созданное столь масштабными переменами — юридическими и экономическими, — они не желали вносить какую-либо дополнительную путаницу и вовсе не чувствовали, что могут обойтись без центрального правительства и полицейского. Напротив, центральное правительство было крайне необходимо для получения хоть каких-то наличных денег, с тем чтобы переустроить имения в новых условиях, а полицейскую организацию требовалось укрепить, чтобы принудить освобожденных крестьян выполнять их законные обязательства. Эти люди и их семьи были поэтому гораздо более консервативными, чем класс, обычно именуемый «молодым поколением», и они естественным образом сочувствовали тем «обывателям» в Санкт-Петербурге, которых испугали крайности нигилистов.

Впрочем, даже землевладельцы были не столь абсолютно свободны от недовольства и хлопотных политических устремлений, как того желало бы правительство. Они не забыли автократического и бюрократического способа подготовки эмансипации, и их негодование лишь отчасти улеглось благодаря тому, что им позволили проводить в жизнь положения закона без излишнего бюрократического вмешательства. Столь о недовольстве. Что же касается реформаторских чаяний, то они полагали, будто в качестве компенсации за согласие на освобождение своих крестьян и за отчуждение примерно половины их земли они должны получить обширные политические права и быть допущены, подобно высшим классам в Западной Европе, к справедливому участию в управлении страной. В отличие от пламенных молодых нигилистов Санкт-Петербурга, они не хотели упразднять или парализовать центральную власть; они желали сотрудничать с ней на лояльных началах и давать свои советы по важным вопросам посредством представительных институтов. Они образовали конституционную группу, которая существует и поныне, как мы увидим далее, но которой никогда не позволяли развиться в организованную политическую партию. Ее цели были настолько умеренными, что ее программа могла бы послужить удобным предохранительным клапаном для взрывных сил, неуклонно накапливавшихся под поверхностью общества, но она никогда не находила благосклонности в официальном мире. Когда некоторые из ее ведущих членов отважились намекнуть в печати и в верноподданнических адресах императору, что правительству было бы неплохо посоветоваться со страной по важным вопросам, их почтительные предложения были холодно встречены или наотмажь отвергнуты бюрократией и самодержавной властью.

Чем сильнее революционные и конституционные группы стремились укрепить свои позиции, тем отчетливее проявлялись реакционные тенденции в официальных кругах, и в 1863 году они получили огромный импульс от польского восстания, которому сочувствовали нигилисты и даже некоторые либералы.* Эта неблагоразумная попытка поляков вернуть свою независимость возымела странный эффект на русское общественное мнение. Александр II при горячем одобрении более либеральной части образованных классов находился в процессе создания для Польши почти полной административной автономии под наместничеством русского великого князя; и брат императора Константин готовился претворить этот план в жизнь в великодушном духе. Вскоре стало очевидно, что поляки добиваются не административной автономии, а политической независимости в границах, существовавших до первого раздела! Уповая на ожидаемую помощь западных держав и тайное попустительство Австрии, они подняли знамя восстания, а пропольская пресса раздувала мелкие успехи до размеров крупных побед. По мере распространения вестей о мятеже по России наступил момент колебания. Те, кто в течение нескольких лет привычно превозносил свободу и самоуправление как нормальные условия прогресса, кто горячо сочувствовал всякому либеральному движению — будь то дома или за рубежом — и кто выдвигал добровольную федерацию независимых общин в качестве идеального государственного организма, не могли слишком сурово хмуриться на политические устремления польских патриотов. Либеральные настроения того времени были настолько чрезвычайно философскими и космополитическими, что едва ли проводили различие между поляками и русскими, а свобода считалась неотъемлемым правом каждого мужчины и женщины, к какой бы национальности они ни принадлежали. Но под этими прекрасными искусственными облаками космополитических либеральных настроений дремал вулкан национального патриотизма, на мгновение затихший, но отнюдь не угасший. Хотя русские в некоторых отношениях являются наиболее космополитичной из европейских наций, они в то же время способны предаваться бурным вспышкам патриотического фанатизма; и события в Варшаве столкнули во враждебном порыве эти два противоречащих друг другу элемента в национальном характере. Борьба была лишь мгновенной. Вскоре патриотические чувства взяли верх и подавили всякое космополитическое сочувствие политической свободе. «Московские ведомости», первая из газет, восстановившая душевное равновесие, обрушились с громом на псевдолиберальный сантиментализм, который неминуемо привел бы к расчленению империи, если бы не был остановлен, а их редактор Катков стал на время самым влиятельным частным лицом в стране. Некоторые, правда, остались верны своим убеждениям. Герцен, например, написал в «Колоколе» восторженный панегирик в адрес двух русских офицеров, отказавшихся стрелять в инсургентов; и то тут, то там можно было встретить благонамеренного православного русского, который признавался, что стыдится чрезвычайной суровости Муравьева в Литве. Но таких людей было немного, и на них обычно смотрели как на предателей, особенно после опрометчивого дипломатического вмешательства западных держав. Даже Герцен своим публично выраженным сочувствием повстанцам полностью утратил популярность и влияние среди соотечественников. Подавляющее большинство публики всецело одобряло суровые, энергичные меры, принятые правительством, и когда восстание было подавлено, люди, еще несколько месяцев назад говорившие и писавшие высокопарным языком о гуманитарном либерализме, присоединились к овациям в адрес Муравьева! На грандиозном обеде, данном в его честь, этот безжалостный управленец старого московского толка, который систематически противился освобождению крестьян и никогда не скрывал своего презрения к модным либеральным идеям, мог иронически выразить удовлетворение видом стольких «новых друзей» вокруг себя!** Этот переворот в общественных настроениях предоставил московским славянофилам возможность вновь проповедовать свое учение о том, что спасение и процветание России кроются не в либерализме и конституционализме Западной Европы, а в патриархальном самодержавии, восточном православии и прочих особенностях русской национальности. Таким образом, реакционные тенденции возобладали; однако Александр II, добиваясь подавления всякой политической агитации, не отказался сразу от своей политики проведения радикальных реформ посредством самодержавной власти. Напротив, он отдал приказ о том, чтобы подготовительные работы по созданию местного самоуправления и реорганизации судов велись с максимальной энергией. Важнейшие законы об учреждении земств и о великой судебной реформе, описанные мной в предыдущих главах, датируются 1864 годом.

* Студенты Санкт-Петербургского университета шокировали более патриотических соотечественников прополинской демонстрацией. ** Справедливости ради по отношению к графу Муравьеву должен заметить, что он был не столь черен, как его малевали в польской и западноевропейской прессе. Он оставил интересный автобиографический фрагмент, касающийся истории того времени, но вряд ли он будет напечатан в ближайшие несколько лет. Как исторический документ он ценен, но будущему историку следует пользоваться им с осторожностью. Копия его некоторое время находилась у меня, но я был связан обещанием не делать выписок.

Эти и другие реформы менее значительного рода не произвели никакого впечатления на молодых непримиримых. Небольшая их группа под предводительством некоего Ишутина образовала в Москве тайное общество и вынашивала замысел убийства императора в надежде, что его сын и преемник, ошибочно почитавшийся пропитанным ультралиберальными идеями, продолжит дело, начатое его отец и на завершение которого у того не хватило мужества. В апреле 1866 года покушение на жизнь царя было совершено юношей по фамилии Каракозов, когда его величество выходил из общественного сада в Санкт-Петербурге, но пуля счастливо миновала цель, и преступник был казнен.

Этот инцидент стал поворотным пунктом в политике правительства. Александр II начал опасаться, что зашел слишком далеко или во всяком случае слишком быстро в своей политике радикальных реформ. В высочайшем рескрипте объявлялось, что закон, собственность и религия находятся в опасности и что правительство будет опираться на дворянство и другие консервативные элементы общества. Два журнала, пропагандировавшие самые передовые взгляды («Современник» и «Русское слово»), были закрыты навсегда, и были приняты меры предосторожности, дабы предотвратить публичное выражение чаяний умеренных либералов на ежегодных земских собраниях.

Тайное официальное расследование показало, что революционная агитация исходила во всех случаях от молодых людей, которые учились или недавно учились в университетах, семинариях или технических учебных заведениях, таких как Медицинская академия и Земледельческий институт. Следовательно, очевидным образом хромала система образования. На смену полувоенной системе николаевских времен пришла система, в которой дисциплина была сведена к минимуму, а изучение естественных наук занимало видное место. Здесь, как полагали, и крылся главный корень зла. Англичанам может быть трудно вообразить себе возможную связь между естественными науками и революционной агитацией. Для них эти две вещи должны представляться далекими друг от друга, как полюса. Разумеется, математика, химия, физиология и подобные предметы не имеют ничего общего с политикой. Когда молодой англичанин берется за изучение какой-либо ветри естествознания, он постигает свой предмет посредством лекций, учебников и музеев или лабораторий, а когда осваивает его, он, вероятно, находит своим знаниям какое-то практическое применение. В России дело обстоит иначе. Лишь немногие студенты ограничиваются своей специальностью. Большинство из них не любит кропотливой работы по усвоению сухих деталей и с той самонадеянностью, которая часто сопутствует молодости и поверхностным знаниям, стремится стать социальными реформаторами и воображает себя особо квалифицированными для такой деятельности.

Но какое отношение, могут спросить, имеет социальное реформаторство к естественным наукам? Я уже указал на эту связь в русском сознании. Хотя очень немногие из студентов того времени читали объемистые труды Огюста Конта, все они в большей или меньшей степени были проникнуты духом позитивной философии, в которой все науки подчинены социологии, а социальное переустройство выступает конечной целью научных изысканий. Обладающий воображением позитивист способен увидеть пророческим взором человечество, реорганизованное на строго научных принципах. Здравомыслящие люди, имеющие небольшой жизненный опыт, если и предаются столь восхитительным грезам, то отчетливо осознают, что эта конечная цель человеческой интеллектуальной деятельности, даже если ей суждено когда-либо быть достигнутой, все еще лежит далеко в туманной дали будущего; однако потенциальные социальные реформаторы из числа русских студентов шестидесятых годов были слишком молоды, неопытны и самонадеянно самоуверенны, чтобы признать эту простую истину. Они чувствовали, что уже потеряно слишком много драгоценного времени, и были безумно нетерпеливы начать великое дело без дальнейших промедлений. Как только они приобретали поверхностные познания в химии, физиологии и биологии, они воображали себя способными переустроить человеческое общество снизу доверху, и после того как они обретали эту уверенность, они, разумеется, становились неспособны к терпеливому, усидчивому изучению деталей.

Для исправления этих бедствий граф Дмитрий Толстой, считавшийся оплотом консерватизма, был назначен министром народного просвещения с миссией оградить молодое поколение от пагубных идей и искоренить в школах, училищах и университетах все революционные тенденции. Он решил ввести большую дисциплину во все учебные заведения и вытеснить в известной степени поверхностное изучение естественных наук основательным изучением классики — то есть латыни и греческого языка. Этот план, ставший известным еще до своего фактического претворения в жизнь, вызвал бурю недовольства в среде молодого поколения. Дисциплина в ту пору расценивалась как устаревший и бесполезный пережиток патриархального деспотизма, и молодые люди, жаждавшие принять участие в социальном переустройстве, возмущались тем, что с ними обращаются как с непослушными школьниками. Им казалось, что латинская грамматика представляет собой изощренное орудие отупления юношеского интеллекта, разрушения умственного развития и торможения политического прогресса. Изощренные спекуляции о возможном устройстве рабочего класса и грандиозные виды на будущее человечества были куда интереснее и приятнее правил латинского синтаксиса и греческих неправильных глаголов!

Граф Толстой мог поздравить себя с результативностью своего управления, ибо с момента его назначения наступило затишье в политическом возбуждении. В течение трех или четырех лет состоялся лишь один политический процесс, да и то незначительный, в то время как между 1861 и 1864 годами их было двадцать, и все более или менее важные. Я вовсе не уверен, однако, что образовательная реформа, вызвавшая минутное раздражение и недовольство, имела хоть какое-то отношение к улучшению ситуации. Во всяком случае, действовали иные, более мощные причины. Возбуждение было слишком сильным, чтобы быть долговечным, а модные теории — слишком фантастичными, чтобы выдержать износ повседневной жизни. Поэтому они испарились с поразительной быстротой, когда лидеры движения исчезли — Чернышевский и другие вследствие ссылки, а Добролюбов и Писарев вследствие смерти, — а среди менее заметных представителей молодого поколения многие поддались отрезвляющему влиянию времени и опыта либо ушли в доходные профессии. Помимо этого, сказывались реакционные течения, особенно после покушения на жизнь императора. Пока они ограничивались официальным миром, это мало затрагивало литературу, если не считать внешнего влияния цензуры, но когда они пропитали читающую публику, их влияние оказалось гораздо сильнее. Каковой бы ни была причина, несомненно, что в последние годы шестидесятых годов наблюдался спад возбуждения и энтузиазма, и специфическое интеллектуальное явление, прозванное нигилизмом, считалось отошедшим в прошлое. На деле движение, проявлением которого был нигилизм, просто утратило часть своего академического характера и вступало в новую стадию развития.