«Россия: Очерки и наблюдения»

С той поры, как я жил в Москве в постоянном общении с видными славянофилами, прошло более четверти века, и из тех, с кем я провел столько приятных вечеров за обсуждением былой истории и грядущих судеб славянских племен, в живых не осталось никого. Все великие пророки старого славянофила — Юрин Самарин, князь Черкасский, Иван Аксаков, Кошелев — ушли, не оставив после себя подлинных учеников. Нынешнее поколение московских фрондеров, продолжающих бранить Западную Европа и педантичный чиновничий дух Санкт-Петербурга, принадлежит к более современному и менее академическому типу. Их филиппики направлены не против Петра Великого и его реформ, но скорее против недавних министров иностранных дел, уличаемых в чрезмерной услужливости перед иностранными державами, а также против г-на Витте, бывшего министра финансов, обвиняемого в покровительстве притоку чужеземного капитала и предприимчивости и в принесении интересов земледельческих классов в жертву нездоровому промышленному развитию. Эти сетования и диатрибы пользуются полной свободой выражения в частных беседах и в печати, однако они не оказывают глубокого влияния на политику правительства или естественный ход событий; ибо Министерство иностранных дел продолжает поддерживать дружественные отношения с кабинетами Запада, а Москва силой экономических условий стремительно превращается в великий индустриальный и торговый центр империи.

Административным и бюрократическим центром — если вообще нечто на окраине страны можно назвать ее центром — издавна служил и, судя по всему, останется величественный петровский город в устье Невы, куда я теперь и приглашаю читателя отправиться со мной.

ГЛАВА XXVI

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ И ЕВРОПЕЙСКОЕ ВЛИЯНИЕ

Санкт-Петербург и Берлин — Большие дома — «Львы» — Пётр Великий — Его цели и политика — Немецкий режим — Националистическая реакция — Французское влияние — Происходящее отсюда интеллектуальное бесплодие — Влияние сентиментальной школы — Неприязнь к иноземным влияниям — Новый период литературного импорта — Тайные общества — Катастрофа — Эпоха Николая — Страшная война на Парнасе — Упадок романтизма и трансцендентализма — Гоголь — Революционные брожения 1848 года — Новая реакция — Заключение.

С какой бы стороны путешественник ни приближался к Санкт-Петербургу, если только он не направляется туда морем, ему приходится пересекать несколько сотен миль лесов и болот, являющих мало следов человеческого жилья или земледелия. Данное обстоятельство мощно усиливает первое впечатление, производимое городом на его разум. Посреди устрашающей пустыни он внезапно оказывается в великолепном искусственном оазисе.

Из всех великих европейских городов больше всего на столицу царей похож Берлин. Оба они выстроены на совершенно ровной местности; в обоих проложены широкие, регулярно распланированные улицы; в обоих присутствует общий облик некоторой скованности и симметрии, наводящий на мысли о воинской дисциплине и немецкой бюрократии. Но между ними лежит по меньшей мере одно глубокое различие. Хотя географы утверждают, что Берлин стоит на Шпрее, мы можем прожить в этом городе долгое время, так и не заметив вялой речушки, которой незаслуженно присвоено речное имя. Санкт-Петербург, напротив, возведен на великолепной реке, составляющей главную достопримечательность здешних мест. Своей шириной и огромной массой чистых, синих, холодных вод Нева несомненно принадлежит к числу благороднейших рек Европы. За несколько миль до впадения в Финский залив она распадается на несколько протоков, образуя дельту. Именно здесь и раскинулся Санкт-Петербург.

Подобно реке, всё в Санкт-Петербурге имеет колоссальный масштаб. Улицы, площади, дворцы, общественные здания, церкви — каковы бы ни были их недостатки — обладают по меньшей мере свойством величиститости и кажутся спроектированными скорее для бесчисленных грядущих поколений, нежели для практических нужд нынешних обитателей. В этом отношении город превосходно отражает империю, столицей коей является. Даже частные дома выстроены огромными корпусами и разбиты на множество отдельных квартир. Те из них, что возведены для рабочего класса, порой вмещают, как меня уверяют, более тысячи жильцов. Сколько кубических футов воздуха приходится на каждого человека, я не знаю; боюсь, не столько, сколько рекомендуют передовые санитарные авторитеты.

За подробным описанием города я должен отослать читателя к путеводителям. Среди его многочисленных памятников, которыми справедливо гордятся русские, признаюсь, меня более всего заинтересовал отнюдь не Исаакиевский собор с его величественным золоченым куполом, колоссальными монолитными колоннами из красного гранита и пестрым убранством; и не Эрмитаж с его великолепным собранием голландских полотен; и не мрачная, хмурая Петропавловская крепость, хранящая гробницы императоров. Эти и прочие «достопримечательности» могут заслуживать всей той хвалы, какой их осыпали восторженные туристы, но куда более глубокое впечатление произвел на меня тот крошечный деревянный домик, в котором жил Пётр Великий, пока строилась его будущая столица. По своему стилю и убранству он больше напоминает хижину чернорабочего, нежели резиденцию царя, но он вполне соответствовал характеру того знаменитого мужа, который в нем обитал. Пётр мог работать и время от времени работал как простой землекоп, не чувствуя, что от этого умаляется его императорское достоинство. Когда он решил возвести новую столицу на финском болоте, населенном главным образом дикой птицей, он не ограничился проявлением своей самодержавной власти из удобного кресла. Подобно греческим богам, он сошел со своего Олимпа и занял место в рядах обычных смертных, лично надзирая за трудами и собственными руками принимая в них участие. Если он и был столь же произволен и угнетающ, как любой из строивших пирамиды фараонов, то он по меньшей мере мог оправдаться тем, что щадил себя ничуть не больше своего народа, бесстрашно подвергая себя невзгодам и опасностям, от которых погибли тысячи его сотоварищей по труду.

Читая жизнеописание Петра, отчасти вышедшее из-под его собственного пера, мы легко можем понять, почему набожно-консервативная часть его подданных не смогла признать в нем законного преемника православных царей. Прежние цари отличались важностью, напыщенностью манер, глубоко проникнутые сознанием своего полурелигиозного достоинства. Обыкновенно проживая в Москве или ее ближайших окрестностях, они проводили время в посещении долгих богослужений, в совещаниях со своими боярами, в участии в церемониальных охотах, в поездках по монастырям и в ведении душеспасительных бесед с церковными иерархами или почитаемыми аскетами. Если они и предпринимали путешествие, то, вероятнее всего, ради паломничества к какой-нибудь святыне; и в Москве или где-либо еще они всегда были ограждены от контактов с простыми людьми грозной баррикадой придворного этикета. Короче говоря, они сочетали в себе черты христианского монаха и восточного владыки.

Пётр был человеком совершенно иного склада и в спокойном, исполненном достоинства, православном, церемониальном мире Москвы повел себя словно слон в посудной лавке, безжалостно и бессмысленно попирая все освященные веками традиционные представления о приличиях и этикете. Совершенно не считаясь с общественным мнением и народными предрассудками, он смел старые формальности, избегал любых церемоний, глумился над древними обычаями, предпочитал светские иностранные книги душеспасительным беседам, избирал собутыльниками нечестивых еретиков, путешествовал по чужим странам, облачался в еретическое платье, уродуя образ божий и подвергая опасности свою душу сбриванием бороды, принуждал дворян одеваться и бриться на его манер, носился по империи так, будто его подгонял бес беспокойства, занимался плотничеством и прочими низкими ремеслами своими священными руками, открыто участвовал в шумных оргиях своих иноземных солдат и, короче говоря, делал всё то, чего от «помазанника божьего» никак нельзя было ожидать. Неудивительно, что москвичи были шокированы его поведением и что некоторые подозревали в нем вовсе не царя, а переодетого Антихриста. И неудивительно, что он ощущал атмосферу Москвы удушливой и предпочитал жить в новом, созданном им самим городе.

Его объявленной целью при строительстве Санкт-Петербурга было обретение «окна, через которое русские могут смотреть в цивилизованную Европу»; и город сей с лихвой оправдал свое предназначение. С его основания можно вести отсчет европейского периода русской истории. Допетровская Россия принадлежала Азии скорее, чем Европе, и англичане с французами несомненно смотрели на нее примерно так же, как мы нынче смотрим на Бухару или Кашгар; с той же поры она составляет неотъемлемую часть европейской политической системы, а ее умственная история являет собой лишь отражение интеллектуальной истории Западной Европы, видоизмененное и окрашенное национальным характером и специфическими местными условиями.

Когда мы говорим об интеллектуальной истории нации, мы обычно подразумеваем в действительности интеллектуальную историю высших классов. Применительно к России — пожалуй, в большей степени, чем к любой другой стране, — это различие всегда следует твердо держать в уме. Пётр преуспел в навязывании европейской цивилизации дворянству, но простой народ остался нетронутым. Нация оказалась как бы расколота надвое, и с каждым следующим поколением этот раскол углублялся. В то время как народные массы упорно цеплялись за свои освященные веками обычаи и верования, дворянство стало смотреть на предметы народного поклонения как на пережитки варварского прошлого, стыдиться которого должна цивилизованная нация.

Интеллектуальное движение, заведенное Петром, носило сугубо практический характер. Сам он был истовым утилитаристом и ясно понимал, что в нужды его народа входит вовсе не богословское или философское просвещение, а прямое, практическое знание, пригодное для требований повседневной жизни. Ему не требовались ни богословы, ни философы, но были нужны офицеры армии и флота, администраторы, ремесленники, горняки, промышленники и купцы, и ради этого он ввел светское техническое образование. Для подрастающего поколения основывались начальные школы, а для более подготовленных учеников на родной язык переводились лучшие иностранные труды по фортификации, архитектуре, навигации, металлургии, инженерному делу и смежным предметам. В страну привозились научные мужи и искусные мастера, а молодые русские отправлялись за границу учиться чужим языкам и полезным искусствам. Словом, делалось всё, что могло поднять русских до уровня материального благополучия, уже достигнутого более развитыми нациями.

Мы сталкиваемся здесь с важной особенностью интеллектуального развития России. В Западной Европе современный научный дух, будучи естественным порождением множества сопутствующих исторических причин, зарождался природным путем, и обществу, прежде чем произвести его на свет, довелось испытать муки беременности и схватки долгого труда. В России же этот дух объявился внезапно, в виде взрослого чужака, усыновленного деспотичным главой семейства. Таким образом, Россия совершила переход от средневековья к новому времени без какой-либо ожесточенной борьбы между старыми и новыми понятиями, какая имела место на Западе. Церковь, надежно удержанная имперской властью от любой активной оппозиции, сохранила свои древние верования в неизменном виде; в то время как дворянство, отбросив традиционные представления и верования на ветер, зашагало вперед без оглядки по той дороге, что их отцы и деды почитали прямым путем к погибели.

В течение первой части петровского правления Россия не подвергалась исключительному влиянию какой-то одной конкретной страны. Будучи глубоко космополитичным по своим симпатиям, великий реформатор, подобно сегодняшним японцам, был готов заимствовать у любой зарубежной нации — немецкой, голландской, датской или французской — всё, что казалось ему подходящим для его целей. Но вскоре географическая близость к Германии, присоединение Прибалтийских провинций с их немецкой цивилизацией и браки между императорским домом и различными германскими династиями обеспечили немецкому влиянию решительный перевес. Когда императрица Анна, племянница Петра, побывавшая курляндской герцогиней, доверила всеправление страной своему фавориту Бирону, германское влияние стало практически безраздельным, а двор, чиновный мир и школы онемечились.

Суровое, жестокое, тираническое правление Бирона породило мощную реакцию, завершившуюся переворотом, который возвел на престол цесаревну Елизавету, незамужнюю дочь Петра, прожившую в уединении и забвении в годы немецкого режима. От нее ждали избавления страны от чужеземцев, и она сделала всё от нее зависящее, чтобы оправдать возлагавшиеся на нее надежды. Громко заявляя о патриотических чувствах, она сместила немцев со всех важных постов, потребовала, чтобы впредь члены Академии избирались из урожденных русских, и отдала распоряжения о тщательной подготовке русской молодежи к всевозможной государственной деятельности.

Эта попытка сбросить немецкое иго не привела к умственной самостоятельности. В ходе бурных реформ Петра Россия безжалостно отбросила собственное историческое прошлое вместе со всеми содержавшимися в нем зачатками, и теперь у нее не осталось элементов подлинной национальной культуры. Она оказалась в положении беглого каторжника, спасшегося из рабства и, обнаружив опасность голодной смерти, подыскивающего себе нового господина. Высшие классы, вкусившие прелесть иностранной цивилизации, едва стряхнув с себя всё немецкое, тотчас принялись искать иную цивилизацию взамен. И они не могли долго колебаться в выборе, ибо в ту пору все, кто помышлял о культуре и изяществе, устремляли взоры на Париж и Версаль. Всё наиболее блестящее и утонченное обнаруживалось при дворе французских королей, под покровительством коих искусство и литература Возрождения достигли наивысшего расцвета. Даже Германия, противившаяся честолюбивым замыслам Людовика XIV, копировала нравы его двора. Каждый мелкий германский владетель стремился обезьянничать перед пышностью и достоинством Короля-Солнца; а придворные, делая вид, будто находят всё немецкое грубым и варварским, перенимали французские моды и изъяснялись на гибридном жаргоне, коий почитали куда изящнее простого отечественного языка. Словом, галломания сделалась господствующей общественной эпидемией того времени, и она неизбежно должна была поразить и преобразить такое сословие, как русское дворянство, обладавшее немногими упрямыми, глубоко укорененными национальными убеждениями.

Сперва французское влияние проявлялось главным образом в зовнішних формах — то есть в одежде, манерах, языке и обстановке, — но постепенно, и весьма стремительно после восшествия на престол Екатерины II, друга Вольтера и энциклопедистов, оно проникло глубже. Каждый дворянин, претендовавший на звание «цивилизованного», научился бегло говорить по-французски и приобрел некоторое поверхностное знакомство с французской литературой. Трагедии Корнеля и Расина да комедии Мольера регулярно ставились на придворной сцене в присутствии императрицы и вызывали подлинный или напускной восторг публики. Для тех же, кто предпочитал чтение на родном языке, печатались многочисленные переводы, один лишь перечень которых занял бы несколько страниц. Среди них мы обнаруживаем не только Вольтера, Руссо, Лесажа, Мармонтеля и прочих излюбленных французских авторов, но также все шедевры европейской литературы — как древней, так и современной, — которые пользовались в то время высокой репутацией в литературном мире Франции: Гомера и Демосфена, Цицерона и Вергилия, Ариосто и Камоэнса, Мильтона и Локка, Стерна и Филдинга.

О Байроне рассказывали, будто он никогда не писал описаний, пока сама сцена находилась перед его глазами; и этот факт указывает на важный психологический принцип. Человеческий ум, доколе он вынужден напрягать восприимчивые способности, не способен предаваться той «поэтической» деятельности — употребляя этот термин в греческом смысле, — которая обычно именуется «первородным творчеством». И как с отдельными людьми, так и с нациями. Принимая целиком чужеземную культуру, нация неминуемо обрекает себя на временное интеллектуальное бесплодие. Пока она занята приемом и усвоением потока новых идей, непривычных понятий и чуждых способов мышления, она ничего не создаст самобытного, и результатом ее наивысших усилий станет лишь успешное подражание. Нам не приходится удивляться поэтому, обнаружив, что русские, знакомясь с зарубежной литературой, превратились в подражателей и плагиаторов. В подобного рода труде их природная гибкость ума и мощный актерский талант сослужили им удивительно успешную службу. Оды, псевдоклассические трагедии, сатирические комедии, эпические поэмы, элегии и все прочие признанные формы поэтического творчества возникли в изобилии, и многие литераторы добились поразительного владения родным языком, дотоле считавшимся грубым и варварским. Но во всей этой массе подражательной литературы, канувшей с тех пор в заслуженное забвение, почти не сыскать следов подлинной оригинальности. Добиться титула русского Расина, русского Лафонтена, русского Пиндара или русского Гомера было в ту пору высшей целью российских литературных амбиций.

Наряду с модной литературой образованные слои России переняли нечто и от модной философии. Они оказались совершенно не готовы противостоять тому урагану «просвещения», что пронесся по Европе во второй половине XVIII века, сперва ломая или вырывая с корнем принятые философские системы, богословские концепции и научные теории, а затем сотрясая до основания существовавшие политические и социальные институты. Российское дворянство не обладало ни традиционным консервативным духом, ни твердыми, хорошо обоснованными, логичными убеждениями, которые в Англии и Германии составляли мощный барьер на пути распространения французского влияния. Они слишком недавно преобразились и слишком жаждали приобщиться к иностранной цивилизации, чтобы иметь даже зачатки консервативного духа. Быстрота и жестокость петровских реформ вместе со специфическим духом православия и низким интеллектуальным уровнем духовенства помешали богословию связать себя с новым порядком вещей. Высшие классы отдалились от верований своих предков, так и не приобретя взамен иных убеждений, которые восполнили бы утраченное. Старые религиозные представления неразрывно переплелись с тем, что признавалось устаревшим и варварским, тогда как новые философские идеи ассоциировались со всем современным и цивилизованным. Кроме того, самодержица Екатерина II, пользовавшаяся безграничным восхищением высших слоев, открыто декларировала приверженность новой философии и искала советов и дружбы у ее первосвященников. Если мы примем во внимание эти факты, то нас не удивит обнаружение среди русских дворян того времени изрядного числа так называемых «вольтерьянцев» и многочисленных слепых приверженцев непогрешимости «Энциклопедии». Несколько больше удивляет то, что новая философия порой проникала и в духовные семинарии. Знаменитый Сперанский рассказывал, что в Петербургской семинарии один из его профессоров, находясь в трезвом состоянии, имел обыкновение проповедовать учения Вольтера и Дидро!

Появление сентиментальной школы в Западной Европе произвело важный переворот в русской литературе, подорвав чрезмерное восхищение французской псевдоклассической школой. Флориан, Ричардсон, Стерн, Руссо и Бернарден де Сен-Пьер обрели сначала переводчиков, а затем и подражателей, и вскоре громкие декларации и многословное экзальтированное отчаяние сценических героев заглушили глубокие вздохи и жалобные причитания влюбленных пастушков и покинутых крестьянок. Эта мания, судя по всему, свирепствовала в России даже сильнее, нежели в странах своего зарождения. Зрелые, бородатые мужи плакали оттого, что не родились в мирные первобытные времена, «когда все люди были пастухами и братьями». Сотни вздыхающих юношей и дев навещали места, описанные сентиментальными писателями, и бродили у рек и прудов, где утопились отчаявшиеся героини. Люди толковали, писали и размышляли о «сочувствии сердец, созданных друг для друга», «нежном общении сочувствующих душ» и многом другом в том же роде. Сентиментальные путешествия превратились в излюбленное развлечение и составили предмет весьма популярных книг, содержащих столь слащавые нелепости, что ныне они вызывают скорее веселье, чем слезы. Один путешественник, например, падает на колени перед старым дубом и произносит перед ним речь; другой ежедневно проливает слезы на могиле любимой собаки и беспрестанно мечтает жениться на крестьянке; третий объясняется в любви луне, шлет поцелуи звездам и желает прижать небесные светила к груди! Какое-то время публика не желала читать ничего, кроме подобных нелепых произведений, и Карамзин, великий литературный авторитет той эпохи, прямо заявлял, что истинное назначение искусства заключается в «распространении приятных впечатлений в области сентиментального».

Любовь к французской философии испарилась столь же внезапно, как и чрезмерное восхищение французской псевдоклассической литературой. Когда в Париже разразилась великая революция, модная философская литература в Санкт-Петербурге исчезла. Люди, рассуждавшие о политической свободе и правах человека без малейшей мысли об ограничении самодержавной власти или освобождении собственных крепостных, вполне закономерно удивились и испугались, обнаружив, к чему могут привести либеральные принципы при их применении к реальной жизни. Ужаснувшись устрашающим картинам террора, они поспешили отречься от принципов, приведших к таким последствиям, и впали в некое подобие оптимистического консерватизма, прекрасно гармонировавшего с вошедшим в моду добродетельным сентиментализмом. В этом сама императрица подала пример. Августейшая ученица и подруга энциклопедистов в последние годы своего правления превратилась в убежденную реакционерку.

В годы наполеоновских войн, когда патриотические чувства накалились, возникла яростная враждебность к чужеземному интеллектуальному влиянию; предпринимались слабые, прерывистые попытки сбросить умственное иго. Вторжение в страну в 1812 году Великой армии и сожжение Москвы подлили немало масла в этот патриотический огонь. Некоторое время любой, кто осмеливался выражать даже умеренное восхищение французской культурой, рисковал быть заклейменный как предатель родины и ренегат национальной веры. Но этот патриотический фанатизм быстро испарился, и крайности ультранационалистической партии сделались объектом сатиры и пародий. Когда миновала политическая опасность и люди вернулись к привычным занятиям, любители зарубежной литературы возвратились к своим старым фаворитам — или, как выражались ультрапатриоты, к «повальному валянию в грязи», — просто потому, что отечественная словесность не предоставляла им желаемого. «Мы вполне готовы, — заявляли они своим обличителям, — восхищаться вашими великими творениями, как только они появятся, но пока позвольте нам наслаждаться тем, чем мы обладаем». Так в последние годы царствования Александра I патриотический отпор западноевропейской литературе постепенно прекратился, и начался новый период ничем не ограниченного интеллектуального импорта.

Интеллектуальные товары, которые теперь ввозились в страну, сильно отличались от тех, что импортировались при Екатерине. Французская революция, господство Наполеона, патриотические войны, реставрация Бурбонов и другие великие события той памятной эпохи произвели за это время глубокие перемены как в интеллектуальном, так и в политическом положении Западной Европы. Во время наполеоновских войн Россия тесно сблизилась с Германией, и теперь своеобразное умственное брожение, происходившее в среде образованных классов Германии, нашло отражение в петербургском обществе. Правда, это не проявлялось в печатной литературе, поскольку цензура была недавно организована на принципах, сформулированных Меттернихом, но от этого оно было не менее бурным. В то время как периодические издания пестрели банальными размышлениями о юности, весне, любви к искусству и тому подобных невинных предметах, молодое поколение обсуждало в салонах все те злободневные вопросы, которые Меттерних и его сторонники старались заглушить.

Эти обсуждения, если их вообще можно было так назвать, носили не слишком серьезный характер. В истинно дилетантском стиле модные молодые философы выхватывали из новейших книг самые свежие мысли и теории и пересказывали их в салонах или на балах. И они неизменно находили внимательных слушателей. Чем поразительнее была идея или догма, тем больше шансов имело она на благоприятный прием. Неважно, исходила ли она от рационалистов, мистиков, масонов или методистов, успех ей был обеспечен, если только она отличалась новизной и была подана в изящной форме. Эклектичные умы той странной поры находили одинаковое удовлетворение в блестящих речах реакционного иезуита де Местра, революционных одах Пушкина и мистицизме госпожи фон Крюденер. Для большинства наибольшее очарование имели, пожалуй, туманные теософские доктрины и проекты духовного союза правительств и народов, к чему их особенно располагало то обстоятельство, что они пользовались покровительством и сочувствием императора. Набожные души находили в мистических измышлениях Юнга-Штиллинга и Баадера окончательное решение всех существовавших проблем — политических, социальных и философских. Люди с менее мечтательным темпераментом уповали на политэкономию и конституционные теории, отыскивая обоснование для своих излюбленных проектов в прошлом истории страны и в предполагаемых коренных особенностях национального характера. Подобно молодым немецким демократам, которые тогда с энтузиазмом рассуждали о тевтонах, херусках, скальдах, тени Арминия и героях «Нибелунгов», эти молодые русские ученые мужи усматривали в ранней русской истории — реконструированной по их собственному разумению — возвышенные политические идеалы и мечтали возродить древние институты во всем их первоначальном воображаемом великолепии.

У каждой эпохи есть свои излюбленные социальные и политические панацеи. Одно поколение уповает на религию, другое — на филантропию, третье — на писаные конституции, четвертое — на всеобщее избирательное право, пятое — на народное образование. В так называемую эпоху Реставрации излюбленной панацеей на всем Континенте были тайные политические общества. Вскоре после свержения Наполеона народы, поднявшиеся с оружием в руках ради обретения политической независимости, обнаружили, что лишь сменили хозяев. Монархи перекроили Европу по своему усмотрению, не особо заботясь о патриотических чаяниях, и забыли свои обещания либеральных свобод, как только вновь прочно утвердились на тронах. Для многих это стало, естественно, горьким разочарованием. Молодое поколение, отстраненное от какого-либо участия в политической жизни и связанное по рукам и ногам строгим полицейским надзором, пыталось реализовать свои политические чаяния посредством тайных обществ, в большей или меньшей степени напоминавших масонские братства. В Германии существовали буршеншафты, во Франции — Союз и общество «Помоги себе сам, и небо тебе поможет», в Испании — Орден молота, в Италии — карбонарии, в Греции — гетерии. В России молодые дворяне следовали господствующей моде. Возникали тайные общества, и в декабре 1825 года была предпринята попытка поднять военный мятеж в Санкт-Петербурге с целью свержения императорской фамилии и провозглашения республики; однако попытка провалилась, и туманные утопические мечты романтических горе-реформаторов были сметены картечью.

Эта «декабрьская катастрофа», чей образ до сих пор живо стоял перед глазами, потрясла петербургское общество подобно рухнувшему полу в переполненном бальном зале. Еще мгновение назад все было оживленным, беспечным и счастливым, а теперь на каждом лице запечатлелся ужас. Салоны, которые еще вчера гудели от оживленных споров о морали, эстетике, политике и теологии, теперь опустели и затихли. Многие из тех, кто привык вести беседы, отправились в казематы крепости, а те, кого не арестовали, дрожали за себя и своих друзей, ведь почти каждый в последнее время так или иначе баловался теорией и практикой революции. Известие о том, что пятеро заговорщиков приговорены к виселице, а остальные — к каторге, отнюдь не способствовало успокоению умов. Общество напоминало растерянного ребенка, который в радости и азарте запуская фейерверки, жестоко обжег себе пальцы.

На смену сентиментальному, колеблющемуся Александру I пришел его суровый, энергичный брат Николай, и был отдан приказ: никаких больше фейерверков, никакого дилетантского философствования и политических устремлений. Впрочем, в таком распоряжении почти не было нужды. Общество, по крайней мере на время, оказалось надежно излечено от любых склонностей к политическим мечтаниям. Оно с изумлением и ужасом обнаружило, что эти новые идеи, призванные принести человечеству земное спасение и сделать всех людей счастливыми, добродетельными, утонченными и поэтичными, на деле ведут к изгнанию и на эшафот! Приятной мечте пришел конец, и светский мир, оставив прежние привычки, предался безвредным занятиям — карточной игре, кутежам и чтению легкой французской литературы. «Французская кадриль, — как метко выразился писатель того времени, — заняла место Адама Смита».

Когда буря улеглась, жизнь в салонах возобновилась, но она сильно отличалась от прежней. Больше не было никаких разговоров об политэкономии, теологии, народном просвещении, административных злоупотреблениях, социальных и политических реформах. Все, что имело хоть какое-то отношение к политике в широком смысле этого слова, по молчаливому согласию обходилось стороной. Споры велись, как и прежде, но теперь они ограничивались литературными темами, теориями искусства и подобными невинными предметами.

Это равнодушие или даже явное отвращение к философии и политическим наукам, усиленное и продленное репрессивной системой управления, принятой Николаем, было, конечно, губительно для многосторонней интеллектуальной деятельности, процветавшей при предыдущем царствовании, однако оно отнюдь не препятствовало развитию изящной словесности. Напротив, устранив те практические интересы, которые имеют свойство нарушать художественное творчество и поглощать внимание публики, оно способствовало тому, что на языке той эпохи именовалось «чистосердечным служением музам». Нам поэтому не следует удивляться тому, что царствование Николая, которое обычно и не без оснований называют эпохой общественного и интеллектуального застоя, в определенном смысле может быть названо золотым веком русской литературы.

Еще в предшествующее царствование в России нашел отражение шедший в Западной Европе спор между классической и романтической школами — между приверженцами традиционных эстетических принципов и поборниками ничем не сдерживаемого поэтического вдохновения. Группа молодых людей, принадлежавших к аристократическому обществу Санкт-Петербурга, с энтузиазмом восприняла новые доктрины и объявила войну «классицизму», под которым они понимали все устаревшее, сухое и педантичное. Отбросив витиеватые, громоздкие, неповоротливые периоды, дотоле бывшие в моде, они выработали легкий, упругий, энергичный стиль и создали литературное общество специально для того, чтобы высмеивать признанных классических писателей. Новые принципы нашли множество сторонников, а новый стиль — множество поклонников, но это лишь усилило враждебность литературных консерваторов. Чинные, респектабельные лидеры старой школы, которые всю жизнь держали перед глазами страх перед Буало и считали его предписания непогрешимыми глаголами эстетической мудрости, гремели против нечестивых новаторов как против несомненных симптомов литературного упадка и нравственного вырождения, изображая буйных молодых иконоборцев распутными донжуанами и опасными вольнодумцами.

Таким образом, какое-то время в России, как и в Западной Европе, «на Парнасе бушевала страшная война». Поначалу правительство косо смотрело на новаторов из-за кое-каких революционных од, написанных одним из них; но когда романтическая муза, отвернувшись от современности как от сугубо прозаической, обратилась к далёкому прошлому и воспарила в область возвышенных абстракций, даже самые зоркие цензоры не нашли повода осуждать ее служение, и власти почти не чинили препятствий свободному поэтическому вдохновению. Романтическая поэзия обрела государственную защиту и придворное покровительство, а имена Жуковского, Пушкина и Лермонтова — трех главных представителей русского романтизма — стали привычными во всех слоях образованного общества.

Этих трех великих светил литературного мира сопровождала, разумеется, целая свита спутников разной величины, которые изо всех сил старались опровергнуть романтические принципы путемведения до абсурда. Обладая по большей части изрядной легкостью пера, графоманы изливали свои чувства с безудержностью горного потока, требуя свободы для своего вдохновения и проклиная век, опутавший их своими прозаическими заботами, холодным рассудком и сухой наукой. В то же время драматурги и романисты создавали героев безупречного характера и ангельской чистоты, наделенных всеми кардинальными добродетелями в превосходной степени; а в противовес им — ужасных сатанинских персонажей с дикими страстями, сверкающими кинжалами, смертоносными ядами и всевозможным бесцельным мелодраматическим злодейством. Эти напыщенные произведения, перемежаемые легкими сатирическими эссе, историческими очерками, литературной критикой и забавными анекдотами, составляли содержание периодической печати и полностью удовлетворяли запросы читающей публики. Почти никто в ту пору не интересовался общественными делами или внешней политикой. Действия правительства, за которыми следили с наибольшим вниманием, — это продвижение по службе и пожалование орденов. Выход в свет новой повести Загоскин или Марлинского — двух ныне почти забытых писателей — казался куда более важным событием, чем любое законодательство, а такие происшествия, как французская революция 1830 года, бледнели перед публикацией новой поэмы Пушкина.

Трансцендентальная философия, шедшая в Германии рука об руку с романтической литературой, нашла в России столь же слабое отражение. Несколько молодых профессоров и студентов в Москве, ставших страстными поклонниками немецкой литературы, перешли от сочинений Шилллера, Гете и Гоффмана к трудам Шеллинга и Гегеля. Воспитанные на романтической школе, эти молодые философы поначалу находили особое очарование в мистической системе Шеллинга, изобиловавшей туманными поэтическими метафорами и представлявшей туманную грандиозную картину вселенной; но постепенно они ощутили нехватку какого-то логического базиса для своих спекуляций, и их фаворитом стал Гегель. Они отважно боролись с неуклюжей терминологией и афористичными парадоксами великого мыслителя, стремясь пробиться сквозь запутанные лабиринты его логических формул. С жаром неофитов они рассматривали каждое явление — даже самую малейшую бытовую мелочь — с философской точки зрения, день и ночь толлковали о принципах, идеях, субъективности, мировоззрении (Weltauffassung) и подобных абстрактных сущностях, неизменно атакуя «гидру антифилософии» путем анализа являющихся феноменов и отнесения их составных элементов к признанным категориям. В обыденной жизни они оставались людьми тихими, сдержанными, созерцательного склада, но лица их могли раскраснеться, а кровь закипеть при обсуждении важнейшего вопроса: можно ли логически перейти от Чистого Бытия через Ничто к понятию Развития и Определенного Существования!

Мы знаем, как в Западной Европе романтизм и трансцендентализм в их различных формах канули в лету, уступив место литературе, которая была теснее связана с обычными прозаическими нуждами и простой повседневной жизнью. Образованная публика устала от романтизма писателей, которые вечно «вздыхали как печь», наслаждались одиночеством, холодной вечностью и лунным светом, затопляя мир излияниями своих сердец и призывая небо и землю содрогнуться от их прометеевых мук или вертерова отчаяния. Здоровая человеческая природа восстала против поэтических энтузиастов, утративших способность видеть вещи в их естественном свете и постоянно предававшихся болезненному самоанализу, губительному для подлинных чувств и энергичных действий. И в этой здоровой реакции философы преуспели не больше поэтов, с которыми у них, по правде говоря, было много общего. Закрывая глаза на видимый мир вокруг них, они погружались в копание в таинственных глубинах Абсолютного Бытия, боролись с эго и не-эго, конструировали великий мир, видимый и невидимый, из собственного ничтожного внутреннего самосознания, пытаясь охватить все сферы человеческой мысли и придавая каждому предмету, которого они касались, сухость и окостенелость алгебраической формулы. Постепенно люди с подлинными человеческими симпатиями начали понимать, что от всей этой философской суматохи мало реальной пользы. Ставало слишком очевидно, что философы вполне примирились со всем злом в мире, если только оно не противоречило их теориям; что они были людьми того же склада, что и врач из комедии Мольера, главной заботой которого было то, чтобы пациенты умирали по всем правилам медицинского искусства.

В России реакция впервые проявилась в художественной литературе. Ее первым влиятельным представителем стал Гоголь (р. 1808, ум. 1852), которого в известном смысле можно назвать русским Диккенсом. Детальное сравнение этих двух великих юмористов обнаружило бы, пожалуй, столько же контрастов, сколько и сходств, но между ними существует сильное внешнее сходство. Оба обладали неисчерпаемым запасом площадного юмора и поразительно ярким воображением. Оба умели замечать смешную сторону обыденных вещей и обладали талантом создавать карикатуры, имевшие удивительное сходство с реальностью. Небольшого спокойного размышления было бы достаточно, чтобы увидеть: представленные характеры по большей части психологически невозможны; но при первой встрече с ними нас настолько поражают одна-две живописные черты и искусно введенные мелкие детали, и в то же время нас так увлекает брызжущее веселье повествования, что у нас не остается ни времени, ни склонности включать критический факультет. Очень скоро слава Гоголя распространилась по всей империи, и многие его персонажи стали для его соотечественников столь же знакомыми, сколь Сэм Уэллер и миссис Гэмп для англичан. Его описания были столь наглядны — так похожи на мир, который знали все! Персонажи казались старыми знакомыми, схваченными воочию, и читатели наслаждались тем особым удовольствием, которое большинство из нас испытывает, видя успешную пародию на своих друзей. Даже Железный Царь не смог устоять перед юмором и весельем «Ревизора», не только от души посмеялся, но и защитил автора от тирании литературных цензоров, считавших, что пьеса написана в недостаточно «благонамеренном» тоне. Одним словом, читающая публика смеялась так, как никогда прежде, и этот здоровый, неподдельный смех во многом разрушил болезненную тягу к байроническим героям и романтическому жеманству.

Романтическая муза не сразу отреклась от престола, но с ростом популярности Гоголя ее царствованию пришел конец. Напрасно некоторые консервативные критики поносили нового любимца как бесталанного, прозаического и пошлого. Публика не собиралась позволять лишать себя развлечения ради каких-то абстрактных эстетических соображений; а молодые авторы, избравшие Гоголя своим образцом, черпали темы из реальной жизни и стремились описывать ее с детальной правдивостью.

Это новое интеллектуальное движение было поначалу сугубо литературным и затрагивало лишь манеру написания романов, повестей и стихов. Критики, прежде требовавшие красоты формы и изящества выражения, теперь требовали точности описания, осуждали стремления к так называемому высокому искусству и вовсю хвалили тех, кто создавал лучшие литературные фотографии. Однако авторы и критики недолго оставались на этой чисто эстетической точке зрения. Авторы, описывая действительность, стали указывать на моральное одобрение и осуждение, а критики перешли от критики самих изображений к критике изображаемых реалий. Стихотворение или повесть часто служили лишь поводом для нравоучительной лекции, и вымышленных персонажей распекали на чем свет стоит за их грехи упущения и совершения. Много говорилось об защите угнетенных, женской эмансипации, чести и гуманизме; и беспощадно высмеивались все проявления невежества, апатии и рутинного духа. Обычным рефреном было то, что публика должна отбросить то, что прежде считалось поэтическим и возвышенным, и заняться практическими делами — реальными нуждами общественной жизни.

Таким образом, литературное движение превращалось в движение в пользу социальных и политических реформ, когда его внезапно прервали политические события на Западе. Февральская революция в Париже и политическое брожение, проявившееся в 1848–1849 годах почти в каждой европейской стране, встревожили императора Николая и его советников. В Австрию был отправлен русский корпус для подавления венгерского восстания и спасения династии Габсбургов, а внутри страны приняты самые суровые меры для предотвращения беспорядков. Одной из первых мер предосторожности ради сохранения внутреннего спокойствия стало более крепкое, чем прежде, зажимание рта прессе и заглушение чаяний реформ и прогресса; отныне запрещалось печатать что-либо, не согласующееся со строго патриотической теорией русской истории, выраженной одним видным сановником: «Прошлое было восхитительно, настоящее более чем великолепно, а будущее превзойдет все, что способна вообразить человеческая фантазия!» Тревога, вызванная революционными беспорядками, перекинулась и на неофициальный мир, породив немало патриотического самодовольства. «Западные народы, — говаривали тогда, — завидуют нам, и если бы они знали нас лучше — если бы видели, как мы счастливы и благополучны, — они завидовали бы нам еще больше. Однако мы не должны лишать Европу нашей заботы; ее враждебность не должна отнимать у нас нашу высокую миссию спасения порядка и возвращения мира народам; мы должны научить их повиноваться власти так, как повинуемся мы. Нам надлежит принести спасительный принцип порядка в мир, павший жертвой анархии. Россия не должна отказываться от миссии, возложенной на нее небесным и земным царем».*

* Эти слова принадлежат Чаадаеву, который за несколько лет до того яростно нападал на славянофилов за высказывание подобных взглядов.

Люди, которые видели в значительной политической вспышке 1848 года лишь проявление бессмысленной, бесцельной анархии и были убеждены, что их стране суждено восстановить порядок во всем цивилизованном мире, разумеется, имели мало времени и желания думать о наведении порядка в собственном доме. Никто больше не говорил о необходимости общественного переустройства: недавно пробудившиеся чаяния и ожидания казались полностью забытыми. Критики вернулись к старой теории о том, что искусство и литературу следует взращивать ради них самих, а не использовать как средство пропагарды чуждых их природе идей. Словом, казалось, что все те плодотворные идеи, которые на время завладели вниманием публики, были лишь «писаны вилами по воде» и теперь исчезли, не оставив после себя и следа.

В действительности новому движению суждено было очень скоро возродиться с удесятеренной силой, но рассказ о его возвращении и развитии относится к будущей главе. Между тем я могу сформулировать общий вывод из вышеизложенных страниц. Со времен Петра Великого связь между Россией и Западной Европой была столь тесной, что каждое интеллектуальное движение, возникавшее во Франции и Германии, находило отражение — пусть и в преувеличенном, искаженном виде — в образованном обществе Петербурга и Москвы. Так что окно, прорубленное Петром, дабы его подданные могли заглянуть в Европу, сослужило свою службу отлично.

ГЛАВА XXVII

КРЫМСКАЯ ВОЙНА И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Император Николай и его система — Люди с чаяниями и апатично довольные — Национальное унижение — Народное недовольство и рукописная литература — Смерть Николая — Александр II — Новый дух — Реформаторский энтузиазм — Изменения в периодической печати — «Колокол» — Консерваторы — Чиновники — Первые конкретные предложения — Акционерные общества — Крестьянский вопрос выходит на первый план.

Русские откровенно признают, что были побеждены в Крымской войне, но героическую оборону Севастополя они считают одним из славнейших событий в военной летописи своей страны. Да они и не жалеют особо о результатах этого противостояния. Часто полушутя, полусерьезно они говорят, что имеют основания быть благодарными союзникам. И в этом парадоксальном утверждении кроется большая доля правды. Крымская война открыла новую эпоху в отечественной истории. Она нанесла смертельный удар по репрессивной системе императора Николая и породила интеллектуальное движение и нравственное возрождение, приведшие к грандиозным результатам.

«Декабрьское дело» 1825 года — я имею в виду неудавшуюся попытку военного мятежа в Петербурге, о которой я упоминал в предыдущей главе, — задало тон всему царствованию Николая. Вооруженная попытка свергнуть императорскую власть, завершившаяся казнью или ссылкой многих молодых людей из первых семейств, всела ужас в дворянство и проложила путь к периоду репрессивного полицейского управления. Николай был лишен душевной мягкости и колеблющегося характера своего предшественника. Он обладал одной из тех простых, энергичных, цепких, прямых натур, которые чаще встречаются среди германских племен, нежели среди славянских; чьи взгляды зиждутся на нескольких глубоко укорененных, полуинстинктивных убеждениях, и которые совершенно не способны с актерской ловкостью приспосабливаться к переменам внешних обстоятельств. С ранней юности он выказывал сильную склонность к воинской дисциплине и решительное отвращение к гуманизму и либеральным принципам, бывшим тогда в моде. К «правам человека», «духу времени» и подобным философским абстракциям его сильная, властная натур не питала ни малейшего сочувствия; а к туманным, громким фразам философского либерализма он испытывал глубочайшее презрение. «Занимайтесь своими военными обязанностями, — говаривал он офицерам до своего воцарения, — не забивайте себе голову философией. Терпеть не могу философов!» Трагическое событие, ставшее прелюдией к его правлению, закономерно подтвердило и укрепило его прежние убеждения. Представители либерализма, столь красноречиво рассуждавшие о долге в абстрактном смысле, нося мундир гвардейских офицеров, открыто ослушались неоднократных приказаний начальства и попытались поколебать верность войск с целью свержения императорской власти! Человек, бывший одновременно солдатом и самодержцем по натуре и по положению, разумеется, не мог признать никаких смягчающих обстоятельств. Этот инцидент намертво запечатлел его характер на всю жизнь и сделал заклятым врагом либерализма и фанатичным защитником самодержавия — не только в собственной стране, но и по всей Европе. В европейской политике он видел две борющиеся за господство силы — монархию и демократию, которые представлялись ему синонимами порядка и анархии; и он всегда был готов помочь венценосным братьям подавлять демократические движения. В собственной империи он всеми доступными средствами старался пресекать проникновение опасных идей. С этой целью на западной границе был установлен строжайший интеллектуальный карантин. Все иностранные книги и газеты, за исключением самых безобидных, беспощадно отсеивались. Отечественные авторы были поставлены под жесткий надзор и безапелляционно затыкались, стоило им отойти от того, что считалось «благонамеренным» тоном. Число университетских студентов было сокращено, кафедры политических наук упразднены, а военные училища — приумножены. Русским запрещалось выезжать за границу, а иностранных гостей пристально опекала полиция. С помощью этих и подобных мер власти надеялись уберечь Россию от опасностей революционной смуты.

Николая называли дон Кихотом самодержавия, и сравнение это во многом справедливо. По своему характеру и устремлениям он принадлежал к безвозвратно ушедшему прошлому, однако неудачи и превратности не смогли поколебать его веру в идел и ничуть не изменили его честную, упрямую натур, столь же благородную и рыцарскую, как у злосчастного рыцаря Ламанчского. Вопреки всем очевидным фактам, он верил в практическую всемогущность самодержавия. Он воображал, что раз его власть теоретически ничем не ограничена, то и могущество его способно творить чудеса. Будучи солдатом по натуре и выучке, он рассматривал государственное управление как слегка видоизмененную форму военной дисциплины, а на нацию глядел как на армию, способную совершать любые интеллектуальные или экономические эволюции, какие ему заблагорассудится приказать. Все социальные недуги казались ему следствием неповиновения его приказам, и он знал лишь одно лекарство — больше дисциплины. Любое сомнение в мудрости его политики или малейшую критику существующих порядков он расценивал как акт неподчинения, который мудрый государь терпеть не должен. Если он и не говорил: «L'État — c'est moi!» («Государство — это я!»), то лишь потому, что считал этот факт столь очевидным, в доказательствах не нуждающимся. Оттого любое нападение на администрацию, пусть даже в лице самого незначительного чиновника, являлось нападением на него самого и на представляемый им монархический принцип. Народ должен верить — а вера, как известно, не от умозрения приходит, — что он живет при наилучшем из возможных правительств. Сомневаться в этом означало совершить политическую ересь. Неосторожное слово или глупая шутка в адрес правительства считались тяжким преступлением и могли караться долгим изгнанием в какую-нибудь далекую, неприветливую глушь империи. Прогресс, безусловно, должен осуществляться, но исключительно по команде и строго предписанным путем. Частная инициатива в любой форме была вещью совершенно нетерпимой. Николай никогда не догадывался, что правитель, сколь бы благонамеренным, энергичным и юридически самодержавным он ни был, мало чего может добиться без содействия своего народа. Опыт неизменно являл ему тщетность его усилий, но он оставлял это без внимания. Он раз и навсегда выработал свою теорию управления и тридцать лет действовал согласно ей со всей слепотой и упрямством бездумного, фанатичного доктринера. Даже на закате своего царствования, когда суровая логика фактов доказала ошибочность его системы — когда армии потерпели поражение, лучший флот был уничтожен, порты заблокированы, а казна опустошена, — он не мог отречься от убеждений. На смертном одре он, как передают, сказал: «Мой преемник может поступать как знает, но я измениться не могу».

Живи Николай в древние патриархальные времена, когда цари были безраздельными «пастырями народа», он, пожалуй, оказался бы прекрасным правителем, но в девятнадцатом веке он выглядел вопиющим анахронизмом. Его административная система трещала по швам. Напрасно он плодил формальности и инспекторов да сурово наказывал тех редких нарушителей, которых волей случая удавалось привлечь к суду: чиновники продолжали мздоимствовать, вымогать взятки и безобразничать вовсю. Хотя страна была загнана в состояние, какое в Европе назвали бы «на осадному положении», обитатели ее все так же могли повторить — как заявляли, по слухам, еще тысячелетие назад: «Земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет».

В нации, привыкшей к политической жизни и некоторому самоуправлению, любое приближение к николаевской системе вызвало бы, разумеется, широкое недовольство и яростную ненависть к правящей власти. Но в России в ту пору подобных чувств не возникало. Образованные классы — не говоря уже о необразованных — проявляли глубокое равнодушие не только к политическим вопросам, но и к обычным общественным делам, местным или общегосударственным, охотно перекладывая их на тех, кому платили за их ведение. Наряду с неграмотным крестьянством, дворянство питало беспредельное уважение — почти суеверный пиетет — не только к особе, но и к воле царя, готовое беспрекословно повиноваться его приказам, доколе они не затрагивали привычного уклада их жизни. Царь желал, чтобы они не забивали себе голову политикой и оставили все общественные дела на попечение администрации, и в этом воля императора настолько гармонировала с их личными склонностями, что подчиниться ей не составляло никакого труда.

Когда царь приказывал служилым людям воздерживаться от поборов и лихоимства, распоряжения эти выполнялись не столь пунктуально, но в непослушании том не было открытого бунта — никто не отстаивал права красть и вымогать. Поскольку неповиновение проистекало не из духа мятежа, а лишь из слабости, присущей чиновничьей плоти, его не считали тяжким грехом. В аристократических кругах Санкт-Петербурга и Москвы царило то же равнодушие к политическим вопросам и общественным делам. Каждый стремился прослыть «благонамеренным», что являлось главным требованием для тех, кто жаждал милостей двора или продвижения по службе; а те, чье внимание не целиком поглощали служебные обязанности, карты и рутина повседневности, предавались изящной словесности или искусствам. Словом, образованное русское общество того времени демонстрировало полнейшее безразличие к политическим и социальным вопросам, апатичное смирение с правительственной системой управления и нерассуждающее довольство существующим положением дел.

Около 1845 года, когда реакция против романтизма пробудила в читающей публике интерес к заботам реальной жизни,* начали появляться те, кого можно назвать «людьми с чаяниями», — небольшая стайка благородных энтузиастов, сильно напоминавших юношу из стихотворения Лонгфелло, который несёт знамя с девизом «Excelsior» («Выше») и стремится всё выше и выше, не имея при этом ни малейшего представления о том, куда направляется и что будет делать, достигнув вершины. Поначалу они питались лишь сентиментальным энтузиазмом по поводу истинного, прекрасного и доброго, а также платонической любовью к свободным институтам, свободе, просвещению, прогрессу и всему тому, что в ту пору обычно объединялось под словом «либеральный». Постепенно под влиянием текущей французской литературы их взгляды прояснились, и они начали критически оглядывать окружающую действительность. Они легко замечали безжалостную тиранию администрации, вопиющую продажность судов, бессмысленное транжирование казны, нищенское положение крестьян, систематическое удушение любого независимого мнения или частной инициативы и, главное, глубокую апатию верхов, казавшихся вполне довольными тем, как все шло.

* См. выше, стр. 377 и след.

Столкнувшись нос к носу со столь неприглядными фактами и привыкнув оценивать вещи с нравственной точки зрения, эти люди видели всю фальшь и пустоту убаюкивающих или торжествующих фраз официального оптимизма. Выказывать свое негодование публично они, правда, не осмеливались, ибо власти не дозволяли никакого открытого выражения недовольства существующим порядком, однако они распространяли свои идеи среди друзей и знакомых в беседах и рукописях; а некоторые из них, подвизаясь в роли университетских профессоров и публицистов в периодической печати, умудрялись пробудить в определенной части молодого поколения страстную тягу к просвещению и прогрессу да смутную надежду на скорое наступление светлых дней.

Многие сочувствовали этим новым концепциям и чаяниям, но подавляющее большинство дворянства воспринимало их — особенно после французской революции 1848 года — как революционные и опасные. Образованное общество раскололось на два лагеря, которые порой именовали либералами и консерваторами, но точнее было бы назвать людьми с чаяниями и апатично довольными. Последние, несомненно, порой ощущали тяготы существовавшего строя, но их всегда грело одно утешение: пусть они угнетены дома, зато их боятся за рубежом. Царь оставался истовым воином, располагавшим огромной и прекрасно оснащенной армией, способной в любую минуту навязать его волю Европе. Со славных времен 1812 года, когда Наполеон был вынужден позорно ретироваться из руин Москвы, вера в превосходство русского солдата над всеми остальными и в непобедимость русской армии стала элементом народной веры; а уважение, внушаемое голосом Николая в Западной Европе, казалось доказательством признания этого факта чужеземными державами. В этих и подобных соображениях апатично довольные находили оправдание своей лени.

Когда стало очевидно, что России предстоят испытания на прочность в столкновении с западными державами, этот оптимизм сделался всеобщим. «Тяжкие тяготы, — говорили вокруг, — которые выпало нести народу, были необходимы, чтобы сделать Россию первой военной державой Европы, и теперь нация пожнет плоды своего долготерпения и кроткого смирения. Заход узнает, что его распиаренная свобода и либеральные институты мало чего стоят в час опасности, и те русские, что восхищаются подобными институтами, будут вынуждены признать: сильное, все направляющее самодержавие — единственное средство сохранения национального величия». По мере роста патриотического пыла и военного энтузиазма повсюду слышались лишь хвалы в адрес Николая и его системы. Война многими воспринималась как нечто вроде крестового похода — даже император вещал о защите «родной почвы и святой веры», — а ожидания от ее результатов строились самые преувеличенные. Старый Восточный вопрос должен был наконец разрешиться в соответствии с русскими устремлениями, и Николай готовился претворить в жизнь грандиозный замысел Екатерины II по изгнанию турок из Европы. Вовсю обсуждались сроки прибытия войск к Константинополю, а один славянофильский поэт призывал императора лечь в Константинополе, а встать царем панславянской империи. Некоторые энтузиасты даже чаяли скорого освобождения Иерусалима из-под власти неверных. Врагу, который мог бы помешать осуществлению этих планов, уделялось совсем мало внимания. Изречение «Шапками закидаем!» стало крылатым.