«Россия: Очерки и наблюдения»

Единственное действенное средство против административных злоупотреблений заключается в том, чтобы поставить администрацию под общественный контроль. Это было с очевидностью доказано в России. Все попытки царей на протяжении многих поколений обуздать это зло с помощью изощренных бюрократических ухищрений оказывались совершенно бесплодными. Даже железной воли и гигантской энергии Николая I было недостаточно для решения этой задачи. Но когда после Крымской войны наступило великое нравственное пробуждение и царь призвал народ себе на помощь, упорные, глубоко укоренившиеся пороки немедленно исчезли. Какое-то время взяточничество и вымогательство были неведомы, и с тех пор они уже не смогли вернуть себе прежнюю силу.

В настоящий момент нельзя сказать, что администрация безупречна, но она несравненно чище, чем в былые времена. Хотя общественное мнение уже не столь сильно, каким оно было в начале шестидесятых годов, оно все же достаточно мощно, чтобы пресекать многие злоупотребления, которые во времена Николая I и его предшественников происходили слишком часто, чтобы привлекать к себе внимание. Об этом предмете я еще скажу подробнее в дальнейшем.

Если административные злоупотребления и процветают в империи царей, то вовсе не из-за недостатка тщательно подготовленных законов. Ни в одной другой стране мира законодательство, пожалуй, не является столь объемистым, и в теории не только чиновники, но даже сам царь обязаны подчиняться утвержденным им законам подобно последнему из его подданных. Это один из тех случаев, нередко встречающихся в России, когда теория несколько расходится с практикой. В реальной жизни император может в любой момент отменить закон посредством так называемого высочайшего повеления, а министр — «истолковать» закон любым угодным ему образом с помощью циркуляра. Это служит частой причиной для жалоб даже среди тех, кто желает поддерживать самодержавную власть. По их мнению, законно почитаемое самодержавие, управляемое сильным царем, — отличный институт для России; они выступают против произвольного самодержавия, которым вершат безответственные министры.

Поскольку англичанам может быть трудно вообразить, как законы способны появляться на свет без парламента или какого-либо законодательного собрания, я вкратце объясню, как они стряпаются российской бюрократической машиной без содействия представительных учреждений.

Когда министр считает, что какое-то учреждение в его ведомстве нуждается в реформировании, он начинает с того, что представляет императору официальный доклад по этому вопросу. Если император разделяет мнение министра о необходимости реформ, он распоряжается учредить комиссию для рассмотрения предмета и подготовки определенного законодательного проекта. Комиссия собирается и приступает к работе весьма обстоятельным, на первый взгляд, образом. Сперва она изучает историю этого учреждения в России с самых ранних времен и по сей день — или, вернее, выслушивает эссе на сей предмет, специально подготовленное к случаю каким-нибудь чиновником, который имеет склонность к историческим изысканиям и умеет писать приятным слогом. Следующий шаг — если воспользоваться фразой, часто встречающейся в протоколах подобных комиссий, — заключается в том, чтобы «пролить на дело свет науки». Эта важная операция исполняется путем составления меморандума, содержащего историю аналогичных институтов в зарубежных странах и обстоятельное изложение многочисленных теорий, которых придерживаются французские и немецкие философы-юристы. В такие меморандумы нередко считают необходимым включить каждую европейскую страну, за исключением Турции, а порой малые германские государства и швейцарские кантоны рассматриваются отдельно.

Чтобы проиллюстрировать характер этих удивительных плодов творчества, приведу пример. Из лежащей передо мной стопки таких бумаг я беру одну почти наугад. Это меморандум, касающийся предполагаемой реформы благотворительных учреждений. Сначала я обнаруживаю философское рассуждение о благотворительности вообще; далее — кое-какие замечания о Талмуде и Коране; затем отсылку к обращению с нищими в Афинах после Пелопоннесской войны и в Риме при императорах; после этого идут туманные соображения о Средних веках с цитатой, которая очевидно задумывалась как латинская; наконец, следует изложение законов о бедных нового времени, в котором мне встречаются «англосаксонское владычество», король Эгберт, король Этельред, «замечательная книга исландских законов под названием “Грагас”»; Швеция и Норвегия, Франция, Голландия, Бельгия, Пруссия и почти все мелкие германские государства. Самое удивительное то, что вся эта масса исторических сведений, простирающаяся от Талмуда до новейшего законодательства Гессен-Дармштадта, сжата на двадцати одной странице in-octavo! Доктринальная часть записки не менее богата. В нее насильственно притащены многие уважаемые имена из литературы Германии, Франции и Англии; а общий вывод, извлекаемый из этой массы сырого, непереваренного материала, как полагается, венчает «последние результаты науки».

Не подозревает ли читатель, что я выбрал здесь крайне исключительный случай? Если так, давайте возьмем следующую бумагу в стопке. Она относится к проекту закона облговых тюрьмах. На первой странице я нахожу отсылки к «салическим законам V века» и «Иерусалимским ассизам 1099 г. н.э.». Полагаю, этого будет достаточно. Перейдем же к следующему шагу.

Когда квинтэссенция человеческой мудрости и опыта таким образом извлечена, комиссия задумывается о том, как применить этот ценный продукт к России, дабы он гармонировал с существующими общими условиями и местными особенностями. Для человека с практическим складом ума это, разумеется, самая интересная и самая важная часть операции, однако со стороны российских законодателей ей уделяется сравнительно мало внимания. Я очень часто обращался к этому разделу официальных бумаг в надежде почерпнуть сведения об истинном положении дел в стране, и каждый раз меня жчаровало горькое разочарование. Туманные общие фразы, основанные на умозрительных рассуждениях, а не на наблюдениях, наряду с несколькими статистическими таблицами, которых осмотрительному исследователю следует избегать пуще засады, — вот всё, что слишком часто удается там отыскать. Сквозь тонкую завесу псевдоучености подлинные факты проступают вполне отчетливо. Эти философы-законодатели, проведшие всю свою жизнь в официальной атмосфере Санкт-Петербурга, знают о России ровно столько же, сколько истинный кокни знает о Великобритании, и в этой части своей работы они не получают никакой помощи от ученых немецких трактатов, которые поставляют неограниченное количество исторических фактов и философских спекуляций.

Из комиссии проект поступает в Государственный совет, где его непременно изучают и критикуют, а возможно, и видоизменяют, но вряд ли улучшают с практической точки зрения, поскольку члены Совета — это всего лишь бывшие участники аналогичных комиссий, закаленные несколькими дополнительными годами чиновничьей рутины. Совет представляет собой, по сути, собрание чиновников, которые мало что смыслят в практических, повседневных нуждах неофициальных сословий. Ни один купец, фабрикант или земледелец никогда не переступает его священный порог, так что его бюрократическое безмятежное спокойствие редко нарушается практическими возражениями. Неудивительно поэтому, что за ним водились случаи принятия законов, которые немедленно оказывались абсолютно неисполнимыми.

Из Государственного совета законопроект направляется к императору, и тот обычно начинает с изучения подписей. «За» стоят в одной колонке, а «против» — в другой. Если его Величество не знаком специально с данным вопросом — а он физически не может быть знаком со всеми поступающими к нему делами, — он обычно подписывает проект собольшинством голосов или на той стороне, где видит фамилии сановников, к чьему суждению питает особое доверие; но если у него имеются твердые собственные взгляды, он ставит свою подпись в ту колонку, которую сочтет нужной, и она перевешивает подписи любого числа членов Совета. Какую бы сторону он ни поддержал, та сторона и «берет верх», и таким образом незначительное меньшинство может превратиться в большинство. Когда, например, в Совете рассматривался важный вопрос о том, в какой мере классические языки должны преподаваться в обычных школах, говорили, что лишь два члена подписались в пользу классического образования, которое в тот момент было чрезвычайно непопулярно, однако император Александр III, пренебрегши общественным мнением и советами своих советников, бросил свою подпись на чашу с меньшим весом, и классицисты одержали победу.

ГЛАВА XXV

МОСКВА И СЛАВЯНОФИЛЫ

Древние города — Киев не лучший пункт для изучения старинной русской народной жизни — Великороссы и малороссы — Москва — Пасхальная ночь в Кремле — Любопытный обычай — Анекдот об императоре Николае — Домовые визиты Иверской мадонны — Улицы Москвы — Недавние перемены в облике города — Вульгарное представление о славянофилах — Мнение, основанное на личном знакомстве — Славянофильские настроения столетие назад — Зарождение и развитие славянофильской доктрины — Славянофильство как явление сугубо московское — Панславистский элемент — Славянофилы и крестьянская реформа.

В последней главе, как и во многих предшествующих, читатель, должно быть, заметил, что в русской национальной жизни то и дело происходит внезапный разрыв, едва ли не нарушение преемственности. Московское царство с его старинными восточными костюмами и византийскими традициями неожиданно исчезает, и Российская империя, облаченная в современные одежды и одушевленная духом прогресса, без приглашения выступает на европейскую арену истории. От прежней цивилизации — если эту цивилизацию можно так назвать — после политической трансформации уцелело очень немногое, и это немногое, как принято считать, призраком реет вокруг Киева и Москвы. Поэтому исследователь, желающий постичь подлинную старую русскую жизнь, не затронутую иноземными влияниями, естественно, направляет свои стопы в один из этих городов. Что до меня, то я сперва думал поселиться на время в Киеве — самом древнем и почитаемом из русских городов, где миссионеры из Византии впервые насадили христианство на русской почве и куда до сих пор ежегодно стекаются издалека тысячи паломников, чтобы припасть к святым иконам в храмах и поклониться мощам блаженных угодников и мучеников в катакомбах великого монастыря. Однако я вскоре обнаружил, что Киев, хотя он и олицетворяет в известном смысле столь дорогиe сердцу русского человека византийские традиции, не является удачным наблюдательным пунктом для изучения русского характера. Он рано подвергся опустошению со стороны кочевых племен Степи, а когда был освобожден от этих набегов, его захватили поляки и литовцы, под властью которых он оставался веками. Лишь в сравнительно недавние времена он начал возвращать себе русский облик — для этой цели там был учрежден университет после польского восстания 1830 года. Да и поныне процесс русификации далеко не завершен, а русские элементы в народонаселении далеки от чистоты в националистическом смысле. Город и окрестные земли представляют собой, по сути, скорее малорусские, чем великорусские, а между этими двумя частями населения пролегают глубокие различия — различия в языке, одежде, традициях, народных песнях, пословицах, фольклоре, домашнем укладе, образе жизни и устройстве общины. В этих и прочих отношениях малороссы, южнороссы, русины, или хохлы, как их называют по-разному, отличаются от великороссов Севера, которые составляют преобладающий элемент в Империи и которые придали этому удивительному государственному зданию его основные черты. Пожалуй, если бы я не опасался лишний раз задеть патриотические чувства моих великорусских друзей, у которых есть излюбленная теория на этот счет, я бы сказал, что мы имеем здесь дело с двумя отдельными народностями, отстоящими друг от друга дальше, чем англичане и шотландцы. Эти различия объясняются, как мне думается, отчасти этнографическими особенностями, отчасти же историческими условиями.

Поскольку я стремился изучать деятельных великороссов-государственников, а не полумечтательных, полухитрых, симпатичных потомков вольных казаков, я вскоре оставил мысль обосноваться в Святом городе на Днепре и избрал своим наблюдательным пунктом Москву; здесь я в течение нескольких лет неизменно проводил часть зимних месяцев.

Первые несколько недель моего пребывания в древней столице царей прошли так же, как у любого образованного туриста. Освоив содержание путеводителя, я тщательно осмотрел все официально признанные достопримечательности: Кремль с его живописными башнями и шестью веками исторических ассоциаций; соборы, хранящие чтимые гробницы мучеников, святых и царей; старинные церкви с их причудливыми, архаичными, богато украшенными иконами; Патриаршую ризницу, богатую убранными драгоценными камнями церковными облачениями и сосудами из серебра и золота; старый и новый дворцы; Этнографический музей, демонстрирующий костюмы и тип лица всех разнообразных народностей империи; археологические коллекции, содержащие множество предметов, напоминающих о варварском великолепии древней Московии; картинную галерею с гигантским полотном Иванова, в котором русские патриотические критики находят скрытые достоинства, ставящие его выше всего, что до сих пор произвела Западная Европа! Разумеется, я забрался на вершину высокой колокольни, носящей радостное имя «Иван Великий», и глядел оттуда на «позолоченные купола»* церквей, ярко-зеленые крыши домов и, далеко за ними, на мягко волнующуюся равнину с Воробьевыми горами, с которых Наполеон, выражаясь языком гидов, «смотрел на обреченный город». Время от времени я бродил по торговым рядам в надежде отыскать интересные образцы подлинного народного декоративно-прикладного искусства, причем меня настоятельно приглашали купить любую немыслимую вещь, которая была мне совершенно не нужна. В полдень или вечером я захаживал в самые известные трактиры и знакомился с икрой, осетриной, стерлядью и прочими исконными яствами, какими славятся эти заведения, оглушаемый при этом громовыми звуками колоссального шарманщика-автомата, совершенно несоразмерного с размерами помещения; а чтобы посмотреть, как простолюдины проводят вечера, я заглядывал в трактиры попроще и со смесью изумления и страха созерцал те гигантские количества слабого чая, которые поглощали посетители.

Здесь следует сделать поправку на поэтическую вольность. На самом деле позолочены лишь очень немногие купола. Подавляющее большинство их выкрашено в зеленый цвет, подобно крышам домов.

С тех первых недель моего пребывания в Москве прошло более тридцати лет, и многие ранние впечатления стерлись от времени, но одна сцена осталась глубоко высеченной в моей памяти. Была пасхальная ночь, и я вместе с другом отправился в Кремль, чтобы понаблюдать за традиционными религиозными обрядами. Несмотря на сильный дождь, в Успенском соборе и вокруг него собралось несметное множество людей. Толпа была самой пестрой. Там стоял терпеливый бородатый мужик в потертом тулупе; крупный, дородный, самодовольный купец в длинном черном лощеном кафтане; дворянин в модном пальто и с зонтом; бедно одетые старухи, дрожавшие от холода, и большегладые молодые девицы, плотно запахнувшие теплые платки; старики с длинными бородами, сумами и паломническими посохами; озорные мальчишки с напускным, неестественно благопристойным выражением лиц. В правой руке — у стариков и молодежи — была зажата зажженная свеча, и эти мириады трепещущих огоньков создавали причудливую иллюминацию, придавая окрестным зданиям жутковатую живописность, которой они лишены при дневном свете. Все стояли в терпеливом ожидании вести: «Христос воскрес!» По мере приближения полуночи гул голосов постепенно затихал, пока с ударом часов не начал гудеть тяжелый колокол на «Иване Великом», и в ответ на этот сигнал все колокола Москвы внезапно зазвонили разом. Каждый колокол — а имя им легион — казалось, отчаянно стремился заглушить голос соседа, причем торжественный гул великана наверху странно переплетался с резким, суетливым «динь-динь-динь» крошечных соперников. Если в Москве обитают демоны и они не любят колокольный звон, как принято считать, то в тот момент должен был произойти всеобщий побег сил тьмы, вроде того, что описан Милтоном в его поэме о Рождестве, и словно этого оглушительного грохота было мало, с близлежащей артиллерийской батареи одна за другой раздались пушечные залпы! Шум, казалось, лишь подстегнул религиозный энтузиазм, и общее возбуждение произвело удивительное впечатление на моего русского спутника. В нормальном состоянии этот господин являлся тихим, сдержанным человеком, преданным науке, горячим приверженцем западной цивилизации вообще и дарвинизма в частности, а также законченным скептиком во всем, что касалось любых религиозных верований; но влияние окружающей обстановки оказалось сильнее его философского бесстрастия. На мгновение его православная московская душа пробудилась от скептической космополитической летаргии. Несколько раз истово перекрестившись — акта благочестия, за которым я никогда раньше его не заставал, — он схватил меня за руку и, указывая на толпу, с восторженным выражением лица произнес: «Посмотрите туда! Такое зрелище вы не увидите больше нигде, кроме Белокаменной*. Разве русские не религиозный народ?»

Белокаменный — одно из народных названий Москвы.

На этот неожиданный вопрос я ответил односложным согласием и воздержался от того, чтобы нарушать новорожденный энтузиазм моего друга какой-нибудь диссонирующей нотой; но должен признаться, что этот внезапный взрыв оглушительного шума и ослепительного света пробудил в моей еретической груди скорее воинственные, нежели религиозные чувства. На секунду я мог вообразить себя в древней Москве и представить, будто народ созывают отражать татарскую орду, которая уже грохочет у ворот!

Служба продолжалась два или три часа и завершилась любопытным обрядом освящения пасхальных куличей, выстроенных длинными рядами — со вставленной в каждый из них зажженной свечой — вокруг собора. Не менее любопытный обычай, практикуемый в это время года, заключается в обмене поцелуями братской любви. Теоретически следует обниматься и целоваться со всеми присутствующими, демонстрируя тем самым, что все они — братья во Христе, но утонченность современной жизни внесла нововведения в эту практику, и большинство людей ограничивают приветствия своими друзьями и знакомыми. Когда двое приятелей встречаются в эту ночь или на следующий день, один говорит: «Христос воскрес!», а другой отвечает: «Воистину воскрес!» После этого они целуют друг друга три раза, поочередно в правую и левую щеку. Этот обычай в той или иной мере соблюдается во всех слоях общества, и сам император следует ему.

Это напоминает мне анекдот об императоре Николае I, призванный показать, что он не был столь лишен добрых человеческих чувств, как подсказывал его имперский и властный облик. Выйдя из своего кабинета в одно пасхальное утро, он обратился к солдату, стоявшему на часах у дверей, с обычными приветственными словами: «Христос воскрес!» — и вместо обычного ответа услышал прямое возражение: «Никак нет, ваше императорское Величество!» Пораженный столь неожиданным ответом — ведь никто не осмеливался перечить Николаю даже в самых осторожных и почтительных выражениях, — он немедленно потребовал объяснений. Солдат, трепеща от собственной дерзости, пояснил, что он иудей и не может по совести признать факт Воскресения. Эта смелость ради совести настолько понравилась царю, что он пожаловал человеку ценный пасхальный подарок.

Четверть века спустя после вышеописанной пасхальной ночи — или, если быть совсем точным, 26 мая 1896 года — я снова оказался в Кремле по случаю великой религиозной церемонии, церемонии, которая свидетельствует о том, что «Белокаменный город» на Москве-реке до сих пор в некоторых отношениях остается столицей Святой Руси. На сей раз мой наблюдательный пункт находится внутри собора, художественно драпированного пурпурными портьерами и заполненного самыми выдающимися особами Империи, облаченными в великолепные наряды: великими князьями и великими княгинями, императорскими высочествами и высокопревосходительствами, митрополитами и архиепископами, сенаторами и государственными советниками, генералами и придворными сановниками. В центре здания, на высоком, богато украшенном помосте, сидит император со своей августейшей супругой и матерью — вдовой Александра III. Хотя Николай II не обладает колоссальным ростом, отличавшим стольких Романовых, он хорошо сложен, держится прямо и выказывает спокойное достоинство в движениях, в то время как его лицо, напоминающее лицо его двоюродного брата, принца Уэльского, носит доброе, сочувственное выражение. Императрица выглядит даже прекраснее обычного в декольтированном платье старинного покроя; ее густые каштановые волосы, зачесанные предельно просто, без драгоценностей и прочих украшений, ниспадают двумя длинными локонами на ее белые плечи. На данный момент ее наряд гораздо проще, чем у вдовствующей императрицы, которая носит бриллиантовую корону и большую мантию из золотой парчи, подбитую и окаймленную горностаем, причем на длинном шлейфе вышита цветными нитями геральдическая двуглавая птица императорского герба.

Каждая из этих августейших особ сидит на троне дивной работы, освященном древними историческими ассоциациями. Трон императора, подаренный шахом Персии Ивану Грозному и обычно именуемый троном царя Михаила — основоположника династии Романовых, — покрыт золотыми пластинами и усеян сотнями крупных, грубо ограненных драгоценных камней, преимущественно рубинов, изумрудов и бирюзы. Еще более древним является трон молодой императрицы, ибо он был пожалован папой Павлом II царю Ивану III, деду Грозного, по случаю его бракосочетания с племянницей последнего византийского императора. Более поздний, но не менее диковинный — трон царя Алексея, отца Петра Великого, покрытый бесчисленными бесценными бриллиантами, рубинами и жемчугами и увенчанный императорским орлом из чистого золота наряду с золотыми статуэтками святого Петра и святого Николая Чудотворца. Над каждым троном возвышается балдахин из пурпурного бархата с золотой бахромой, из которого поднимаются величественные плюмажи в цветах государственного флага.

Их Величества прибыли сюда в соответствии с освященным веками обычаем, чтобы короноваться в этом старинном Успенском соборе — центральной точке Кремля, в двух шагах от Архангельского собора, где покоятся останки прежних великих князей и царей Московских. Император уже громким, не дрогнувшим голосом прочел православный символ веры по богато переплетенному пергаментному фолианту, который держал митрополит Санкт-Петербургский; а его Высокопреосвященство, призвав на его Величество благословение Святого Духа, совершил таинственный обряд, возложив руки в форме креста на императорское чело. Тем самым все готово для важнейшей части торжественной церемонии. Стоя в полный рост, император снимает свою малую диадему и собственными руками возлагает большую бриллиантовую корону, почтительно поданную митрополитом; затем он снова садится на трон, держа в правой руке скипетр, а в левой — державу. Побыв в этом парадном положении несколько минут, он встает и приступает к коронованию своей августейшей супруги, коленопреклоненной перед ним. Сперва он касается ее чела собственной короной, а затем возлагает ей на голову меньшую корону, которую немедленно закрепляют в волосах четыре фрейлины, одетые в старинные московские придворные костюмы. В то же время ее Величество облачают в мантию из тяжелой золотой парчи, аналогичную мантиям императора и вдовствующей императрицы, подбитую и окаймленную горностаем.

Увенчанные коронами и облаченные в мантия, их Величества восседают на тронах, в то время как протодиакон громким, зычным голосом зачитывает длинный перечень звучных наследственных титулов, по праву принадлежащих Императору и Самодержцу Всероссийскому, а хор распевает молитву, призывающую долгие лета и благополучие — «Многая лета! Многая лета! Многая лета!» — высокому и могущественному обладателю вышеупомянутых титулов. И теперь начинается месса, отправляемая с пышностью и великолепием, какие доводится лицезреть лишь раз или два за поколение. Шестьдесят великолепно облаченных духовных лиц высших иерархических чинов выполняют свои различные обязанности с подобающей торжественностью и умилением; однако пышно расшитые ризы и великолепие обряда быстро отходят на второй план перед лицом изысканной, умиротворяющей музыки, когда глубокие басовые ноты взрослых певцов на заднем плане — тщательно отобранных для этого случая со всех концов империи — звучат мощно, как орган, и чудесным образом сливаются с чистыми, мягкими, нежными голосами мальчиков-хористов в красных стихарях перед иконостасом. Вслушиваясь в происходящее с глубоким волнением, я невольно вспоминаю картины ангельских хоров работы Фра Анджелико и не могу отделаться от мысли, что благочестивый старый флорентиец, душа которого была настроена на все священное и прекрасное, должно быть, слышал в воображении именно такую музыку. Впечатление настолько сильно, что последующие детали долгого обряда, включая помазание святым миром, не запечатлеваются в моей памяти. Один эпизод, однако, остается в ней; и случись он в более раннюю и суеверную эпоху, его бы несомненно занесли в летописи как многозначительное знамение. Когда император уже собирался сходить с возвышения, должным образом коронованный и помазанный, дрожащий луч солнца пробивается сквозь одно из узких верхних окон и, пересекая полутемное здание, падает прямо на императорскую корону, на мгновение освещая огромную массу бриллиантов стократным блеском.

В подробном описании коронации, составленном мной по выходе из Кремля, я нахожу следующее: «Великолепная церемония подошла к концу, и теперь Николай II — коронованный император и помазанный самодержец Всероссийский. Да будут заботы империи легки для него! Это должно быть искренней молитвой каждого верного подданного и каждого чистосердечного доброжелателя, ибо из всех живущих на земле смертных он, пожалуй, тот, кому Провидение вверило величайшую власть и величайшую ответственность». Записывая эти слова, я не предвидел, сколь тяжелым бременем ляжет однажды на его плечи эта ответственность, когда империя подвергнется суровым испытаниям внешней войной и внутренними смутами.

Еще одно из этих старых московских воспоминаний — и с этим покончено. День или два спустя после коронации я видел Ходынское поле, огромную равнину на окраине Москвы, усеянную сотнями трупов! Прошлой ночью огромные толпы из города и окрестных мест собрались здесь, чтобы на рассвете получить по повелению царя небольшой памятный подарок в честь коронации — в виде пакета с металлической кружкой и кое-какой нехитрой снедью; и когда забрезжил день, в стремлении подобраться поближе к ряду ларьков, откуда должна была вестись раздача, около двух тысяч человек были затоптаны насмерть до состояния толпы. Это было зрелище более ужасное, чем поле боя, поскольку среди погибших оказалось великое множество женщин и детей, страшно изувеченных в давке. Воистину «зрелище, от которого содрогаешься, а не на которое смотришь»!

Возвращаясь к замечанию моего друга в Кремле в пасхальную ночь, замечу, что русские вообще и москвичи в особенности как квинтэссенция всего русского — народ поистине религиозный, но их благочестие порой находит такие формы выражения, которые несколько шокируют протестантское сознание. В качестве примера можно упомянуть домовые визиты Иверской мадонны. Эта знаменитая икона, по причинам, удовлетворительного объяснения которым мне никогда слышать не доводилось, пользуется у москвичей особым почитанием и занимает в общественном мнении положение, аналогичное божествам-покровителям древних языковых городов. Так, когда Наполеон собирался войти в город в 1812 году, простонародье с криками требовало от митрополита взять Мадонну и во главе вооруженных топорами людей выступить против полчищ неверных; а когда царь посещает Москву, он обычно едет прямо с вокзала к той небольшой часовне, где обитает икона — у одного из входов в Кремль, — и возносит там краткую молитву. Каждый православный русский, проходя мимо этой часовни, обнажает голову и крестится, и когда бы ни совершалось в ней богослужение, там всегда толпится немало молящихся. Однако некоторые из богатых жителей не довольствуются отправлением религиозных обрядов перед иконой на публике. Им нравится принимать ее время у себя дома, и церковные власти считают уместным потакать этой странной причуде. Соответственно, каждое утро можно видеть, как Иверскую мадонну возят по городу из одного дома в другой в карете-четверке! Эту карету легко узнать не по особенностям конструкции, ибо она представляет собой обычный закрытый экипаж, какие сдаются внаем в каретных рядах, а по тому факту, что кучер правит с непокрытой головой, а все прохожие на улице обнажают головы и осеняют себя крестным знамением по мере ее проезда. По прибытии в дом, куда ее пригласили, икону проносят по всем комнатам, а в главной из них перед ней отправляют короткое богослужение. Когда ее вносят или уносят, прислуга-женщины порой опускаются на колени прямо на пол, чтобы икону пронесли над ними. Во время отсутствия иконы в часовне ее заменяют списком, неотличимым от оригинала, благодаря чему молитвы верующих и приток денежных пожертвований не прерываются. Эти пожертвования вкупе со sommes, выплачиваемыми за домовые визиты, составляют значительную ежегодную сумму и идут — если верить дошедшим до меня сведениям — на пополнение доходов митрополита.

Одной поездки или прогулки по Москве достаточно, чтобы убедить путешественника, даже если он ничего не знает о русской истории, в том, что город этот не является — подобно своему современному сопернику на Неве — искусственным творением дальновидного, своенравного самодержца, но представляет собой скорее естественный плод, который разрастался исподволь и видоизменялся в соответствии с постоянно меняющимися нуждами населения. Немногие улицы были европеизированы — во всем, кроме мостовых, которые повсюду отвратительно азиатские, — дабы угодить вкусам тех, кто приобщился к европейской культуре, но подавляющее большинство их по-прежнему сохраняет немало от своего старинного характера и первозданной нерегулярности. Стоит нам свернуть с главных магистралей, как мы обнаруживаем одноэтажные дома — некоторые до сих пор деревянные, — которые будто целиком перенесли из деревни, со двором, садом, конюшнями и прочими надворными постройками. Все это, вне сомнения, несколько сжато, ибо земля здесь имеет определенную ценность, но характер построек ничуть не меняется, и нам трудно поверить, что мы находимся не на окраине, а вблизи центра крупного города. Там нет ничего, что можно было бы хоть с натяжкой назвать уличной архитектурой. Хотя налицо несомненные свидетельства того, что улицы прокладывались по заранее составленному плану, многие из них явно демонстрируют: в младенчестве у них был собственный своенравный характер, и они виляли вправо или влево без всяких топографических оснований. Дома также демонстрируют изрядную индивидуальность характера, поскольку в ходе строительства они очевидным образом не обращали никакого внимания на соседей. Отсюда отсутствие правильно выстроенных террас, полукружий или площадей. Правда, имеется двойное кольцо бульваров, но фланкирующие их здания лишены той регулярности, которую мы обычно связываем с этим понятием. Ветхие строения, которые в западноевропейских городах прятались бы в каком-нибудь узком переулке или трущобе, здесь невозмутимо красуются средь бела дня бок о бок с дворцовыми резиденциями, нисколько не сознавая всю неуместность своего положения — точно так же, как простодушный мужик в своем дурно пахнущем тулупе может стоять посреди толпы хорошо одетых людей, ни капли не смущаясь и не чувствуя себя неловко.

Впрочем, вся эта разноголосица стремительно исчезает. Москва превратилась в центр обширной железнодорожной сети, а также в торгово-промышленную столицу Империи. Ее стремительно растущее население уже почти достигло миллиона жителей*. Стоимость земли и недвижимости удваивается и утраивается, а строительные спекуляции при содействии кредитных институтов различного рода ведутся с лихорадочной быстротой. Людям старой закалки остается лишь сетовать на то, что мир перевернулся с ног на голову, и ностальгировать по старым временам традиционной дремоты и уютной рутины! Те добрые старые времена миновали безвозвратно. Древняя столица, долгое время гордившаяся своими прошлыми историческими ассоциациями, теперь гордится нынешним коммерческим процветанием и с уверенностью смотрит в будущее. Даже славянофилы, эти упрямые поборники ультрамосковского духа, изменились вместе со временем и опустились до уровня обыденной прозаической жизни. Эти люди, некогда тратившие годы на то, чтобы определить место Москвы в прошлом и будущем истории человечества, — к чести их будь сказано — в последние дни стали гласными городской думы и посвятили массу времени разработке путей и способов улучшения канализации и замощения улиц! Но я забегаю вперед самым непростительным образом. Сперва я должен рассказать читателю, кем были эти славянофилы и почему они стремились исправить общепринятые представления о всемирной истории.

* Согласно переписи 1897 года, оно составляло 988 610 человек.

Читатель, возможно, слышал о славянофилах как о фанатиках, которые около полувека назад щеголяли в том, что почитали за древнерусский костюм, носили бороды вопреки знаменитому указу Петра Великого и недвусмысленному желанию Николая насчет бритья, превозносили московское варварство и торжественно «объявили войну» европейской цивилизации и просвещению. Посещавшие Москву заезжие туристы считали их едва ли не главными здешними диковинками и обычно описывали в не самых лестных тонах. В начале Крымской войны они числились среди тех крайних шовинистов, которые настаивали на необходимости водрузить греческий крест над оскверненным куполом собора Святой Софии в Константинополе и надеялись увидеть императора провозглашенным «панславянским царем»; а после окончания войны их неоднократно обвиняли в выдумывании турецких зверств, разжигании недовольства среди славянских подданных султана и тайных кознях с целью свержения Османской империи. Все это было мне известно еще до поездки в Россию, и потому я окружил славянофилов ореолом романтики. Вскоре после прибытия в Санкт-Петербург я узнал нечто новое, что усилило мой интерес к ним: они, как мне сказали, посеяли великую тревогу в высших правительственных кругах, подав императору петицию о возрождении некоего древнего института под названием Земские соборы, который можно было бы приспособить под нужды парламента! Это бросало на них совершенно новый свет: под личиной археологических консерваторов они явно целили в важные либеральные реформы.

Будучи иностранцем и еретиком, я ожидал весьма холодного и сдержанного приема со стороны этих бескомпромиссных поборников русской национальной принадлежности и православной веры; однако в этом отношении меня постигло приятное разочарование. Все они приняли меня самым любезным и дружелюбным образом, и я вскоре обнаружил, что мои предвзятые представления о них были очень далеки от истины. Вместо диких фанатиков я встретил тихих, чрезвычайно умных, высокообразованных дворян, свободно и изящно говоривших на иностранных языках и глубоко проникнутых той западной культурой, которую они, как принято было считать, презирали. И это первое впечатление нашло полное подтверждение в моем последующем опыте на протяжении нескольких лет дружеского общения. Они неизменно проявляли себя людьми с серьезным характером и твердыми убеждениями, но никогда не говорили и не делали ничего такого, что могло бы оправдать именование их фанатиками. Подобно всем философам-теоретикам, они часто позволяли своей логике застилать для них факты, однако их рассуждения выглядели весьма правдоподобно — настолько правдоподобно, что, будь я русским, они почти убедили бы меня стать славянофилом, по крайней мере на то время, пока они со мной беседовали.

Чтобы понять их учение, необходимо иметь представление о его происхождении и развитии.

Истоки славянофильских настроений, которые не следует смешивать со славянофильским учением, надлежит искать во второй половине XVII века, когда московские цари проводили нововведения в Церкви и государстве. Эти новшества вызвали глубокое недовольство в народных массах. Значительная часть низших классов, как я рассказывал в предыдущей главе, нашла убежище в старообрядчестве или сектантстве и воображала, будто царь Пётр, присвоивший себе еретический титул «императора», является воплощением Злого начала. Дворяне зашли не столь далеко. Они остались членами официальной Церкви и ограничились намеками на то, что Пётр — сын не сатаны, а немецкого хирурга, каковое происхождение по тогдашним понятиям казалось несколько менее предосудительным; однако большинство из них крайне враждебно отнеслось к переменам и горько жаловалось на новые тяготы, которые те за собой повлекли. При непосредственных преемниках Петра, когда не только принципы управления, но и многие управленцы оказались немцами, эта враждебность значительно возросла.

Пока нововведения проявлялись лишь в официальной деятельности правительства, патриотически-консервативным силам приходилось хранить молчание; но когда иностранное влияние распространилось на общественную жизнь придворной аристократии, оппозиция стала находить литературное выражение. Во времена Екатерины II, когда галломания в придворных кругах достигала наивысшей точки, комедии и сатирические журналы высмеивали тех, кто, «ослепленный какими-то внешними блестящими дарованиями чужеземцев, не только предпочитает чужие страны своему отечеству, но даже презирает соотечественников и думает, что русский должен заимствовать всё — даже личный характер. Словно природа, распределившая всё с такою мудростью и даровавшая всем краям те дары и нравы, которые соответствуют климату, оказалась столь несправедливой, что отказала русским в собственном характере! Словно она обрекла их скитаться по всем краям и по частям заимствовать различные обычаи разных народов, чтобы составить из этой смеси новый характер, не подобающий ни единой нации!» Можно было бы процитировать множество подобных пассажей, направленных против «обезьянничанья» и «попугайничанья» тех, кто неразборчиво перенимал иностранные манеры и обычаи — тех, кто

«Изъездили всю Европу кругом И собрали все пороки повсюду».

Порой употреблявшиеся выражения и метафоры отличались большей силой, чем изысканностью. Так, один сатирический журнал рассказывает забавную историю о неких маленьких русских поросятах, которые отправились в чужие края просвещать свой разум, а вернулись на родину полновозрастными боровами. Национальное чувство уязвляло то, что русских могли называть «умными обезьянами, питающимися чужим умом», и многие писатели, уязвленные подобными упреками, впадали в противоположную крайность, находя невиданные достоинства в русском уме и характере и громогласно охаивая всё иностранное, чтобы на этом контрасте ярче высветить мнимые совершенства. Даже признавая, что их страна не столь продвинута в цивилизации, как некоторые другие нации, они утешались этим фактом и в качестве оправдания изобретали изощренную теорию, впоследствии развитую славянофилами. «Народы Запада, — говорили они, — начали жить раньше нас и потому ушли дальше нас; но у нас нет причин завидовать им, ибо мы можем извлечь пользу из их ошибок и избежать тех глубоких недугов, от которых они страдают. Тот, кто только что родился, счастливее умирающего».

Таким образом, мы видим, что патриотическая реакция против внедрения иноземных институтов и чрезмерного восхищения чужой культурой существовала в России уже более века назад. Однако она не принимала форму философской теории вплоть до гораздо более позднего периода, когда аналогичное движение происходило в различных странах Западной Европы.

После крушения великой наполеоновской империи реакция против космополитизма охватила Европу, словно эпидемия, и повсюду распространился романтический энтузиазм по поводу национальной принадлежности. Слепой, восторженный патриотизм сделался модным чувством той эпохи. Каждая нация принялась самодовольно любоваться собой, восхвалять собственный характер и достижения, идеализировать свое историческое и мифическое прошлое. Национальные особенности, «местный колорит», древние обычаи, традиционные суеверия — словно по мановению волшебства всё, что нация считала своим сугубо и исключительно достоянием, вызывало теперь такой же восторг, какой прежде возбуждали космополитические концепции, основанные на естественном праве. Это движение принесло как хорошие, так и дурные плоды. Умы серьезного склада оно привело к глубокому и добросовестному изучению истории, национальной литературы, народной мифологии и тому подобного; легкомысленным же и воспламенимым натурам оно породило лишь поток патриотического пыла и риторического преувеличения. Славянофилы являлись русскими представителями этой националистической реакции и явили в себе как ее серьезные, так и легкомысленные черты.

Одним из важнейших плодов этого движения в Германии стала гегелевская теория всемирной истории. Согласно взглядам Гегеля, общепринятым среди тех, кто занимался философскими вопросами, всемирная история определялась как «прогресс в сознании свободы» (Fortschritt im Bewusstsein der Freiheit). В каждый период мировой истории, как объяснялось, какой-то один народ или раса получали высокую миссию позволить Абсолютному Разузу, или Мировому духу (Weltgeist), выразить себя в объективном бытии, в то время как прочие народы и расы не имели на тот момент никакого метафизического оправдания своего существования и никакой иной высшей обязанности, кроме рабского подражания облагодетельствованному сопернику, в коем Мировой дух на данный момент изволил воплотиться. Это воплощение совершилось сперва в Восточных монархиях, затем в Греции, следом в Риме и, наконец, в германской расе; и всеобщей предпосылкой, если не открытым утверждением, было то, что данное мистическое переселение душ (метемпсихоз) Абсолюта теперь завершилось. Цикл бытия замкнулся. В германских народах Мировой дух обрел свое высшее и окончательное выражение.

Русские в массе своей ничего не ведали о немецкой философии и потому никоим образом не подпали под влияние этих идей, однако в Москве существовала небольшая группа молодых людей, с увлечением изучавших немецкую литературу и метафизику, и взгляды Гегеля сильно их потрясли. Со времен блестящего царствования Екатерины II, победившей турков и мечтавшей о возрождении Византийской империи, а особенно со времени памятных событий 1812–1815 годов, когда Александр I предстал освободителем порабощенной Европы и арбитром ее судеб, русские были твердо убеждены, что их стране суждено сыграть важнейшую роль в человеческой истории. Великий русский историк Карамзин уже заявлял, что отныне Клио должна умолкнуть или отвести России выдающееся место в истории народов. Теперь же, согласно гегелевской теории, весь славянский род оставался за бортом — без высокой миссии, без новых истин, подлежащих оглашению, и, по сути, не имея лучшего занятия, нежели подражание немцам.

Патриотические философы Москвы, разумеется, не могли принять эту точку зрения. Принимая фундаментальные принципы, они объявили теорию неполной. Неполнота заключалась в допущении, будто человечество уже вступило в завершающие стадии своего развития. Тевтонские народы на данный момент, возможно, и являлись лидерами в шествии цивилизации, но не было никаких оснований полагать, что они всегда сохранят это привилегированное положение. Напротив, уже имелись симптомы того, что их господство подходит к концу. «Западная Европа, — говорилось тогда, — представляет собой странное, печальное зрелище. Мнение борется с мнением, власть с властью, трон с троном. Наука, Искусство и Религия, три главных двигателя общественной жизни, утратили свою силу. Мы осмеливаемся сделать утверждение, которое многим сейчас может показаться странным, но которое через несколько лет станет слишком уж очевидным: Западная Европа находится на прямой дороге к гибели! Мы же, русские, напротив, молоды и свежи и не принимали участия в преступлениях Европы. Нам предстоит исполнить великую миссию. Наше имя уже вписано в скрижали побед, а теперь нам предстоит вписать наш дух в историю человеческого ума. Высший род победы — победа Науки, Искусства и Веры — ожидает нас на руинах рушащейся Европы!»*

* Эти слова написаны князем Одоевским.

Данный вывод подкреплялся аргументами, почерпнутыми из истории — или, по крайней мере, из того, что за нее почиталось. Европейский мир изображался состоящим из двух полушарий: Восточного, или Греко-славянского, с одной стороны, и Западного, или Римо-католического и Протестантского, с другой. Эти два полушария, утверждалось, разнятся между собой множеством фундаментальных черт. В обоих христианство изначально служило основой цивилизации, но на Западе оно исказилось и задало ложное направление интеллектуальному развитию. Поставив логический разум ученых выше совести всей Церкви, католицизм породил протестантизм, который провозгласил право свободного суждения и, следовательно, распался на бесчисленные секты. Взращенный таким образом сухой, логический дух породил чисто умозрительную, одностороннюю философию, которая неминуемо должна завершиться чистым скептицизмом, ослепляя людей в отношении тех великих истин, что лежат выше сферы рассуждений и логики. Греко-славянский же мир, напротив, приняв христианство не от Рима, а от Византии, обрел чистое православие и истинное просвещение, избавившись тем самым как от папской тирании, так и от протестантского вольнодумства. Благодаря этому восточные христиане бережно сохранили не только древние догматы, но и древний дух христианства — тот дух благочестивого смирения, кротости и братолюбия, которому Христос учил словом и примером. Если у них до сих пор нет философии, они создадут ее, и она далеко превзойдет все предыдущие системы; ибо в творениях отцов греческой церкви содержатся зачатки более широкой, глубокой и истинной философии, чем сухой, скудный рационализм Запада, — философии, основанной не на одной лишь логической способности, а на более широком фундаменте человеческой природы в целом.

Фундаментальные особенности греко-славянского мира — так гласит славянофильское учение — проявились в истории России. Во всем западном христианстве принцип индивидуального суждения и безрассудного личного эгоизма исчерпали общественные силы и привели общество на край неизлечимой анархии и неизбежного распада, тогда как социальная и политическая история России протекала гармонично и мирно. Она не знает борьбы между различными общественными классами и столкновений между Церковью и государством. Все факторы действовали в унисон, и развитие направлялось духом чистого православия. Но в этой гармоничной картине есть одно крупное, уродливое черное пятно — Пётр, ложно именуемый «Великим», и его так называемые реформы. Вместо того чтобы следовать мудрой политике своих предков, Пётр отверг национальные традиции и начала и применил к своей стране, принадлежавшей к восточному миру, принципы западной цивилизации. Его реформы, задуманные в чужеродном духе и разработанные людьми, не обладавшими национальными инстинктами, были навязаны нации против ее воли, и результат оказался именно тем, какого следовало ожидать. «Широкая славянская натура» не могла управляться институтами, которые были изобретены узколобыми, педантичными немецкими чиновниками, и, подобно еще одному Самсону, она обрушила здание, в которое чужеземные законодатели пытались ее заточить. Попытка внедрения иностранной культуры имела еще более пагубный эффект. Высшие классы, очарованные и ослепленные блеском и сиянием западной науки, импульсивно бросились на новообретенные сокровища и тем самым обрекли себя на моральное рабство и интеллектуальное бесплодие. К счастью — и в этом заключался один из основополагающих принципов славянофильского учения, — заимствованная цивилизация вовсе не затронула простой народ. Через все перемены, выпавшие на долю администрации и дворянства, крестьянство религиозно сохранило в своих сердцах «живое завещание старины», самую суть русской народности, «чистый ключ, бьющий живой водой, сокрытый и неведомый, но мощный».* Восстановить это утраченное наследие путем изучения характера, обычаев и установлений крестьянства, вернуть образованные сословия на сбитый ими путь и восстановить то интеллектуальное и нравственное единство, которое было нарушено иноземными заимствованиями, — такова была задача, которую ставили перед собой славянофилы.

* Это была одна из излюбленных тем Хомякова, славянофильского поэта и богослова.

Глубоко проникнутые тем романтическим духом, который искажал всю интеллектуальную деятельность того времени, славянофилы нередко предавались дичайшим преувеличениям, охаивая всё иноземное и восхваляя всё русское. Пребывая в таком настроении, они видели в истории Запада лишь насилие, рабство и эгоизм, а в истории собственной страны — волю, свободу и мир. Тот факт, что в России отсутствовали свободные политические институты, преподносился как драгоценный плод того духа христианского смирения и самопожертвования, который ставит русского на неизмеримую высоту над гордым, эгоистичным европейцем; а поскольку в России имелось мало удобств и комфорта повседневной жизни, Запад обвинялся в том, что он сделал комфорт своим богом! Впрочем, нам нет нужды задерживаться на этих пустяках, которые лишь снискали их авторам репутацию невежественных, узколобых людей, проникнутых ненавистью к просвещению и желающих вернуть свою страну к первобытному варварству. То, что славянофилы действительно осуждали — по крайней мере в минуты душевного спокойствия, — была не европейская культура как таковая, а некритичное, слепое ее заимствование соотечественниками. Их тирады против чужеземной культуры кажутся вполне извинительными, если вспомнить, что многие представители высших русских кругов умели говорить и писать по-французски правильнее, чем на родном языке, и что даже великий национальный поэт Пушкин не стыдился признаваться — что было неправдой и простой позой, — будто «язык Европы» знаком ему лучше материнского!

Славянофильское учение, хотя и наделало много шума на свете, никогда не находило большого числа приверженцев. Санкт-Петербургское общество смотрело на него как на одну из тех безобидных провинциальных эксцентричностей, какие неизменно водятся в Москве. В современной столице с ее иноземным именем, с ее улицами и площадями по европейскому образцу, с ее дворцами и церквами в стиле ренессанса и страстной любовью ко всему французскому любая попытка воскресить старые боярские времена выглядела бы преувеличенно нелепой. Воистину, неприязнь к Санкт-Петербургу и к «петербургскому периоду русской истории» составляет одну из характерных черт подлинного славянофильства. В Москве это учение нашло более подходящую почву. Там древние храмы с гробницами великих князей и святых мучеников, дворец, где жили московские цари, Кремль, дававший отпор — пусть и не всегда успешный — нападкам свирепых татар и еретических поляков, почтенные иконы, не раз спасавшие народ от опасности, каменное возвышение, с которого по торжественным случаям царь и патриарх обращались к собравшейся толпе, — эти и сотня других освященных предание памятников сохранили в народной памяти смутное воспоминание о старине и по сей день способны пробуждать антикварный патриотизм.

Да и сами жители сохранили нечто от старого московского нрава. В то время как сменяющие друг друга монархи стремились превратить страну в прогрессивную европейскую империю, Москва оставалась очагом пассивного консерватизма и прибежищем недовольных, особенно разочарованных искателей имперской милости. Оставленная современными императорами, она может гордиться своими древними царями. Но даже москвичи не были готовы принять славянофильское учение в той крайней форме, какую оно приобрело, и немало смущались эксцентричностью тех, кто его исповедовал. Простые, здравомыслящие люди, как бы они ни гордились тем, что являются гражданами древней столицы, и как бы ни любили пошутить за счет Санкт-Петербурга, не могли понять маленькую клику энтузиастов, которые не искали ни чинов, ни орденов, пренебрегали многими условностями высшего общества, к которому принадлежали по рождению и воспитанию, любили брататься с простым народом и время от времени облачались в национальный костюм, отброшенный дворянством со времен Петра Великого.

Таким образом, славянофилы оставались лишь небольшим литературным кружком, насчитывавшим, пожалуй, не более дюжины членов, однако их влияние несопоставимо превосходило их численность. Они успешно проповедовали ту мысль, что историческое развитие России было своеобразным, что ее нынешнее общественное и политическое устройство радикально отличается от такового в странах Западной Европы и что, следовательно, социально-политические недуги, от которых она страдает, не лечатся теми средствами, которые оказались действенными во Франции и Германии. Эти истины, кажущиеся ныне банальными, прежде вовсе не признавались всеобщим образом, и славянофилы заслуживают признания за то, что обратили на них внимание. Помимо этого, они помогли пробудить в высших сословиях живое сочувствие к бедному, угнетенному и презренному крестьянству. Пока был жив император Николай, им приходилось ограничиваться сугубо литературной деятельностью; но во время великих реформ, начатых его преемником Александром II, они вышли на арену практической политики и сыграли полезнейшую и почетнейшую роль в деле освобождения крестьян. В новом общественном самоуправлении — земстве и новых городских учреждениях — они также трудились энергично и с большой пользой. Обо всем этом мне еще представится случай подробнее рассказать в следующих главах.

Но как же их панславистские чаяния? В силу своей теории они были обязаны уделять внимание славянскому миру в целом, но оставались скорее русскими, чем славянами, и скорее москвичами, чем русскими. Панславистский элемент занимал по этой причине второстепенное место в славянофильской доктрине. Хотя они многое сделали для стимулирования народных симпатий к южным славянам и всегда лелеяли надежду, что сербы, болгары и родственные славянские народности однажды сбросят иго немца и турка, они никогда не выдвигали никаких детальных проектов решения Восточного вопроса. Насколько мне удавалось понять из их бесед, они, судя по всему, благоволили идее великой славянской конфедерации, где гегемония, разумеется, принадлежала бы России. В обычные времена единственные шаги, предпринимаемые ими для претворения этой идеи в жизнь, заключались в сборе средств на школы и церкви среди славянского населения Австрии и Турции, а также в обучении молодых болгар в России. Во время критского восстания они горячо сочувствовали повстанцам как единоверцам, но впоследствии — особенно в период кризиса Восточного вопроса, завершившегося Сан-Стефанским договором и Берлинским конгрессом (1878), — их эллинские симпатии охладели, поскольку греки показали, что имеют политические чаяния, несовместимые с планами России, и что в борьбе за наследство «больного человека» они окажутся скорее соперниками, нежели союзниками славян.