«Россия: Очерки и наблюдения»

Если русские священники и сделали немного для продвижения народного образования, то они по крайней мере никогда не выступали против него намеренно. В отличие от своих римско-католических собратьев, они не считают, что «мало знаний — это опасная вещь», и не боятся, что вера может пострадать от учености. Действительно, примечателен тот факт, что Русская Церковь смотрит с глубоким равнодушием на те различные интеллектуальные движения, которые вызывают серьезную тревогу у многих думающих христиан в Западной Европе. Она считает религию чем-то настолько обособленным, что ее приверженцы не ощущают необходимости приводить свои богословские убеждения в логическую гармонию с научными представлениями. Человек может оставаться хорошим православным христианином еще долго после того, как усвоит научные взгляды, несовместимые с восточным православием или, во всяком случае, с догматическим христианством любого толка. На исповеди священник никогда не пытается выпытать еретические мнения; и я не припомню в русской истории ни одного случая, чтобы человека сожгли на костре по требованию церковных властей за его научные взгляды, как это столь часто случалось в римско-католическом мире. Такая терпимость проистекает отчасти, вне сомнения, из того факта, что Восточная Церковь в целом и Русская Церковь в частности веками пребывали в некоем интеллектуальном оцепенении. Даже такой ревностный православный христианин, как покойный Иван Аксаков, замечал это отсутствие здоровой жизнеспособности и не колеблясь заявлял о своем убеждении, что «ни русский, ни славянский мир не возродятся… до тех пор, пока Церковь пребывает в такой мертвенности, которая не есть дело случая, а законный плод какого-то органического изъяна».*

* Соловьев. Очерки из истории русской литературы XIX века. СПб., 1903, с. 269.

Хотя неудовлетворительное положение белого духовенства в целом осознается образованными классами, лишь очень немногие утруждают себя серьезными раздумьями о том, как его можно улучшить. В годы реформаторского энтузиазма, бушевавшего какое-то время после Крымской войны, церковные дела были полностью упущены из виду. Многие реформаторы того времени были настолько «прогрессивными», что религия во всех ее проявлениях казалась им старомодным суеверием, которое скорее сдерживает, чем ускоряет социальный прогресс, и которому, следовательно, следует позволить угаснуть как можно спокойнее; в то время как люди с более умеренными взглядами находили, что у них и без того хватает забот с освобождением крестьян и реформированием продажной гражданской и судебной администрации. В последующий период реакции, достигший кульминации в царствование покойного императора Александра III, церковным вопросам уделялось гораздо больше внимания, и в официальных кругах начали осознавать, что для сельского духовенства необходимо что-то предпринять в плане улучшения его материального положения ради усиления его морального авторитета. С этой целью обер-прокурор Святейшего Синода г-н Победоносцев побудил правительство в 1893 году выделить государственное пособие в размере около 6 500 000 рублей с ежегодным его увеличением, однако сумма эта оказалась крайне недостаточной, а значительная ее часть была направлена на цели политической пропаганды в форме содержания священников греко-российского обряда в тех районах, где население было протестантским или римско-католическим. В результате из 35 865 приходов, имевшихся в России, лишь 18 936, то есть чуть более половины, смогли воспользоваться этим пособием. В оптимистичном полугофициальном заявлении, опубликованном еще в 1896 году, признается, что «средства на содержание сельского духовенства и поныне должны быть признаны недостаточными и не имеющими прочности, что ставит священников в зависимость от прихожан и тем самым препятствует утверждению необходимого нравственного авторитета духовного отца над своей паствой».

В некоторых местах нужды Церкви обеспечиваются добровольными церковно-приходскими попечительствами, которые ежегодно собирают определенную сумму денег, и то, как они ее распределяют, весьма характерно для русского народа, питающего глубокое благоговение к Церкви и ее обрядам, но проявляющего крайне мало внимания к людям, служащим у алтаря. В 14 564 приходах, где имелись такие попечительства, было собрано не менее 2 500 000 рублей, однако из этой суммы 2 000 000 ушло на содержание и украшение храмов и лишь 174 000 было направлено на личные нужды духовенства. Согласно полугофициальному документу, из которого взяты эти цифры, общая численность русского белого духовенства в 1893 году составляла 99 391 человек, из коих 42 513 были священниками, 12 953 — диаконами и 43 925 — псаломщиками.

Во время более поздних наблюдений среди приходского духовенства я заметил предвестники важных перемен. Это можно проиллюстрировать записью в моем дневнике, сделанной в селе одной из южных губерний под датой 30 сентября 1903 года:

«Я познакомился здесь с двумя прекрасными представителями приходского духовенства, оба отличные люди по-своему, но весьма непохожие друг на друга. Старший из них, отец Дмитрий, принадлежит к старому поколению, он человек простой, практичный, добросовестно выполняющий свои обязанности по мере своего разумения, но без энтузиазма. Его интеллектуальные запросы весьма ограничены, и он уделяет основное внимание практическим делам повседневной жизни, которыми руководит весьма успешно. Он не притесняет прихожан чрезмерно, но считает, что трудящийся достоин пропитания, и настаивает на том, чтобы его паства обеспечивала его нужды по силам. В то же время он ведет собственное хозяйство и лично вникает во все детали земледельческих работ. Он близко знаком с состоянием и делами каждого члена своей паствы и, в общем и целом, поскольку он никогда ничего и никого не идеализировал, мнение о них у него не слишком высокое».

«Младший священник, отец Александр, иного склада, и это различие заметно даже по его внешности. В нем чувствуется некая утонченность и деликатность, хотя одежда и домашняя обстановка у него самые простые, и в его манере нет ни тени аффектации. Его язык менее архаичен и живописен. Он использует меньше библейских и полуславянских выражений — я имею в виду обороты, принадлежащие к устаревшему языку церковной службы, а не к современной речи, — и реже прибегает к арсеналу емких народных поговорок, которые составляют столь характерную черту крестьянства. Когда я расспрашиваю его о нынешнем положении крестьян, его рассказ по существу не отличается от рассказов его старшего коллеги, однако он не осуждает их грехи столь суровыми словами. Он оплакивает их недостатки в евангельском духе и питает, судя по всему, надежды на их будущее преуспевание. Открыто признавая царящее среди них равнодушие, он надеется возродить их интерес к церковной жизни и задумывается о создании некоего церковного комитета для ведения хозяйственных дел деревенского храма и дел милосердия, хотя рассчитывает повлиять скорее на молодое поколение, нежели на старшее».

«Его интерес к прихожанам не ограничивается их духовным благополучием, но распространяется и на материальное. Недавно в селе было основано общество взаимного кредита, и он использует свое влияние, чтобы побудить крестьян пользоваться предоставляемыми им выгодами — как тем, кто нуждается в небольшой наличной сумме, так и тем, кто мог бы инвестировать свои сбережения, вместо того чтобы прятать их в старый чулок или зарывать в глиняном горшке. Предложение создать местное сельскохозяйственное общество также встречает его поддержку».

Если число приходских священников такого типа будет расти, духовенство вполне сможет обрести большое моральное влияние на простой народ.

ГЛАВА V

МЕДИЦИНСКАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ

Неожиданная болезнь — Сельский врач — Сибирская язва — Мои занятия — Русские историки — Русский подражатель Диккенса — Бывший дворовый человек — Медицина и колдовство — Пережиток язычества — Доверчивость крестьянства — Нелепые слухи — Таинственный визит святой Варвары — Холера на пароходе — Больницы — Психиатрические больницы — Среди умалишенных.

Перечисляя то, что необходимо для путешествий по малодоступным уголкам России, я забыл упомянуть об одном важном условии: путешественник должен всегда обладать крепким здоровьем, а в случае болезни быть готовым обойтись без помощи регулярной медицинской помощи. В этом я убедился на собственном опыте во время пребывания в Ивановке.

Человек, привыкший всегда чувствовать себя здоровым и потому имеющий основания полагать, что он избавлен от обычных бед, присущих человеку, естественным образом чувствует себя обиженным — так, будто кто-то нанес ему незаслуженную обиду, — когда он внезапно заболевает. Сначала он отказывается верить в этот факт и по возможности не обращает внимания на неприятные симптомы.

Именно в таком душевном состоянии я пребывал, когда меня разбудили ранним утром странные симптомы, которых я никогда прежде не испытывал. Не желая признаваться себе в возможности болезни, я встал и попытался одеться как обычно, но очень скоро обнаружил, что не могу стоять. Отрицать очевидное было невозможно: мало того, что я был болен, недуг, каким бы он ни был, превосходил мои способности к диагностике; а когда симптомы неуклонно нарастали в течение всего дня и следующей ночи, мне пришлось принять унизительное решение обратиться за медицинской помощью. На мои расспросы о том, есть ли поблизость доктор, старый слуга ответил: «Доктора-то особого нет, но в селе имеется фельдшер».

«А кто такой фельдшер?»

«Фельдшер — это… это фельдшер».

«Это я прекрасно понимаю, но мне хотелось бы знать, что вы вкладываете в это слово. Что представляет собой этот фельдшер?»

«Старый солдат, который раны перевязывает да лекарства дает».

Это определение не расположило меня в пользу таинственной персоны, но поскольку ничего лучшего не нашлось, я велел за ним сходить, несмотря на яростное сопротивление старого слуги, который явно не доверял фельдшерам.

Минут через тридцать вошел высокий, широкоплечий мужчина и замер навытяжку посреди комнаты в позе, которая на военном языке обозначает слово «Смирно». Гладко выбритый подбородок, длинные усы и коротко остриженные волосы подтверждали одну часть определения старого слуги: перед ним несомненно стоял старый солдат.

«Вы фельдшер», — сказал я, используя слово, которое недавно пополнило мой лексикон.

«Точно так, ваше благородие!» Эти слова, обычная форма утверждения, употребляемая солдатами в разговоре с офицерами, были произнесены громким, металлическим, монотонным тоном, словно говорящий был автоматом, беседующим с собратом-автоматом на расстоянии двадцати шагов. Как только слова отзвучали, рот машины судорожно захлопнулся, а голова, на мгновение повернутая в мою сторону, рывком вернулась в прежнее положение, будто получила команду «Прямо!»

«Тогда садитесь сюда, пожалуйста, и я расскажу вам о своем недуге». При этом фигура сделала три шага вперед, круто повернулась через левое плечо (в оригинале right-about, но по-русски строевой поворот кругом делается через левое, хотя здесь лучше перевести точнее — кругом) и опустилась на краешек стула, сохраняя позу «Смирно», насколько это позволяло сидячее положение. Когда симптомы были тщательно описаны, он нахмурился и после некоторого раздумья заметил: «Могу дать вам дозу…» Далее последовало длинное слово, которого я не понял.

«Я не хочу, чтобы вы давали мне что-либо, пока я не пойму, в чем дело. Хотя я сам немного врач, я понятия не имею, что это такое, и, прошу прощения, полагаю, что вы находитесь в таком же положении». Заметив на его лице тень уязвленного профессионального достоинства, я добавил в качестве успокоительного: «Это, очевидно, нечто весьма специфическое, так что, если бы здесь присутствовал лучший врач страны, он, вероятно, был бы озадачен не меньше нас».

Успокоительное возымело желаемое действие. «Ну, барин, по правде говоря, — произнес он более человечным тоном, — я и сам точно не понимаю, что это такое».

«Вот именно; и потому, думаю, нам лучше предоставить исцеление природе и не вмешиваться в ее методы лечения».

«Пожалуй, так будет лучше».

«Безусловно. А теперь, раз уж мне приходится лежать здесь на спине и мне довольно одиноко, я бы хотел с вами побеседовать. Вы ведь никуда не спешите, надеюсь?»

«Нисколько. Мой помощник знает, где я нахожусь, и пришлет за мной, если понадоблюсь».

«Значит, у вас есть помощник?»

«О да, очень смышленый парень, два года отучившийся в фельдшерской школе и теперь приехавший сюда мне в помощь и для приобретения практического опыта. Это новый порядок. Сам я никогда в подобных заведениях не учился и всему набирался, когда служил в больнице. В мое время, кажется, таких школ и не было. Та школа, где учился мой помощник, открыта земством».

«Земство — это ведь новое местное управление, не так ли?»

«Точно так. И без помощника мне никак нельзя, — продолжал мой новый знакомый, постепенно теряя свою окостенелость и проявляя себя тем, кем он и был на самом деле, — добродушным, разговорчивым человеком. — Мне часто приходится ездить в другие села, да и сюда чуть ли не каждый день приходят крестьяне. Сначала у меня работы было мало, потому что народ думал, будто я чиновник и возьму с них втридорога за все, что дам; но теперь они знают, что платить не требуется, и валят валом. И все, что я им даю, — хоть порой я толком и не понимаю, в чем болезнь, — кажется, идет им на пользу. Я считаю, что вера помогает не меньше лекарств».

«В моей стране, — заметил я, — есть целая школа врачей, которые извлекают выгоду из этого принципа. Они дают своим пациентам два-чуть шариков величиной с булавочную головку или несколько капель безвкусной жидкости, и это порой творит чудеса».

«Для нас такая система не годится. Русский мужик не станет верить, если проглотит всего лишь что-нибудь в таком роде. Он верит только в то, что имеет отвратительный вкус и дается в больших количествах. Таково его представление о лекарстве; и он считает, что чем больше он примет снадобья, тем выше его шансы на выздоровление. Когда я хочу дать крестьянину несколько доз, я заставляю его приходить за каждой отдельно, потому что знаю: иначе он, оказавшись вне поля зрения, наверняка проглотит все разом. Но серьезных болезней здесь немного — не то что бывало на Шексне. Вы бывали на Шексне?»

«Пока нет, но собираюсь туда съездить». Шексна — это река, впадающая в Волгу и составляющая часть великой водной системы, соединяющей Волгу с Невой.

«Когда поедете туда, увидите массу болезней. Если лето выдастся жарким и барж идет много, обязательно что-нибудь вспыхнет — тиф, или черная оспа, или сибирская язва, или еще какая напасть. Эта сибирская язва — штука любопытная. Берется ли она действительно из Сибири, одному Богу известно. Как только она начинается, лошади дохнут десятками, а порой заболевают и люди, хотя вообще-то это не человеческая болезнь. Говорят, мухи переносят заразу от мертвых лошадей на людей. Признак ее — штука вроде нарыва с темным ободком. Если вовремя его вскрыть, человек может поправиться, а если нет — умирает. Бывает иногда и холера».

«Какая прелестная страна, — подумал я про себя, — для молодого врача, желающего сделать открытия в науке болезней!»

Каталог недугов, населявших этот благодатный край, по всей видимости, был еще не полон, но его прервало появление помощника с сообщением, что его начальство требуется в другом месте.

Эта первая беседа с фельдшером оставила в целом благоприятное впечатление. Медицинской помощи он мне не оказал, но помог приятно провести час и поделился кое-какими сведениями из тех, что мне требовались. Мои последующие беседы с ним были столь же приятны. По природе своей он был сообразительным, наблюдательным человеком, повидавшим виды на своем веку и умевшим живо описать увиденное. К сожалению, горизонтальное положение, к которому я был приговорен, не позволяло мне вовремя записывать то интересное, что он мне рассказывал. Его визиты, наряду с визитами Карла Карловича и священника, который любезно проводил со мной большую часть времени, помогли мне скоротать немало часов, которые в противном случае выдались бы весьма унылыми.

В те промежутки времени, когда я оставался один, я предавался чтению — порой русской истории, порой художественной литературы. Историческим трудом была книга Карамзина, которого вполне можно назвать русским Ливием. Она очень заинтересовала меня содержащимися в ней фактами, но немало раздражала риторическим стилем, в котором написана. Позже, когда я одолел два с лишним десятка томов гигантского труда Соловьева — или Солофьева, как иногда нефонетично пишут это имя, — представляющего собой просто огромный сборник ценного, но непереработанного материала, я стал гораздо снисходительнее к живописным описаниям и витиеватому стилю его прославленного предшественника. Первым художественным произведением, которое я прочел, был сборник рассказов Григоровича, подаренный мне автором при отъезде из Санкт-Петербурга. Эти рассказы, описывающие сельскую жизнь в России, были написаны, как впоследствии признался мне сам автор, под влиянием Диккенса. Множество маленьких приемов и жеманностей, ставших столь мучительно назойливыми в поздних произведениях Диккенса, я без труда узнал в их русском обличье. Несмотря на это, книга показалась мне очень приятным чтением и дала мне кое-какие новые понятия — разумеется, подлежащие дальнейшей проверке — о крестьянском быте в России.

Один из этих рассказов произвел на меня глубокое впечатление, и я до сих пор помню главные его перипетии. История начинается с описания деревни поздней осенью. Долго шли дожди, и дорога покрылась глубоким слоем чернозема. Старуха-помещица сидит дома с подругой, пьет чай и пытается гадать на картах. Это занятие внезапно прерывается появлением горничной, которая объявляет, что обнаружила в одной из хозяйственных построек старика, судя по всему, тяжелобольного. Старуха выходит посмотреть на незваного гостя и, будучи по природе добросердечной, собирается велеть перенести его в более удобное место и должным образом о нем позаботиться; однако служанка шепчет ей на ухо, что он, возможно, бродяга, и этот великодушный порыв тут же угасает. Когда выясняется, что подозрение более чем обоснованно и паспорта у мужика нет, старуха приходит в ужас. Ее воображение рисует ей страшные последствия, которые наступят, если полиция узнает, что она укрывала бродягу. Все ее небольшое состояние могут вымогать в виде взятки. А если старик к тому же умрет в ее доме или во дворе! Последствия в таком случае могут оказаться весьма плачевными. Мало того что она лишится всего, ее ведь могут даже поволочить в тюрьму. При виде этих опасностей старуха забывает о своей мягкосердечности и становится непреклонной. Старик, сколь бы близок к смерти он ни был, должен немедленно покинуть усадьбу. Прекрасно понимая, что он нигде не найдет приюта, он уходит в холодную, темную, ненастную ночь, а на следующее утро неподалеку от деревни находят труп.

Почему этот рассказ, не отличавшийся поразительными художественными достоинствами, так сильно меня впечатлил, я сказать не могу. Возможно, дело было в том, что я сам в то время болел и представлял себе, как ужасно оказаться выброшенным на размытую дорогу холодной дождливой октябрьской ночью. Кроме того, история заинтересовала меня тем, как она иллюстрировала страх, внушаемый полицией в царствование Николая I. Изощренные ухищрения, к которым та прибегала для вымогательства денег, стали темой другого очерка, прочитанного мной вскоре после этого и также оставшегося в памяти. Дело обстояло так: становой пристав, проезжая в коляске по сельской дороге, обнаруживает у обочины мертвеца. Возликовав по поводу столь крупной удачи, он направляется в ближайшее село и дает понять местным жителям, что против них будут возбуждены всевозможные судебные разбирательства с целью отыскать предполагаемого убийцу. Крестьяне, разумеется, пугаются и выплачивают ему кругленькую сумму, лишь бы он замял это дело. Обычный полицейский чин на этом бы и успокоился, но этот пристав — человек незаурядный и крайне нуждающийся в деньгах; в его голове рождается блестящая идея повторить эксперимент. Подобрав труп, он увозит его в своем тарантасе, а несколько часов спустя заявляет жителям деревни, находящейся за несколько миль оттуда, что кто-то из них повиновен в убийстве и он намерен тщательно расследовать это происшествие. Крестьяне, разумеется, щедро платят, чтобы избежать расследования, а мошенник-пристав, воодушевленный успехом, повторяет эту уловку в разных селениях, пока не собирает крупную сумму.

Подобные рассказы и очерки были очень в моде в годы, последовавшие за смертью великого самодержца Николая I, когда долго сдерживаемое возмущение его суровым, репрессивным режимом внезапно получило свободу выражения, и их все еще активно читали в первые годы моего пребывания в стране. Теперь же общественный вкус изменился. Реформаторский энтузиазм улетучился, и существующие административные злоупотребления, более изощренные и менее комичные, чем их предшественники, привлекают сравнительно мало внимания сатириков.

Когда у меня не было настроения читать и никто из постоянных визитеров не навещал меня, я иногда проводил час-другой за беседой со старым камердинером, который за мной ухаживал. Антон был определенно стариком, но точного его возраста мне так и не удалось узнать: то ли он сам его не помнил, то ли не желал говорить. На вид ему было около шестидесяти, но по некоторым его замечаниям я заключил, что ему должно быть ближе к семидесяти, хотя на голове у него почти не было седых волос. Относительно того, кто был его отцом, он, подобно знаменитой Топси, казалось, не имел особого представления, но перед Топси у него имелось преимущество в отношении материнских корней. Его мать была крепостной, которая некоторое время исполняла обязанности горничной, а после смерти госпожи была переведена на не вполне определенную ответственную должность по хозяйству. Антон в свое время тоже пошел на повышение. Его первой обязанностью в доме была должность помощника хранителя курительных трубок, из какового скромного звания он постепенно дослужился до поста, который можно приблизительно определить как дворецкий. Все это время он оставался, разумеется, крепостным, как и его мать до него; но будучи по природе человеком с тупым умом, он никогда до конца не осознавал этого факта и уж конечно никогда не помышлял о возможности быть кем-то иным. Барин был барином, а он сам — Антоном, обязанным повиноваться барину или по крайней мере скрывать непослушание, — таковы были главные положения его картины мира на протяжении долгих лет, и, как философы обычно поступают с фундаментальными истинами или аксиомами, он принимал их без всяких сомнений. Руководствуясь этими простыми постулатами, он прожил спокойную жизнь, не омраченную сомнениями, вплоть до 1861 года, когда в Ивановку пришла так называемая свобода. Сам он не ходил в церковь слушать, как батюшка читает царский манифест, но барин, возвратившись с церемонии, позвал его и сказал: «Антон, теперь ты свободен, но царь говорит, чтобы ты служил еще два года, как прежде».

На это ошеломляющее известие Антон хладнокровно ответил: «Слушаюсь» — или, как сказали бы мы, «Слушаю, сэр», — и без дальнейших комментариев отправился подавать барину завтрак; однако то, что он увидел и услышал в течение следующих нескольких недель, сильно поколебало его устоявшиеся представления об человеческом обществе и должном порядке вещей. С этого момента, полагаю, и берет начало то выражение душевной растерянности, которое неизменно запечатлелось на его лице.

Первым делом, вызвавшим его негодование, стало поведение товарищей по службе. Почти все неженатые внезапно оказались охвачены странной манией жениться. Причина заключалась в том, что новый закон прямо разрешал освобожденным крестьянам вступать в брак по своему выбору без согласия господ, и почти все несемейные взрослые поспешили воспользоваться новоприобретенной привилегией, хотя многим из них стоило немалого труда раздобыть капитал, необходимый для уплаты пошлин священнику. Затем последовали беспорядки среди крестьянства, смерть старого барина и переезд семьи сначала в Санкт-Петербург, а впоследствии в Германию. Умственные способности Антона никогда не отличались особой силой, и эти великие события оказали на них пагубное влияние. Когда Карл Карлович по истечении двух лет сообщил ему, что теперь он может идти куда пожелает, он с видом полного, неподдельного изумления ответил: «Куда же я пойду?» Он никогда не допускал и мысли о том, что его могут заставить зарабатывать на хлеб каким-то новым способом, и умолял Карла Карловича позволить ему остаться там, где он есть. Эту просьбу удовлетворили без труда, ибо Антон был честным, верным слугой и искренне привязан к семье, и потому было решено, что он будет получать небольшое жалование и занимать промежуточное положение между мажордомом и главным сторожевым псом.

Если бы Антона превратили в настоящего сторожевого пса, он едва ли смог бы спать больше, чем спал. Его способность спать и дремотное состояние в те часы, когда он воображал себя бодрствующим, составляли две его самые яркие черты. Из уважения к его годам и любви к покою я утруждал его как можно меньше; но даже тот мизерный объем услуг, которого я требовал, он умудрялся урезать хитрым способом. Время и усилия, необходимые для преодоления расстояния между его комнатой и моей, могли быть, по его мнению, потрачены с большей пользой, и потому он соорудил себе постель в небольшой прихожей, прямо у моей двери, и обосновался там навсегда. Если громкий храп служит достаточным доказательством того, что исполнитель спит, то я должен заключить, что Антон посвящал сну около трех четвертей своего времени, а большую часть оставшейся четверти — зевкам и протяжным гортанным звукам. Сначала это небольшое новшество меня сильно раздражало, но я перенес его терпеливо, а впоследствии был вознагражден, ибо во время болезни нашел очень удобным иметь слугу поблизости. И должен отдать должное Анте: он служил мне хорошо на свой сонный манер. Казалось, он обладал способностью слышать сквозь сон и обычно появлялся в моей комнате еще до того, как успевал полностью открыть глаза.

Антон за свою долгую жизнь никогда не находил времени составить много мнений, но так или иначе впитал или вобрал в себя несколько убеждений, и все они носили решительно консервативный характер, причем одно из них заключалось в том, что фельдшеры — бесполезные и опасные члены общества. Снова и снова он советовал мне не иметь никаких дел с тем, кто меня навещал, и не раз рекомендовал некую старуху по имени Маша, жившую в деревне за несколько миль отсюда. Маша была тем, что в России называют знахаркой, то есть женщиной наполовину ведьмой, наполовину лекарем, и все это было густо замешано на изрядной доле плутовства. По словам Антона, она могла с помощью травок и заговоров вылечить любую болезнь, кроме разве что воскрешения из мертвых, да и относительно этой последней процедуры он благоразумно воздерживался от комментариев.

Мысль о том, что меня будут лечить травами и заговорами старухи, которая, вероятно, имела весьма смутное представление о скрытых свойствах того и другого, не казалась мне заманчивой, и я не раз наотрез отказывался прибегать к столь нечестивым средствам. Однако, подумав хорошенько, я решил, что визиты профессиональной ведьмы будут весьма забавными, и тут меня озарила блестящая идея! Я сведу вместе фельдшера и знахарку, которые, вне всякого сомнения, ненавидели друг друга лютой ненавистью, и позволю им выяснить отношения передо мной — ради пользы науки и собственного удовольствия.

Чем больше я думал о своем проекте, тем сильнее хвалил себя за столь изощренный замысел; но увы! В этом несовершенном мире блестящие идеи редко воплощаются в жизнь, и на сей раз мне суждено было испытать разочарование. Предупредило ли черное искусство старуху о надвигающейся опасности или ею двигало банальное чувство профессиональной ревности и соображения профессиональной этики? На этот вопрос я не могу дать точного ответа, но несомненно одно: заставить ее нанести мне визит так и не удалось, и я был лишен ожиданного развлечения. Однако мне удалось окольными путями кое-что узнать об этой ведьме. Она пользовалась среди соседей тем прочным, долговечным уважением, которое основывается на смутном, неопределенном страхе, и считалось, что она совершила множество удивительных исцелений. Полагали, что она особенно преуспела в лечении сифилитических болезней, пугающе распространенных среди русского крестьянства, и я не сомневаюсь, судя по туманным описаниям, что средство, применяемое ею в таких случаях, содержало ртуть. Некоторое время спустя я видел одну из ее жертв. Уничтожила ли она яд, я не знаю, но ей по крайней мере удалось с большим успехом лишить пациента почти всех зубов. Каким образом женщины такого рода добывают ртуть и как они открыли ее целебные свойства, объяснить не могу. Равно как не могу объяснить и то, каким образом им стало известно об особых свойствах спорыньи, которую они часто используют в противозаконных целях, хорошо знакомых всем знатокам судебной медицины.

Знахарка и фельдшер представляют собой две совершенно разные эпохи в истории медицинской науки — магическую и научную. В сознании русского крестьянства до сих пор сильно множество представлений, относящихся к первой. Большая часть крестьян при обычных обстоятельствах уже вполне готова прибегать к научным средствам врачевания; но как только разражается свирепая эпидемия и научные методы оказываются бессильны, вновь пробуждается старая вера и в ход идут магические обряды и заговоры. Многие из этих обрядов весьма любопытны. Вот, например, один из тех, что проводились в деревне, возле которой мне впоследствии довелось некоторое время жить. Холера свирепствовала в уезде уже несколько недель. В упомянутой деревне к тому моменту не было зарегистрировано ни одного случая заболевания, однако жители опасались, что грозный гость скоро явится, и для отвращения опасности прибегнули к следующему хитроумному способу. Ровно в полночь, когда мужское население, как предполагалось, уже спало, все незамужние девушки собрались в ночных костюмах по предварительному сговору и образовали шествие. Впереди шла девушка, державшая в руках икону. За ней следовали подруги, которые с помощью длинной веревки тащили соху — примитивный прус, обычно используемый крестьянами. В таком порядке процессия обошла всю деревню, и все были твердо уверены, что холера не сможет переступить очерченный таким образом магический круг. Многие мужчины наверняка знали или хотя бы догадывались о происходящем; но они благоразумно оставались дома, отлично понимая, что если их застанут за нескромным подглядыванием за мистическим обрядом, участницы жестоко их изобьют.

Этот обычай, несомненно, представляет собой пережиток древних языческих суеверий. Появление иконы — более позднее нововведение, которое иллюстрирует то любопытное слияние язычества и христианства, часто встречающееся в России, о котором я еще скажу подробнее в другой главе.

Иногда при вспышке эпидемии охватывающая людей паника принимает более опасную форму. Народ подозревает в случившемся происки врачей или же считает, что некие злоумышленники отравили колодцы, и никакие доводы рассудка не способны убедить крестьян в том, что их собственное привычное пренебрежение самыми простыми санитарными правилами имеет какое-то отношение к этому явлению. Мне известен случай, когда из-за подобных подозрений жестоко избили бродячего фотографа; а однажды в Санкт-Петербурге, в царствование Николая I, произошел серьезный бунт. Разъяренная толпа уже выбросила нескольких врачей из больничных окон, когда император прибыл без сопровождения в открытом экипаже и подавил беспорядки одним лишь своим присутствием, подкрепленным громовым голосом.

О невежественной доверчивости русского крестьянства я мог бы рассказать немало любопытных примеров. Самые нелепые слухи порой сеют панику во всем уезде. Один из наиболее распространенных слухов подобного рода гласит, что вот-вот начнется набор женщин в рекруты. Примерно во время свадьбы герцога Эдинбургского с дочерью Александра II этот слух возникал особенно часто. Будто бы множество молодых девушек должны были похитить и отправить в Англию на красном корабле. Почему корабль должен был быть красным, я могу легко объяснить, поскольку в крестьянском языке понятия «красный» и «красивый» выражаются одним и тем же словом (красный), и в народных легендах этот эпитет без разбора применяется ко всему, что связано с принцами и великими особами; но что собирались делать с похищенными девицами по прибытии к месту назначения, мне так и не удалось выяснить.

Самый забавный случай доверчивости, который я могу вспомнить, был следующим; его поведала мне крестьянка, родом из той самой деревни, где это произошло. Однажды зимой, около закатного часа, крестьянская семья была испугана появлением странной гостьи — женской фигуры, одетой так, как обычно изображается святая Варвара на религиозных образах. Все присутствующие были крайне поражены этим видением; однако фигура тихонько и мягко велела им не бояться, ибо она — святая Варвара, пришедшая почтить семью визитом в награду за их благочестие. Удостоенный такой чести крестьянин не отличался особым благочестием, однако он не счел нужным исправлять ошибку своей святой гостьи и попросил ее присесть. Она с готовностью приняла приглашение и тут же принялась вести назисательные речи.

Между тем новость об этом чудесном явлении распространилась со скоростью лесного пожара, и все жители деревни, а также соседней деревни, находившейся примерно в миле отсюда, собрались в доме и вокруг него. Был ли среди пришедших священник, моя собеседница не знала. Многие из пришедших не могли подойти на расстояние слышимости, но те, кто стоял на краю толпы, надеялись, что святая выйдет наружу перед тем, как исчезнуть. Их надежды оправдались. Около полуночи таинственная гостья объявила, что пойдет за святым Николаем Чудотворцем, и попросила всех соблюдать абсолютную тишину в ее отсутствие. Толпа почтительно расступилась, и она вышла во тьму. С затаенным дыханием все ждали прибытия святого Николая, который является любимым святым русского крестьянства; но проходили часы, а он все не появлялся. Наконец, ближе к рассвету, некоторые из менее ревностных зрителей начали расходиться по домам, и те из них, кто пришел из соседней деревни, к своему ужасу обнаружили, что в их отсутствие лошади были украшены... то есть украдены! Они немедленно подняли крик и шум; крестьяне прочесали окрестности во всех направлениях в поисках самозванной святой Варвары и ее сообщников, но украденное имущество так и не нашли. «И поделом им, болванам!» — добавила моя рассказчица, которая сама избежала попадания в ловушку лишь потому, что в то время отсутствовала в деревне.

Справедливости ради стоит добавить, что обычный русский крестьянин, хотя в некоторых отношениях крайне доверчив и, как все люди, подвержен периодическим паникам, вовсе не так легко пугается реальных опасностей. Те, кто видел их в бою, охотно подтвердят это утверждение. Что касается меня, то у меня была возможность наблюдать их лишь в невоенных опасностях, и я часто восхищался проявляемым ими совершенным хладнокровием. Даже эпидемия пугает их лишь тогда, когда она достигает определенной степени интенсивности. Однажды мне довелось прекрасно наблюдать это на борту большого парохода на Волге. Стол очень жаркий день ранней осенью. Поскольку было хорошо известно, что по всей стране свирепствует азиатская холера, благоразумные люди воздерживались от употребления в пищу большого количества сырых фруктов; но русские крестьяне обычно не отличаются благоразумием, и я заметил, что находившиеся на борту пожирали в огромных количествах сырые огурцы и арбузы. За этой неосторожностью вскоре последовало естественное наказание. Я воздерживаюсь от описания последовавшей сцены, но могу сказать, что пострадавшие получили от остальных всю возможную помощь. Если бы не произошло непредвиденной случайности, мы прибыли бы в Казань на следующее утро и смогли бы отправить больных в городскую больницу; но поскольку воды в реке было мало, нам пришлось бросить якорь на ночь, а на следующее утро мы сели на мель и прочно застряли. Здесь нам пришлось терпеливо ждать, пока в поле зрения не появится пароход поменьше. Все это время не было ни малейшего признака паники, и когда маленький пароход подошел к нам вплотную, никто не бросился с безумным отчаянием спасаться с зараженного судна, хотя было совершенно очевидно, что увезти удастся лишь малую часть пассажиров. Те, кто находился ближе к трапу, спокойно перешли на небольшой пароход, а те, кому повезло меньше, терпеливо ждали, пока мимо не пройдет другой пароход.

Старые представления о болезнях как о чем-то, что успешнее всего излечивается заговорами и подобными средствами, стремительно исчезают. Земство — то есть новое местное самоуправление — сделало многое для достижения этой цели, позволив народу получать лучшую медицинскую помощь. В городах существуют общественные больницы, которые в целом находятся — или по крайней мере кажутся неискушенному глазу — в весьма удовлетворительном состоянии. Местных врачей ежедневно осаждает толпа крестьян, приходящих со всех концов за советом и лекарствами. Кроме того, в некоторых губерниях в крупных селах учреждены должности фельдшеров, а врач совершает регулярные инспекционные поездки. Врачи, как правило, являются хорошо образованными людьми и выполняют огромный объем работы за весьма скромное вознаграждение.

О психиатрических больницах, которые обычно примыкают к крупным клиникам, я не могу отозваться с большим одобрением. Некоторые из крупных центральных больниц представляют собой все, что можно пожелать, но другие плохо построены и ужасно переполнены. Одно или два из посещенных мной заведений показались мне устроенными на весьма патриархальных началах, как может проиллюстрировать следующий случай.

Я побывал в большой больнице и пробыл там так долго, что к моменту подхода к соседней психиатрической лечебнице уже стемнело. Не заметив света в окнах, я предложил своему спутнику, одному из инспекторов, отложить визит до следующего утра, однако он заверил меня, что по правилам огни гасят значительно позже, а следовательно, нет никаких препятствий для того, чтобы зайти немедленно. Если юридических препятствий не было, то существовало по крайней мере физическое препятствие в виде большой деревянной двери, и все наши попытки привлечь внимание швейцара или какого-либо другого обитателя не принесли результатов. Наконец, после долгих звонков, стуков и криков голос изнутри спросил нас, кто мы такие и что нам нужно. Краткий ответ моего спутника, произнесенный далеко не самыми вежливыми и любезными тонами, заставил загреметь засовы и с удивительной быстротой распахнул дверь. Перед нами предстал старик с длинными растрепанными волосами, который по своему внешнему виду вполне мог сойти за умалишенного, подобострастно кланяющийся и бормочущий извинения.

Нащупав дорогу в темном коридоре, мы вошли в еще более темную комнату, и дверь за нами закрылась на замок. Когда ключ повернулся в ржавом замке, во тьме раздался дикий визг! Затем последовал вопль, потом стоп... то есть вой, а затем различные звуки, которые бедность английского языка не позволяет мне точно обозначить — все они слились в отвратительную какофонию, которая вполне была бы уместна в каких-нибудь худших кругах Дантова ада. О причине этого я даже не мог составить предположения. Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и я смутно различил белые фигуры, мелькающие по комнате. В то же время я почувствовал, что кто-то стоит рядом со мной, и прямо у своего плеча увидел пару глаз и длинные распущенные волосы. По другую сторону от меня, так же близко, находилось что-то очень похожее на женский ночной чепец. Хотя я вовсе не обладал нервным складом характера, мне стало не по себе. Быть запертым в темной комнате с неопределенным числом возбужденных безумцев — положение не из приятных. Сколько длилось это заключение, я не знаю — пожалуй, не более двух-трех минут, но оно показалось долгим. Наконец принесли свет, и вся история разъяснилась. Охранники, не ожидавшие визита инспектора в столь поздний час, легли спать гораздо раньше обычного, и старый сторож поместил нас в ближайшее отделение, пока не принесет свет, заперев за нами дверь, чтобы никто из умалишенных не сбежал. Шум разбудил одну из несчастных обитательниц палаты, и ее истерический крик испугал остальных.

Благодаря влиянию больниц, лечебниц и подобных учреждений старые представления о болезнях, как я уже говорил, постепенно отмирают, но знахарка по-прежнему находит практику. Тот факт, что знахарку можно обнаружить бок о бок не только с фельдшером, но и с высококлассным бактериологом, весьма характерен для русской цивилизации, представляющей собой странную конгломерацию продуктов самых разных эпох. Исследователь, берущийся за ее изучение, порой будет удивлен едва ли не меньше, чем натуралист, который неожиданно наткнется на доисторических мегатериев, мирно пасущихся на том же лугу, что и породистые овцы саутдаунской породы. Он обнаружит самые примитивные институты рядом с новейшими продуктами французского доктринерства и самые детские суеверии в непосредственной близости от самого передового вольнодумства.

ГЛАВА VI

КРЕСТЬЯНСКАЯ СЕМЬЯ СТАРОГО ТИПА

Иван Петров — Его прошлая жизнь — Кооперативные артели — Устройство крестьянского хозяйства — Преобладание экономических представлений над концепциями кровного родства — Крестьянские браки — Преимущества жизни в больших семьях — Ее недостатки — Семейные разделы и их последствия.

Моя болезнь принесла по крайней мере одну пользу. Она свела меня с фельдшером, и через него после выздоровления я познакомился с несколькими крестьянами, жившими в деревне. Самым интересным среди них оказался старик по имени Иван Петров.

Ивану было около шестидесяти лет, но он оставался крепким и сильным и славился тем, что мог скосить больше сена за определенное время, чем любой другой крестьянин в деревне. Его голова послужила бы прекрасным этюдом для портретиста. Как и русские крестьяне вообще, он носил волосы с пробором посередине — обычай, который, возможно, ведет свое происхождение от икон. Благолепный вид, придававгийся его лицу длинной русой бородой с легкой проседью, отчасти опровергался глазами, в которых таился странный огонек — то ли лукавый, то ли задорный, трудно сказать. При любых обстоятельствах — будь то в легком неопределенного покроя летнем наряде, в теплом тулупе или в длинном, блестящем, темно-синем двубортном сюртуке, который он время от времени надевал по воскресеньям и праздникам — он всегда выглядел сытым, уважаемым, преуспевающим членом общества; в то время как его невозмутимое спокойствие и полное отсутствие раболепия или заносчивости в манерах недвусмысленно свидетельствовали о том, что он обладает изрядной долей спокойного, глубоко укоренившегося самоуважения. Незнакомец, увидев его, мог легко сделать вывод, что перед ним деревенский староста, но на самом деле он был простым членом общины, как и его сосед, бедняк Захар Лешков, который никогда не упускал случая напиться, вечно сидел в долгах и в целом обладал более чем сомнительной репутацией.

Иван, правда, побывал сельским старостой за несколько лет до этого. Когда сельский сход избрал его против его воли, он спокойно сказал: «Хорошо, дети, послужу три года»; а по истечении этого срока, когда сход пожелал переизбрать его вновь, он твердо ответил: «Нет, дети, я свой срок отбыл. Теперь очередь за кем-нибудь помоложе, у кого больше времени. Вот Петр Алексеев, парень хороший и честный, его и выбирайте». И сход выбрал указанного крестьянина; ибо Иван, будучи простым членом общины, имел в общинных делах больше влияния, чем любые другие полдюжины членов, вместе взятые. Ни одно серьезное дело не решалось без того, чтобы с ним не посоветовались, и зафиксирован по крайней мере один случай, когда сельский сход отложил обсуждение вопросов на неделю только потому, что Иван оказался в отлучке в Санкт-Петербурге.

Ни один незнакомец, случайно встретивший Ивана, ни на мгновение не заподозрил бы, что этот крупный человек с величественной и спокойной осанкой большую часть жизни был крепостным. И тем не менее крепостным он оставался с рождения и лет до тридцати — не просто государственным крестьянином, а крепостным помещика, который постоянно жил в своем имении. Тридцать лет своей жизни он зависел от произвола хозяина, обладавшего законным правом пороть его так часто и сурово, как тот сочтет нужным. На практике же он никогда не подвергался телесным наказаниям, поскольку принадлежавший ему помещик был, хоть в чем-то и строгим, но справедливым и умным хозяином.

Яркое, симпатичное лицо Ивана рано привлекло внимание барина, и было решено обучить его ремеслу. С этой целью его отправили в Москву в ученики к плотнику. После четырех лет ученичества он уже мог не только зарабатывать себе на хлеб, но и помогать семье выплачивать подати, а также ежегодно вносить хозяину фиксированную сумму — сначала десять, потом двадцать, затем тридцать и в конце концов, в течение нескольких лет непосредственно перед освобождением крестьян, семьдесят рублей. В обмен на этот ежегодный оброк он был волен работать и странствовать где заблагорассудится, и в течение нескольких лет он вовсю пользовался этой условной свободой. Мне так и не удалось добиться от него хронологического отчета о его странствиях, но из его случайных замечаний я понял, что он исходил большую часть европейской России. В молодости он явно был тем, что в разговорной речи называют «бродягой», и вовсе не ограничивался тем ремеслом, которому обучился за четыре года ученичества. Однажды он помогал сплавлять плот от Ветлуги до Астрахани, преодолев расстояние примерно в две тысячи миль. В другой раз он побывал в Архангельске и Онеге, на берегах Белого моря. Санкт-Петербург и Москва были ему отлично знакомы, и он также посетил Одессу.

Точный характер занятий Ивана во время этих странствий мне выяснить не удалось; ибо при всей своей открытости в общении он был чрезвычайно скуп на рассказы о своих коммерческих делах. На все мои расспросы на эту тему он неизменно отвечал расплывчато: «Лесное дело» — из чего я заключил, что главным его занятием была торговля лесом. Действительно, когда я с ним познакомился, хотя он уже не вел постоянной торговли, он всегда был готов купить любой лесной участок в окрестностях по разумной цене.

За весь этот кочевой период своей жизни Иван никогда полностью не порывал связи ни с родной деревней, ни с крестьянским трудом. Приблизительно в двадцатилетнем возрасте он провел несколько месяцев дома, участвуя в полевых работах, и женился — на крепкой, здоровой молодой женщине, которую выбрала для него мать и настоятельно порекомендовала за добрый нрав и физическую силу. По мнению матери Ивана, красота была неким излишеством, которое могли позволить себе лишь дворяне да богатые купцы, а обычная привлекательность имела второстепенное значение — столь незначительное, что им почти полностью пренебрегали. Такого же мнения придерживалась и жена Ивана. Сама она никогда не была красивой, говаривала она, но оказалась хорошей женой своему мужу. Он никогда не жаловался на ее некрасивую внешность и не бегал за теми, кого считали привлекательными. Высказывая это мнение, она неизменно сначала подавалась вперед, затем выпрямлялась во весь рост и наконец делала небольшой резкий кивок в сторону, чтобы поставить точку в сказанном. Тогда яркий глаз Ивана вспыхивал еще сильнее обычного, и он спрашивал ее, откуда ей это знать, напоминая, что он не всегда сидел дома. Это был излюбленный способ Ивана поддразнивать жену, и всякий раз, когда он к нему прибегал, его называли «старым пугалом» или как-нибудь в том же роде.

Возможно, впрочем, шутливое замечание Ивана имело больший смысл, чем его жена была готова признать, ибо в первые годы семейной жизни они виделись очень редко. Спустя несколько дней после свадьбы, когда, по нашим понятиям, медовый месяц должен быть в самом разгаре, Иван уехал в Москву на несколько месяцев, оставив молодую жену на попечение отца и матери. Молодая жена не считала это чрезвычайным лишением, поскольку со многими ее подругами поступали точно так же, и по общественному мнению в той части страны в этом не было ничего ненормального. В самом деле, можно сказать вообще, что в русских крестьянских браках крайне мало романтики или сентиментальности. В этом, как и во многих других отношениях, русские крестьяне как сословие крайне практичны и реалистичны в своих понятиях и привычках и совсем не склонны предаваться возвышенным, эфирным чувствам какого бы то ни было рода. В их натуре почти или вовсе нет того, что можно назвать германо-доротеевским элементом, и поэтому они имеют весьма смутное представление о тех сентиментальных, романтических идеях, которые мы привычно связываем с первыми шагами к замужеству. Даже те авторы, которые стремятся идеализировать крестьянскую жизнь, редко решались строить сюжет на сентиментальной любовной истории. Разумеется, в реальной жизни жена воспринимается скорее как помощница, проще говоря — работница, нежели как подруга, и свекровь оставляет ей очень мало времени для бесплодных мечтаний.

Шло время, отец старел и слабел, визиты Ивана на родину становились все дольше и чаще, и когда старик наконец оказался не способен к труду, Иван обосновался дома окончательно и взял на себя руководство хозяйством. Тем временем подросли его собственные дети. Когда я познакомился с этой семьей, в нее входили — помимо двух дочерей, которые рано вышли замуж и ушли жить к родителям мужей — Сам Иван с женой, два сына, три невестки и неопределенное и часто меняющееся число внуков. Тот факт, что невесток было три, а сыновей всего два, объяснялся рекрутским набором, который забрал младшего сына вскоре после женитьбы. Осташиеся двое проводили дома лишь малую часть года. Один был плотником, другой — каменщиком, и оба странствовали по стране в поисках заработка, как и их отец в молодости. Было, однако, одно отличие. Отец всегда проявлял склонность к торговым делам, а не к простому ремеслу, и поэтому обычно жил и путешествовал в одиночку. Сыновья же, напротив, ограничивались своими ремеслами и в сезон работы всегда состояли членами артели.

Артель в ее различных формах — любопытное явление. Те артели, к которым принадлежали сыновья Ивана, представляли собой просто временные бродячие ассоциации рабочих, которые летом жили вместе, питались вместе, работали вместе и периодически делили между собой прибыль. Это примитивная форма данного института, которая сейчас встречается нечасто. Здесь, как и везде, капитал заявил о себе и разрушил то равенство, которое существует между членами артели в вышеупомянутом смысле слова. Вместо того чтобы объединяться во временные товарищества, рабочие теперь обычно нанимаются к подрядчику, обладающему небольшим капиталом, и получают от него фиксированное месячное жалованье. Единственное объединение, которое существует в этом случае, создается для покупки и приготовления провизии, причем даже эти обязанности очень часто возлагаются на подрядчика.

В некоторых крупных городах существуют артели гораздо более сложного типа — постоянные объединения, обладающие крупным капиталом и несущие материальную ответственность за действия отдельных членов. Среди них наибольшей известностью пользуются артели банковских рассыльных. У этих людей есть неограниченные возможности для воровства, и им часто доверяют охрану или транспортировку огромных сумм; но банкир не испытывает беспокойства, поскольку знает: если произойдет растрата, артель возместит ему убытки. Такие случаи происходят крайне редко, и этот факт вовсе не так удивителен, как многие полагают. Артель, отвечая за составляющих ее людей, весьма тщательно подходит к приему новых членов, а принятого человека строго контролируют не только официально назначенные должностные лица, но и все товарищи, имеющие возможность за ним наблюдать. Если он начинает слишком легко сорить деньгами или пренебрегать обязанностями, хотя работодатель может об этом и не знать, у товарищей немедленно возникают подозрения, и начинается расследование, завершающееся исключением без лишних разговоров, если подозрения подтверждаются. Короче говоря, круговая порука создает весьма эффективную систему взаимного надзора.

Из сыновей Ивана тот, что был плотником, навещал семью лишь изредка и в нерегулярные промежутки времени; каменщик же, напротив, поскольку строительство в России в холодное время года невозможно, проводил дома большую часть зимы. Оба они отдавали значительную часть заработка в семейную казну, над которой отец осуществлял бесконтрольную власть. Если ему требовалось совершить какие-то крупные расходы, он советовался с сыновьями по этому поводу, но поскольку он был благоразумным, умным человеком и пользовался уважением и доверием семьи, он никогда не встречал сильного сопротивления. Всю полевую работу он выполнял с помощью невесток; лишь во время жатвы он нанимал одного-двух работников себе в помощь.

Хозяйство Ивана было хорошим образцом русской крестьянской семьи старого типа. До освобождения крестьян в 1861 году существовало множество подобных дворов, объединявших представителей трех поколений. Все члены, молодые и старые, жили вместе на патриархальный манер под руководством и властью главы дома, которого обычно называли хозяином — то есть распорядителем; или, в некоторых уездах, большаком, что буквально означает «большой». Как правило, это важное положение занимал дед, а если он был мертв — старший брат, однако это правило соблюдалось не слишком строго. Если, например, дед дряхлел или если старший брат оказывался непригоден из-за дурных привычек или по иной причине, место главы занимал кто-нибудь другой — это могла быть и женщина, — кто отличался хозяйственностью и обладал наибольшим моральным авторитетом.

Отношения между главой семьи и остальными членами зависели от обычая и личного характера, а потому сильно различались в разных семьях. Если большак был умным человеком с решительным, энергичным характером, подобно моему другу Ивану, в доме, вероятно, царила безупречная дисциплина, за исключением разве что женских языков, которые не слишком-то желают подчиняться авторитету даже собственных хозяев; но очень часто случалось, что большак не вполне годился для своей роли, и тогда в доме неизбежно возникали бесконечные ссоры и дрязги. Эти ссоры обычно порождались и разжигались женской половиной семьи — факт, который не покажется странным, если попытаться представить, как трудно нескольким невесткам ужиться вместе, со своими детьми да свекровью, в тесных границах крестьянской избы. Жалобы молодой жены на то, что свекровь взваливает на ее плечи всю тяжелую работу, служат излюбленным мотивом в народной поэзии.

Дом со всем имуществом, скот, сельскохозяйственный инвентарь, зерно и прочие продукты, деньги, вырученные от продажи этих продуктов — словом, дом и почти все, что в нем находилось, являлись совместной собственностью семьи. Отсюда следовало, что ничто не покупалось и не продавалось никем из членов — даже самим большаком, если только он не обладал исключительным авторитетом, — без прямого или молчаливого согласия остальных взрослых мужчин, а все заработанные деньги складывались в общий кошелек. Когда один из сыновей уходил из дома на заработки в другое место, от него ожидали, что он привезет или пришлет домой все заработанное, за исключением того, что требовалось на еду, жилье и прочие необходимые расходы; а если он понимал слово «необходимые» слишком широко, по возвращении ему приходилось выслушивать самые нелицеприятные упреки. Во время его отсутствия, которое могло длиться целый год или несколько лет, его жена и дети оставались в доме по-прежнему, и заработанные им деньги шли на уплату семейных податей.