«Странствия на Восток и на Запад»

А вот и мраморная гробница святого, шейха Салима, чья святость привела к тому, что император наконец стал отцом сына — не кого иного, как Джахангира. Усыпальницу и по сей день посещают бездетные жены, привязывающие лоскутки своей одежды к решетке мраморного окна как залог своей материнской пригодности. Ее посещают также благочестивые люди для самых разных целей — в том числе те, у кого больны лошади, и они прибивают к великим воротам обетные подковы. Согласно преданию, мать Джахангира была христианкой по имени Мириам, и можно увидеть ее дом и сад, причем в доме сохранились следы фрески, в которой те, кто очень этого желает, могут разглядеть Благовещение. Предание, однако, вероятно, ошибочно, а принцесса происходила из Джайпура и была правоверной мусульманкой.

Со всякой высоты — и в особенности с крыши Панч-Махала — открываются необъятные виды и понимаешь, каким ориентиром должна была быть твердыня Фатехпур-Сикри для обитателей равнин; но ни один вид не сравнится с тем, что поражает изумленные взоры у великих северных ворот, где весь Раджастхан лежит у ваших ног. Я не претендую на исчерпывающее знакомство с мировыми вратами, но не могу поверить, что могут существовать другие ворота, подобные этим Воротам Победы в стенах дворца, на вершине мириад ступеней, на самой макушке господствующей над окрестностями скалы и выходящие на тысячи квадратных миль страны. Наглядевшись на изумительный пейзаж, спускаешься по ступеням к дороге и, поднимая голову вверх, поражаешься и исполняешься трепета, видя ворота снизу. Ничего столь грандиозного мне еще не доводилось встречать. Тадж-Махал незабываемо прекрасен; но эти прославленные врата в небесах способны одновременно и сильнее волновать воображение, и щедрее вознаграждать зрение.

На воротах высечены слова: «Иса (Иисус), да будет над ним мир, сказал: „Мир — это мост; пройди по нему, но не строь на нем дома. Мир длится лишь час; проведи его в молитве“».

Увидев Фатехпур-Сикри, где жил Акбар и где он сделал нечто большее, чем просто построил дом, естественным образом возвращаешься в Агру через Сикандру, где он был похоронен. Сикандра похожа на Тадж-Махал и гробницу Хумаюна по общей планировке: сам мавзолей находится в центре сада. Но в ней сквозит более мрачный дух. Место упокоения могущественного императора находится в самом сердце здания, куда ведет наклонный проход, освещаемый сопровождающим с факелом. Здесь был предан земле Акбар, в то время как высоко наверху, на верхнем ярусе мавзолея, при полном свете находится его кенотаф из мрамора с высеченными на нем девяноста девятью именами Аллаха. Ряде с кенотафом стоит мраморный столб, на котором некогда помещался алмаз Кохинур — главное сокровище Акбара. Ныне он является частью британских регалий.

ЛАКХНАУ

Хребет Ридж в Дели служит достаточно волнующим напоминанием об Индийском восстании; но именно в Лакхнау разыгрываются заново самые пронзительные его фазы. В Дели можно увидеть навсегда сохранившиеся знаменитые здания, которые британцам удалось удержать: дом Инду Рао, Обсерваторию и Флагстафф-Тауэр, удержание которых принесло им победу, в то время как в стенах Кашмирских ворот все еще отчетливо видны застрявшие наши пушечные ядра. Там же находится статуя Джона Николсона в саду Кудсия, а в небольшом музее Форта хранится бесчисленное множество реликвий.

Но именно Лакхнау был центром трагедии, и Резиденция сохранена как священное место. Ни одна даже недавняя Великая война не оставила после себя столь пронзительных воспоминаний о стойкости и бедствиях, как здешнее маленькое кладбище вокруг руин церкви, где покоятся те, кто пал в дни Восстания и кто сражался или страдал в нем. Как ни давно это было — в 1857 году, — здесь все еще остается несколько пустующих мест, которым суждено заполниться. Главное среди надгробий, несущих почтенные имена, — надгробие героического защитника, который удерживал на самой крыше реющий флаг Англии. На нем начертана простая и трогательная эпитафия: «Здесь покоится Генри Лоуренс, который старался выполнять свой долг. Да помилует Господь его душу!»

В Резиденции можно проследить каждый шаг осады и освобождения. Впервые я побывал там тихим вечером после дождя; если бы не некоторые тропические деревья, это вполне мог бы быть английский пейзаж. Всему недоставало лишь пения певчего дрозда или черного дрозда, но трава была такой же мягкой и зеленой, как дома, а воздух — таким же сладким. Я надолго сохраню в памяти контраст между событиями, которые обеспечили этому участку его уникальное место в истории, и царящим над всем совершенным покоем. И всякий раз, когда кто-нибудь обращает мое внимание на бугенвиллею, я буду говорить: «Ах! Но вам следовало бы увидеть бугенвиллею в саду Резиденции в Лакхнау».

Куда бы я ни отправлялся в Индии, я везде находил этот благородный, пышный кустарник в полном цвету, но нигде он не приобретал такого пурпурного оттенка, как в Лакхнау. Вторым по красоте был кустарник в форте Дели. Лишь добравшись до Калькутты, я впервые мельком увидел в листве знаменитое огненное дерево с его золотисто-красными цветами, но и этого хватило, чтобы понять, насколько великолепен должен быть эффект целой аллеи из них. В Бомбее же, однако, было в изобилии живых изгородей из пуансеттии, которые служат преддверием великолепия золотисто-красного дерева.

Прежде чем покинуть Резиденцию, я хотел бы процитировать отрывок из небольшой брошюры об обороне Лакхнау, которую с присущей ему заботливостью подготовил для своих гостей губернатор Соединенных Провинций сэр Харкорт Батлер. «Посетитель Резиденции, — писал он, явно думая о таком же вечере, в какой мы ее посещали, — размышляющий о прошлом и будущем, может заметить, что на том месте, где натиск неражавших врагов был наиболее яростным, главный талукудар Ауда, махараджа Балрампура, воздвиг близнецы-больницы для европейцев и индийцев; и когда солнце садится над великим городом, задерживаясь на мгновение на ухоженных газонах и разрушенных стенах, связывающих настоящее с прошлым, в его сердце может зародиться сильная надежда, подобная далекому призыву к молитве, на то, что старые раны вскоре заживут, старые причины раздоров исчезнут и что англичане и индийцы, сплоченные верностью своему любимому Суверену, станут словно братья перед алтарем Империи, разделяя ее бремя и ее неоценимые привилегии и, возможно, привнося нечто еще невиданное или неслыханное в ее всемирную и испытанную бурями славу».

Я покидал Лакхнау с сожалением и посоветовал бы любому европейцу, располагающему свободным временем и желанием пребывать в тепле и цивилизованных условиях, серьезно подумать о том, чтобы провести там зиму вместо иллюзорного солнца Ривьеры или сравнительного варварства Алжира. Дорога длиннее, но очарование этого места окупит все.

ТИГР

Получить возможность поохотиться на тигра — да еще и на слоне, — что выпало мне по счастливой случайности, означает познать неанглийский характер Индии во всей его полноте. Почти все остальное можно было бы воспроизвести где-нибудь в другом месте — дворцы, базары, караваны, мечети и храмы с их верующими, — но не джунгли, не Гималаи, не те необъятные топи, через которые наши слоны брели по самую ватерлинию, и не почти до боли упоительные экстазы преследования людоеда.

Распорядителем охоты, на счету которого немало тигров, был сэр Харкорт Батлер, чье горючее гостеприимство славится своими масштабами, душевностью и вниманием к деталям; и именно потому, что он не считал обычные развлечения «недели Лакхнау» достаточными для своих гостей, он импульсивно организовал однодневную охоту на болотного оленя на границе с Непалом. Времени было в обрез, иначе слонов набралось бы никак не меньше семидесяти; а так перед нами (нас было всего человек шесть) извинялись за скудность поставок, поскольку удалось раздобыть каких-то жалких двадцать пять особей. Но для этих глаз, которые никогда не видели больше шести слонов сразу — да и то в неволе зоопарка или цирка, — шеренга из двадцати пяти животных казалась потрясающей. Они ждали нас в равнинной местности, в местечке, удаленном примерно на пару десятков миль по импровизированным дорогам от станции, куда нас доставил ночной поезд. Название станции, если я его когда-то и знал, я забыл: в моей раскаленной голове не было места для таких мелочей; но все остальное я не забыл.

Спустя полтора часа езды в прохладном и пряном воздухе раннего утра — между трепещущими на тросточках лоскутками, подсказывавшими водителям направление, — мы внезапно увидели вдали палатки, а рядом с ними огромную длинную темную необъяснимую массу, которая сквозь дымку время от времени казалось движущейся. По мере приближения выяснилось, что эта масса представляет собой выстроившуюся в шеренгу линию слонов, готовых поприветствовать губернатора. Зрелище оказалось более впечатляющим и более восточным, чем все, что мне доводилось видеть. К тому же гротескным: некоторые из них были с разрисованными лицами и позолоченными пальцами ног, а немало слонов разглядывало меня с выражением, в котором комическое начало было слишком заметно. У шести или семи имелись хауды, у остальных — попоны; слоны с хаудами предназначались для компании и ее предводителя Бам Бахадура, известного шикари, а остальные должны были везти провизию и доставлять обратно добычу. На шее у каждого сидел бесстрастный махаут.

Для человека, у которого перо сильнее ружья и в чьем полувековом послужном списке значатся лишь несколько кроликов, еж да бекас, получить в руки магазинную винтовку с дюжиной патронов и услышать, что это и есть ваш слон — тот самый большой, с красной охрой на лбу, — испытание не из легких. Оказаться на слоне в джунглях без груза ответственности за смертоносное оружие было бы достаточным потрясением на один день; но ожидать от тебя еще и сеяния смерти — это было уже слишком. В обществе других людей, однако, можно сделать что угодно; и я постепенно взобрался наверх — не так, как искушенные охотники, ставя ногу на хобот и взмывая к небесам, а мучительно, по приставной лестнице. Рядом со мной находился страстно увлеченный индийский юноша, сын мелкого вождя, который безупречно говорил по-английски и должен был обучить меня премудростям Нимрода.

Так процессия тронулась в путь, и какое-то время меня донимал сильный дискомфорт, поскольку движение хауды короткое и резкое, и требуется время, чтобы и приноровиться к нему, и избавиться от ощущения, что слон рано или поздно — и скорее всего рано — оступится и упадет. Но великолепие утра, неотложность нашего продвижения, новизна и грандиозность средства передвижения, диковинность пейзажа и рассуждения моего спутника о посулах этого дня победили любое личное неудобство, и я растворился в общем потоке. Нашей целью была цепь болот примерно в шести милях отсюда, где обычно водились гонды — болотные олени, — и мы разделились: некоторые слоны, включая моего, заняли левый фланг с инструкцией по достижении определенного места ждать там оленей, которые двинутся в ту сторону; другие взяли на себя правый фланг, а остальные прочесывали центр.

Мы начали с проверки крепости нервов: почти сразу на нашем пути оказалась река, чье русло лежало далеко внизу, и ее предстояло пересечь. Я оставил всякую надежду, когда слон стал спускаться по крутому — казалось, почти вертикальному — берегу и с грандиозным всплеском рухнул в воду. Но после того как он с трудом протиснулся вперед, выбравшись на берег с помощью мощного рывка, земля долгое время была ровной, и появилось время оглядеться вокруг и вспомнить о собственном фатализме. Далеко впереди в синей дымке виднелись Гималаи. Вокруг тянулись бесконечные поля, кое-где паслись белые быки. Журавли вытягивали шеи над травой; то и дело проносилось стадо гарнхорнов (не представлявших интереса для наших охотничьих амбиций); небо кишело дикими утками и другой водоплавающей птицей.

Об охоте на гонда мне стоило бы кое-что рассказать, если бы не произошло происшествие, отодвинувшее это живое и неуловимое создание на задний план. Мы закончили облаву, и большинство из нас выбралось из болота на возвышенность, где открытое пространство, или майдан, подобное просеке в английском заповеднике, но в грандиозном масштабе, отделяло его от джунглей, — все мы думали исключительно об обеде, — как вдруг через это открытое пространство промелькнуло желто-черное пятно всего в нескольких ярдах от ближайшего слона. Все произошло так неожиданно и быстро, что даже натренированный взгляд моего спутника засомневался. «Вы видели? — спросил он меня голосом, полным приглушенного и изумленного благоговения. — Неужели это был тигр?» Я не мог ответить, но понимал его возбуждение. Ведь тигр — это царь индийских хищников, самая желанная добыча из всех. Охотники отсчитывают свою жизнь по ним: то или иное событие произошло не в годовщину их свадьбы; не тогда, когда их мальчик отправился в Баллиол; не тогда, когда они получили орден Индийской империи; а в тот год, когда они застрелили такого-то людоеда.

Что на нас действительно случайно вышел тигр, мы вскоре выяснили. А также то, что он был ранен пулей с первого слона и скрылся в джунглях, которые здесь представляли собой выжженную солнцем траву высотой футов в двадцать.

Последовал военный совет, и Бам Бахадур повел нас на маневр по окружению. По его суждению, тигр должен был затаиться прямо у опушки зарослей, и нашей задачей было совершить широкий обход, а затем сомкнутым полукругом наступить на него и снова выгнать на открытое место, где оставался дежурить охотник, нанесший первую рану. Соответственно, все остальные вошли в джунгли гуськом, и наши слоны пригибали траву своими огромными неотразимыми ногами или вырывали ее непобедимыми хоботами. Именно в этот момент шикари ощутил нехватку слонов. Будь их семьдесят пять вместо двадцати пяти, сказал он, все было бы в порядке: тогда он мог бы сформировать такой кордон, который не прорвал бы ни один тигр. Из-за отсутствия этих дополнительных сил, когда пришло время поворачивать и наступать на нашу добычу, он велел развести костры там, где проемы были шире всего, так что мы продвигались вперед не только под аккомпанемент пронзительных криков махаутов и грохот ломящихся напролом слонов, но и под яростный рев и треск горящих стеблей.

И вот, проведя час в этой ошеломляющей путанице, когда все вокруг было наполнено звуками и диковинностью, запах гари смешивался с нагретым воздухом, а в жилах пульсировал охотничий азарт, мы приблизились к месту, где, по предположению, прятался зверь, и поняли по поведению слонов, что догадка верна. В приключение внезапно вошла настоящая опасность; и они это показали. Раненый тигр, загнанный в угол, способен на отчаянные поступки, и некоторые слоны теперь отказывались двигаться вперед или делали это лишь под испуганные визги. Кое-кто из безоружных махаутов тоже проявлял нерешительность и выкрикивал свой страх. Но шикари был непреклонен. Тигр там, и мы должны выгнать его.

Мы сближались все теснее и теснее, пока бок каждого слона не заскользил о соседа, причем крайние животные двигались по самому краю открытого пространства, посреди которого стоял двадцать пятый слон с бдительным всадником, напряженно застывшим с ружьем на плече. Шум стоял оглушительный. Каждый что-то выкрикивал — чтобы спугнуть тигра, подбодрить слонов, соседа или, возможно, самого себя; в то время как время из глубтей травы перед нами доносился полный негодования рывок с явным оттенком презрения к столь неспортивной затее, когда двадцать пять слонов, полсотни людей и дюжина ружей ополчились против одного безобидного дикого зверя.

И тут трава внезапно качнулась, послышался шорох, бросок и яростное рычание, и вновь желто-черное пятно пересекло открытое пространство. Прогремело шесть или более выстрелов, и до конца своих дней я буду помнить со смешанными чувствами, что один из этих выстрелов стал результатом нажатия на спусковой крючок пальцем, принадлежащим мне. Что тигр был ранен снова — другими пулями, а не моей, — не вызывало сомнений, но вместо того, чтобы упасть, он скрылся в джунглях по другую сторону майдана, и нам снова предстояло применить тактику охвата. Стояла безумная жара, но никто на это не обращал внимания; мы на полтора часа опоздали к обеду, но и это никого не волновало: погоня заменяла всё! Фраза «жаждущие крови» приобрела свое буквальное первобытное значение.

Второе окружение оказалось сложнее первого, поскольку у тигра было больше выбора укрытий; но наш шикари вновь проявил свою удивительную интуицию, и примерно через час мы взяли зверя в кольцо. Что это будет конец, явствовало из электризующей целеустремленности, воодушевлявшей старых бойцов. Опытные стрелки были тщательно расставлены, а мое собственное душевное спокойствие не улучшилось от предупреждения: «Если тигр прыгнет на вашего слона, не стреляйте» — суть заключалась в том, что новички в таких условиях могут палить из ружей крайне беспорядочно. Поскольку вопрос «Что же мне тогда делать?» затерялся в общем шуме, последующие этапы этой знаменательной драмы наблюдались моими глазами менее уверенно и целостно, чем мне хотелось бы. Но я видел, как тигр с рычанием прыгнул на слона, стоявшего ярдах в четырех от моего, и как его отбросил выстрел одного из местных охотников. А затем, после очередного периода тревожного ожидания, когда он снова выскочил из подлеска и бросился на нашего хозяина, я видел, как тот почти мгновенно всадил в него две пули; и прекрасное упрямое создание упало, чтобы уже никогда не подняться.

СВЯЩЕННЫЙ ГОРОД

Благочестивый индуист познает в Бенаресе вершину экстаза: но европеец, если судить по мне, испытывает там и дискомфорт, и беспокойство. Нигде больше в Индии я не чувствовал себя таким чужаком, столь изолированным. Принадлежать к прохладным христианским традициям и быть западным человеком, любознательным зевакой среди этих ревностных паломников, погруженных в свои благочестивые обязанности и охваченных экстазом и слепой неколебимой верой, — само по себе обескураживающе, почти до чувства стыда; в то время как паломники настолько поразительно принадлежали к другому миру, к иной эпохе, что начинаешь чувствовать себя потерянным.

Однако это еще не все. Индия вообще не отличается чистотой, за исключением британских цитаделей, но Бенарес — во всяком случае, те его районы, которые обязан посетить турист, — наименее щепетилен в таких вопросах. Канонизация коровы неизбежно влечет за собой издержки, и Бенарес можно было бы охарактеризовать как освященный коровник, в котором не предвидится никакого трудолюбивого Геркулеса. Набожность в нем, пожалуй, присутствует, но чистота весьма далека. К тому же улицы кажутся здесь более узкими и тесными, чем в любом другом городе; так что порой бывает до неловкости трудно выказать приближающимся жвачным животным подобающее уважение. К счастью, они редко бывают какими-либо иными, кроме как кроткими и неагрессивными. Наполовину озабоченные, наполовину любопытные и наполовину презрительные, они встречаются повсюду, а в одном из храмов, куда неверующий может (к своему великому удовольствию) войти лишь настолько, чтобы постоять у входа, им откровенно поклоняются. В другом храме почитают и обезьян: они снуют по стенам и дворам, а любопытные и верующие подкармливают их.

Святость — не просто отличительная черта Бенареса: это его главная индустрия. На улицах святилище встречается каждые несколько шагов, а лавки, где продаются маленькие лингамы, исчисляются сотнями.

Главной же гордостью Бенареса является Ганг, на одном берегу которого раскинулся бурлящий, изнуряющий жарой город с его дворцами и храмами, громоздящимися на протяжении двух-трех миль, и толпами купальщиков у кромки воды; в то время как другой берег плоский и голый. Побережье курортного городка у океана не обрывается более внезапно и окончательно. Мне не доводилось видеть ничего, с чем можно было бы сравнить северный берег Ганга с утренним солнцем на его разноцветных фасадах и башнях, кроме Венеции. Когда плывешь в лодке вниз по реке, невольно думаешь именно о Венеции. Как и в Венеции, дворцы здесь разных цветов — розовые, красные, желтые и синие, — и солнце точно так же источило их фасады. Но есть одна разница: над крышами Бенареса резвятся обезьяны.

Венеция постепенно забывается, по мере того как всеобщее внимание захватывает новый интерес к происходящему. На каждом гхате (месте для спуска к воде или ступенях) разноцветные массы паломников — независимо от раннего часа, а чтобы увидеть их как надо, отправляться в путь следует ровно в шесть — совершают омовения и черпают святость из желтого потока. Вчера вы видели их бредущими по улицам в изнурении — священный город наконец достигнут, — а теперь они здесь, тысячами, загорелые и блестящие. Они самого разного возраста: совершенно седые старики и сморщенные старухи, с педантичной серьезностью выполняющие свой ритуал, а рядом мальчишки и девчонки, которые заодно получают чуточку веселья от купания. Кое-где купальный гхат соседствует с погребальным, и можно мельком увидеть концы трупа, извивающиеся среди хвороста. То тут, то там покачивается лодка или плот, в которых сидит под зонтиком брахман и удит души, подобно тому как рыбаки на лодках-плоскодонках на Темзе ловят плотву. И над всем этим царит безжалостное солнце, жаркое уже сейчас, до завтрака, а вскоре и вовсе невыносимое.

Я не огорчился, когда путешествие подошло к концу и мы вернулись в гостевой дом махараджи немного отдохнуть и подкрепиться перед визитом в раннебуддийскую твердыню Сарнатх — «Олений парк», где Учитель впервые изложил свое учение и куда искали убежища его пять сподвижников после того, как оставили его. Бродя среди его руин и созерцая великолепную капитель знаменитой колонны Ашоки — все, что от нее сохранилось, — я поймал себя на том, что бормочу двустишие:

С дружелюбным буддийским монахом ищу я спасенья от бед И от множества тех аномалий, из коих слагается свет...

но велики шансы, что даже ранние буддисты не были от этого застрахованы.

КАЛЬКУТТА

Калькутта и Бомбей поразительно не похожи друг на друга — настолько, что их можно только противопоставлять. В Бомбее прежде всего есть море, и я не могу припомнить ничего прекраснее закатов, которыми любуешься с лужайки Яхт-клуба или с променада на Уордер-роуд. В Калькутте моря нет — лишь весьма капризная приливная река. Опять же, в Калькутте нет Малабарского холма. Но зато в Бомбее нет открытого пространства, способного сравниться с Майданом; и при всех своих тесных базарах в нем нет столь разнообразной и интересной улицы, как Харрисон-роуд. В нем нет Чайнатауна. Его климат изнуряет, тогда как в Калькутте он, пусть и не бодрящий — а назвать его таковым никто бы не осмелился, — по крайней мере не вытягивает из европейского организма каждую капли сил.

Но особая гордость Калькутты — Майдан, то огромное зеленое пространство, которое, в отличие от столь многих парков, раскинулось у ног города. Его не нужно искать: вот оно, здесь, с местами для каждого, да в придачу с ипподромом и площадкой для крикета. И если в вечернем виде нет той магии, которую способны предложить взору в Бомбее море и его корабли на фоне пылающего или таинственно окутывающего неба, то в сумерках над Калькуттой, если смотреть на них через Майдан сквозь его деревья, есть неповторимое качество золотистой насыщенности. Я радовался ей ежедневно. Эти сумерки очень мимолетны, но они изысканны.

Пожалуй, ни в одном другом индийском городе из тех, что я посетил, не удается так внезапно перенестись мыслями в Англию, как в Калькутте. Правда, статуй лорда Керзона здесь куда больше, чем мы привыкли видеть; но многие дома кажутся совершенно английскими, если не считать множества слуг; Дом правительства — безмятежный, просторный и аристократичный — является точной копией Кедлстон-холла в Дербишире; деловые здания изнутри и снаружи устроены на английский манер, и повсюду слышится привычный шотландский акцент. Но сильнее всего иллюзия проявляется в церкви Сент-Джон — этом удивительно прелестном, прохладном, белоснежном и уютном святилище в стиле Рена, — а также в церкви Сент-Эндрю. Уединившись здесь, отгородившись от суеты внешнего мира, можно с тем же успехом вообразить себя в каком-нибудь родном провинциальном молитвенном доме погожим августовским днем, а не на чарующем Востоке. Церковь Сент-Джон останется в моей памяти надолго: ее свет, ее изящество, ее окружение из зелени.

РОУЗ АЙЛМЕР

Ах, что толку в венценосном роде, Ах, что в лике ангельском земном! В каждой добродетели и в каждой моде! Роуз Айлер, всё твое кругом! Роуз Айлер, пред чьей могилой тихой Слезы выплакать глаза должны, Ночь воспоминаний и воздыханий Посвящаю я тебе со дна души.

Одной из любопытных задач, которые я перед собой поставил в Калькутте, было отыскать могилу Роуз Айлер, ибо именно там в 1800 году был предарован земле прах дамы, обессмертленной Ландором. Но мои поиски оказались тщетными. Я часами бродил среди мрачных пирамидальных гробниц, под которыми хоронили калькуттских англичан, — среди них в 1815 году упокоился и отец Теккерея, — однако не нашел и следа той, кого искал. Мне доводилось видеть немало знаменитых кладбищ, и все они наводят тоску — от Кенсал-Грин до Генуи, от Рок-Крик до Монмартра, — но ни одно не сравнится по своему унылому меланхоличному запустению с этим участком потемневших и разрушающихся саркофагов, прижатых друг к другу настолько тесно, что они почти соприкасаются, на кладбище неподалеку от Раудон-стрит и Парк-стрит. Пусть только кто-нибудь вздумает воздвигнуть надо мной цементный памятник. Уж лучше любой другой материал, только не он!

ДЖОБ И ДЖО

Если могилу Роуз Айлер я не нашел, то на приятном кладбище Сент-Джон обнаружил изящный мавзолей Джоба Чарнока, и это меня обрадовало, ибо сколько же времени у меня в ушах звенела строка —

«Высокая бледная вдова — моя, Джо, а маленькая смуглая девочка — твоя».

Которую я встретил столько-то лет назад в «Свете, который погас», где Нилгай распевает ее на собственный лад! По его словам, он услышал ее на надгробии в далекой стране; и теперь это надгробие встроено в мавзолей Джоба Чарнока, а далекой страной оказалась Индия; стихи же мне пришлось разыскивать в другом месте. Я нашел их в Калькутте, в библиотеке моего хозяина.

Джо — это Джозеф, или Иосия, Таунсенд, лоцман на Ганге, и предание гласит, что он и Джоб Чарнок, который в качестве чиновника Ост-Индской компании основал Калькутту в 1690 году, спасли молодую и красивую индусскую вдову от восхождения на погребальный костер ее мужа и совершения сати. Предание утверждает далее, что Джоб Чарнок и его суженая «жили в любви долгие годы и нажили нескольких детей», пока в свое время она не была похоронена в мавзолее у Сент-Джона, где ее муж впоследствии приносил в жертву петуха в каждую годовщину ее смерти. Эту историю исследовали и сочли маловероятной, но Чарнок был дерзким малым, который вполне мог породить немало легенд; баллада же эта жива, и если найдется более живая, я с удовольствием на нее взгляну. Я взял на себя приятный труд восстановить стихи в том виде, в каком они, вероятно, были написаны, так что здесь на две строфы больше, чем пел Нилгай. В целом это весьма любопытная, западающая в душу баллада, оставляющая в нас желание узнать куда больше о судьбах обоих мужчин — Джоба Чарнока, человека фронтира, и Джозефа Таунсенда, «искусного и старательного, доброго отца и полезного друга», который умел проводить судна не только по Гангу, но и по изменчивой Хугли. Редко когда столько переплетенных автобиографий и романтики умещалось в шести строфах — и здесь же встречаются предприимчивый Восток и Запад:

Я отдал швартовы, други, я плыву с отливом по реке; Мои приказы в силе, пока вы на якоре стоите вдалеке. И никогда в прекрасный июньский день в открытое море Я не выходил с совестью более чистой, с надеждой в просторе, С сердцем столь легким и свободным от тревог. Ошборн! Фэрфакс! Слышите, как бьются латы меж строк? Куда спешат кузнецы сегодня, куя тех людей у ключа? Эй, Уилли, Хоб и Кадди! Тащите лодки сплеча, Вон там, в Тупике Мертвеца, есть большая багровая лупля воды. О нет, не плачь, милая Кэти, — всего месяц среди воды, А затем кольцо и священник в церкви Фэрлайта, моя отрада. Усыпанная цветами тропа... Пресс-ганг! Нет, мне не увидеть никогда Ее маленькую могилку, где маргаритки колышет бриз на Фэрлайт-Ли. «Плечом к плечу, Джо, сынок, клином в толпу земляков! Выхватывайте тесаки, други, но не бейте плашмя с кулаков!» Кричит Чарнок: «Раскидайте хворост! Того брамина согните в дугу! Высокая бледная вдова — моя, Джо, а смуглая девочка — тебе на берегу». Молодой Джо (тебе уже под шестьдесят), почему кожа твоя так темна? У Кэти были светлые мягкие глаза — кто подбил тебе глаз дотемна? Утренняя пушка! Эй, тверже! Мушкеты ко мне направляйте; Я измерил сердце голландского обадмирала, как лотом море измеряйте. Измеряю, измеряю Ганг — плыву по течению с приливом, Пришвартуйте меня к Чарноку, рядом с моим смуглым дивом. Благословение Кэти во Фэрлайте — Хауэлл, моя благодарность тебе... Тверже! — мы правим курс на Небеса сквозь холодный и синий туман в борьбе.

ОТЪЕЗД

Я прибыл в Бомбей в последний день 1919 года и отплыл из Калькутты в Японию вечером 17 февраля, семь недель спустя. Но отплыть из Калькутты еще не значит покинуть ее, ибо в ту ночь мы лишь спустились немного вниз по реке, а следующие полтора дня провели на Хугли, все время замеряя глубину лотом. Выбраться из этой реки непросто; и я никому не советую путешествовать, как это делал я, на судне, у которого на носовой палубе по правему борту теснились двести или триста коз, а по левому — столько же обезьян, причем между ними был привязан небольшой слон, а поблизости стояла клетка с леопардами. Все они, принадлежавшие американскому торговцу дикими животными, предназначались для продажи в Штатах; за исключением одного леопарда, которого, поскольку тот хромал, торговец решил убить, чтобы сделать для жены «манто». Ничто не могло быть более разительным, чем беззаботная, бесцельная суета обезьян, которых я видел среди деревьев между Агрой и Дели и резвящихся на парапетах Бенареса, — все они воры и распутники по праву, — и заключение этих бедных испуганных получеловечков, теснившихся в клетках с бездонной тоской в глазах. Многие погибли во время плавания, и я считаю, что индийскому правительству следует самым тщательным образом заняться вопросом их вывоза.

ЯПОНИЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

Мне вообще не следовало бы писать о Японии, ибо я пробыл там всего три короткие недели, и почти все время шел дождь или снег, а в Америку я отплыл в самый день начала празднеств цветения сакуры. Но... что ж, Фудзияма на свете одна, и она несравненно прекрасна и совершенна — эта идеальная гора, — и я бы чувствовал себя презренным человеком, если бы не добавил свою хвалу ей — свою благодарность — ко всем остальным.

А раз уж мне суждено сказать кое-что о Фудзи, пусть дорога будет расчищена.

МАЛЕНЬКАЯ СТРАНА

При высадке в Кобе — и затем постоянно — сразу бросается в глаза миниатюрность Японии. Маленькие хрупкие дома, маленькие хрупкие лавки, маленькие мужчины, похожие на игрушки женщины, крошечные дети, столь же многочисленные и похожие друг на друга, как галька на берегу, — всё это повсюду. Но при небольшом росте японцы часто бывают очень мощно сложены, и во многих из них чувствуется огромная сила. К тому же они увлекаются играми. Пока я был в стране, бейсбол был повальным увлечением, и мальчишки повсюду отрабатывали подачи и ловлю мяча прямо на городских улицах.

Миниатюрность, с которой сочетаются тончайшая детализация и тщательнейшая отделка, является отличительной чертой и современного японского искусства. В лавках древностей всё массивное или крупно-простое оказывалось китайским. Даже королевские дворцы в Киото невелики: комнаты, сколь ни будь они изысканны, с безупречной столярной работой и старинной живописью, редко превышают в длину и ширину несколько футов и имеют очень низкие потолки. Я обошел два таких дворца, попав в каждом в руки англоязычных чиновников, чье искусство гидов было тронуто своего рода восторгом. В Нидзё мой гид был особенно увлечен, переходя на высокий слог при виде знаменитых ширм с изображением «Улетающей цапли» и «Спящих воробьев».

В Индии я привык снимать обувь на пороге мечетей. Там это делалось из уважения к Аллаху, но в Японии эта уступка требуется исключительно в интересах полировки полов, и обувь снимают не только во дворцах и домах, но и в некоторых магазинах. Бесшумно крастись из комнаты в комнату Нидзё было странное, почти воровское чувство; но красть там было нечего. Место пустовало, если не считать украшений.

В некоторых из более крупных храмов Киото ощущается определенный простор благодаря их длинным галереям и массивным воротам, но они лишь служат для того, чтобы подчеркнуть общую миниатюрность. В главном храме Киото моим гидом был крошечный японец с экстатической страстью к мелочам, которая, кажется, свойственна его расе. Картина, изображающая чудо «Улетающих воробьев», как он их назвал, была главным сокровищем, на котором он сосредоточился, а следом он обратил мое внимание на доски прохода, соединяющего два здания, которые при наступлении на них издавали звук, напоминающий японцам пение филомелы. У меня это не вызвало таких воспоминаний, и тот факт, что этот эффект, столь распространенный в Японии, технически известен как «соловьиный скрип», возможно, подтверждает мою бесчувственность.

Если старую Японию где-то и можно найти, так это в Киото — несмотря на его огромные фабричные трубы. В Токио полная европейская одежда на улицах — обычное дело, но в Киото она представляет собой исключение. Токио тоже носит ботинки, но Киото день и ночь шумит деревянными сандалиями-гэта. В Киото бесчисленное множество лавок отдано под фарфор, резьбу, ширмы, бронзу, старые доспехи и тому подобное; но независимо от того, насколько ничтожен обычный ассортимент других магазинов, у многих из них имеется небольшая стеклянная витрина — своего рода магазин в магазине, — где хранятся несколько редких и древних произведений искусства. Во многом Япония выражается в этом милом обычае.

РИСОВЫЕ ПОЛЯ

Свое первое знакомство с дикой японской природой я приобрел, сплавляясь по порогам Кацурагавы — это было захватывающее путешествие среди валунов по мелководной и зачастую весьма бурной реке в крутой и обрывистой долине в нескольких милях от Киото. До этой экспедиции я видел из окна поезда лишь аккуратные рисовые поля, каждое из которых представляло собой крошечный параллелограмм с оросительными каналами в качестве границ, настолько тщательно ухоженный, во всей стране не сыщешь сорняка. Япония изрезана на эти нелепые маленькие квадраты, из которых два десятка и более поместились бы в обычном английском поле. Часто концевые столбики окрашены в ярко-красный цвет; нередко там же виднеется и маленький ряд семейных могил. Водяная мельница — привычный предмет сельского пейзажа. Но птиц мало, а животных не видишь вовсе. Пожалуй, за все три недели я не встретил ни одного четвероногого животного, за исключением дохлой крысы, двух свиней и одной кошки. Я не беру в расчет, разумеется, тягловых животных — лошадей и быков, — которые попадаются повсюду. Ни коров, ни овец, ни собак! Но то, что скот существует, доказывается прословутым превосходством стейков из Кобе, которые я испробовал и могу подтвердить. За все три недели, как в городах, так и в провинции, я видел лишь одного плачущего ребенка. Детей были миллионы, в основном мальчики, но несчастным оказался только один.

ПОВЕРХНОСТНЫЙ МАТЕРИАЛИЗМ

Несмотря на восемьсот храмов Киото, у меня не могло сложиться никакого иного концепта его жителей, кроме материалистического, а в других местах это впечатление только усилилось. Чужеземец, разумеется, не может знать наверняка; он может лишь фиксировать свои чувства, не претендуя на истину в последней инстанции. Но я уверен, что никогда еще не бывал в стране, где ощущал бы меньше признаков какой-либо духовной жизни. Каждый занят делом; каждый кажется счастливым или, во всяком случае, не недовольным; каждый болтает, смеется и являет собой, чувствуется, фаталистическую натуру. Доволен днем своим! В конце концов, именно женщины нации поддерживают священный огонь и передают его дальше; но в Японии, насколько я понимаю, женщины слишком заняты угодничеством перед мужчинами, чтобы иметь время для подобных обязанностей; Японией управляют мужчины и для мужчин. Неписаный закон гласит, что женщина ни при каких обстоятельствах не должна быть иной, кроме как веселой в присутствии своего господина, и никогда не смеет позволить себе роскошь капризничать.

В качестве примера безразличия японских женщин к судьбе и готовности во всем угождать могу упомянуть, что на нашем корабле плыли двести или триста девушек под присмотром дуэньи или около того, направлявшихся в Гонолулу для замужества с тамошними японскими поселенцами, которым были предварительно высланы их фотографии. Эти девушки известны как «невесты по фотографии». В Гонолулу их новые хозяева поджидали их и, полагаю, опознавали и забирали к себе, хотя для европейского глаза одно лицо неотличимо от другого.

Японцам присущи практические качества, сопутствующие материализму. Они быстро обеспечивают бытовой комфорт; их гостиницы хорошо управляются; их повара превосходны; указателей множество и, полагаю, они весьма подробны; на железнодорожных станциях имеются списки достопримечательностей окрестностей; телефон распространен повсеместно. Но есть и странные изъяны. Дороги, например, зачастую очень плохие, несмотря на такое количество автомобилей. Даже в Токио лужи и грязь вызывают отвращение. Нет фиксированного правила, обязывающего рикш иметь колокольчики. Правил дорожного движения нет вообще, так что водителю транспортного средства приходится быть вдвойне настороже: ему нужно принимать решения не только за свои собственные действия, но и за то, что предположительно намерен сделать приближающийся водитель. Время от времени, кажется, предпринимались попытки ввести правила дорожного движения, но они неизменно проваливались.

Колокольчики у рикш тем более важны, что японцы невнимательны. Они могут созерцать Фудзи и часами стоять, восхищаясь веткой цветущей сакуры, но они не видят того, что движется им навстречу. Обычно они смотрят под ноги.

Рикша — это удобно и быстро; но когда тебя везет твой ближний, это унизительный опыт, и я не переставал чувствовать себя слишком заметным и пристыженным. Я также обнаружил, как легко потерять самообладание с этими людьми. Я сиживал в повозке и размышлял, случались ли когда-нибудь побеги взбесившихся рикш, и никогда не нанимал рикшу, не вспоминая рассказ мистера Ансти о говорящей лошади.

ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД НА ФУДЗИ

Я выехал из Киото в Иокогаму в среду вечером, 17 марта 1920 года, в одиннадцать часов, и четверг, 18 марта 1920 года, навсегда остался в моей памяти памятным днем, ибо именно тогда, около половины восьмого утра, приподняв штору в своем спальном купе, я увидел — казалось, на расстоянии вытянутой руки, ослепительно белую под снежной шапкой на фоне чистого голубого неба, залитую сиянием солнца, — Фудзияму. Мне довелось увидеть ее еще несколько раз — для этого я специально ездил в Мияноситу, — но никогда больше она не представала передо мной столь поразительно и чудесно.

Когда меня просят назвать в двух словах самую прекрасную вещь, виденную мной в путешествиях, я мгновенно упоминаю Фудзияму. Ничто другое не может с ней соперничать. Возможно, увидь я Эверест из Дарджилинга, моя история звучала бы иначе; но его я пропустил. Тадж? Да, Тадж — божественное творение человека; но в нем нет безмятежного возвышенного уединения этой величественной горы, поднимающейся с равнины в одиночестве и огромности с почти безупречной симметрией.

Мне не суждено было увидеть Фудзияму еще с неделю, но тем временем я узрел Дайбуцу, гигантскую статую Будды в Камакуре, во всей ее мягкой невозмутимости. Это были единственные масштабные объекты, которые я нашел в Японии.

ДВЕ ПОХОРОННЫЕ ЦЕРЕМОНИИ

Иокогама индустриальна и грязна везде, за исключением дороги вдоль гавани и района Блафф, где живут богатые иностранцы. Я побывал в одном доме на этой приятной возвышенности, и в нем не было ничего, что указывало бы на то, что он находится в Японии, а не где-нибудь, скажем, в Челтнеме. Убранство было английским, мебель — английской, картины и книги — английскими; фотографии школьных и университетских команд по крикету придавали интерьеру окончательный домашний штрих. Лишь в саду обнаруживались экзотические нотки. Англичане определенно обладают талантом повсюду возить с собой собственную атмосферу. Я часто замечал это в Индии; но эта иокогамская вилла стала самым полным воплощением.

Бродя по городу, однажды утром я набрел на похоронную процессию, которая должна была бы порадовать Генри Уорда Бичера; тот в единственный раз, когда я слышал его выступление — когда он был уже очень стар, а я совсем молод, — убеждал слушателей в важности ярких цветов и нарядов вместо обычных траурных одеяний и атрибутов скорби. Ибо когда душа держит путь в рай, говорил он, мы должны радоваться. Иокогамский кортеж возглавляли люди с транспарантами; затем шли девушки во всем белом, ехавшие в рикшах; за ними двигался пестрый катафалк; потом следовали священники в рикшах; и в самом конце — родственники и друзья. Производимое впечатление вовсе не было меланхоличным; но даже если бы все облачились в черное, торжественности всё равно бы не хватило, ибо ни один человек не может выглядеть достойно в рикше.

Однако по сравнению с похоронами, которые я видел в Гонконге, иокогамская церемония была воплощением чинной строгости. Гонконгские похороны были проводами жены табачного магната, и вдовец решил не жалеть средств на их грандиозность. Он даже предлагал — правда, безуспешно — компенсировать трамвайной компании убытки за приостановку движения, из-за чего процессию каждые несколько минут приходилось останавливать, дабы пропустить вагоны; это означало, что вместо двух часов проход мимо любой точки занял три. Ориентировочная стоимость похорон составила сто тысяч долларов, и весь Гонконг собрался на них посмотреть.

Китайскому глазу они несомненно казались мрачным религиозным действом, но для нас это было лишь забавным зрелищем невероятной затянутости. Мы не были полностью виноваты в том, что не уловили их святости, ведь участники, больше смахивающие на ряженых, чем на скорбящих, были наняты и просто наслаждались выходным днем. Большей частью они просто носили маскарадные костюмы, прогуливались, беседовали или играли на инструментах, но время от времени появлялись дракон и боровшийся с ним силач — эти уж точно отрабатывали свои деньги. Через определенные интервалы шли носильщики с подносами, на которых лежали вещи для загробной жизни или символические предметы, в то время как во все стороны до бесконечности — и впереди, и сзади — танцевали и покачивались стяги, ленты и фонари. Средневековое мистериальное представление выглядело, должно быть, нечто подобным.

МАЛЕНЬКАЯ ГЕЙША

Я покинул Японию, как уже упоминалось, прямо перед началом празднеств цветения сакуры, но мне удалось увидеть несколько танцев — которые никогда не меняются, а передаются с абсолютной точностью, шаг за шагом, жест за жестом и выражение за выражением от одной гейши к другой, — в исполнении девочки, обучавшейся этой профессии. Несмотря на юный возраст, она в совершенстве знала около шести десятков танцев и лучшие из них исполнила для нескольких зрителей в небольшом хрупком домике с бумажными стенами на окраине Иокогамы, пока ее обожающая тетушка аккомпанировала ей на усладу в меланхоличных и повторяющихся мотивах.

Это крошечное создание — не больше брелока для часов — обладало типичным японским лицом, наполовину маской, наполовину лукавством, и крошечным высоким голосом, который то и дело врывался в танец. Но танцами в строгом смысле слова они не являлись. По сути, это были позы и владение веером. Для меня они обладали странным очарованием и под музыку казались едва ли не более завораживающими, чем наши западные балеты. Но между балетом и танцами гейш существует разница, и она столь велика, что прямое сравнение здесь невозможно; ибо если балет стимулирует и возбуждает, то эти японские движения гипнотизируют и убаюкивают.

МАНЕРЫ

Общественные манеры японцев оставляют желать лучшего. За все мои одинокие прогулки по Мияносите мне не встретился ни один крестьянин, который поздоровался бы со мной, а на улицах Токио англичан толкали, разглядывали и относились к ним без уважения. Это был момент, когда американцы были непопулярны, и возникла теория, что из страха упустить возможность по-хамски обойтись с американцем японец грубил всем чужеземцам без разбору. Действительно, складывалось впечатление, что, за исключением Киото, представляющего собой тихую заводи, иностранцев больше не жалуют. «Япония для японцев» — таков, пожалуй, их девиз, который не сегодня-завтра сменится на «Мир для Японии». Я никогда не забуду унижение, пережитое мной в конторе токийского маклера, куда я заглянул, увидев над дверью надпись «Говорят по-английски», в надежде получить указания, как найти нужный мне адрес. По-английски там не знали ни слова, но весь штат оторвался от печатных машинок и столов, чтобы прийти и посмеяться. Я всегда был готов развеселить японских детей своим чудаковатым западным обликом, но испытываю вполне реальное возражение против того, чтобы служить мишенью для насмешек взрослых. Такой инцидент, полагаю, не мог бы произойти больше нигде. Но японцы грубы не только с иностранцами: они и друг для друга палец о палец не ударят. Отсутствие рыцарственности в поездах и трамваях бросалось в глаза.

Однако церемониальные манеры японцев порой оказываются более точными и формальными, чем всё, доводившееся мне видеть. В один из дней в моем токийском отеле проходила свадебная церемония, и сквозь открытую дверь мне довелось мельком увидеть японских джентльменов в сюртуках, кланяющихся японским дамам и образующих при этом идеальные прямые углы. Куртуазность была доведена до столь сложного уровня, что на западный взгляд она опасно балансировала на грани бурлеска.

Пункт назначения, который я разыскивал, зайдя в контору маклера, оказался определенным книжным магазином, и когда я в конце концов отыскал его, один молодой японец задал мне вопрос, озадачивающий меня до сих пор. Это было в английском отделе, главные тома которого, импортируемые для удовлетворения японских запросов, были американскими и касались либо успеха в инженерии и прочих профессиях и ремеслах, либо быстрого обогащения. «Как удвоить свой доход за неделю»; «Как разбогатеть быстро»; «Как преуспеть в бизнесе» и так далее; короче говоря, все они проповедовали новое евангелие, которое не идет Японии на пользу. Впрочем, там имелось и некоторое количество романов, и один из покупателей, паренек, казавшийся еще школьником, заметив мою английскую внешность, принес мне перевод Мопассана и спросил, что означает слово «душа» — новое название гласило: «Женская душа» (A Woman’s Soul). Ну а теперь я бросаю вызов любому человеку, не знающему японского языка, попытаться объяснить японскому мальчику, владеющему английским лишь в зачаточной степени, что такое женская душа.

СПЕКТАКЛЬ

В Токио я провел около часа на представлении в национальном театре. Оно шло уже давно, когда я вошел, и продолжалось еще долго после моего ухода, ибо таков японский обычай. В Лондоне люди, которым нечем заняться, порой готовы провести целый день у стен театров в ожидании открытия дверей. Затем они высиживают двух с половиной часовое представление. Но в Японии спектакли длятся с одиннадцати утра до одиннадцати вечера, и зрители приносят с собой еду и табак. Сиденьями служат циновки на полу, а актеры попадают на сцену как через проход в зрительном зале, так и из-за кулис. Декорации весьма элементарны, и там неизменно присутствует калитка, которую приходится открывать, когда персонажи проходят сквозь нее, и закрывать за ними, хотя она стоит обособленно и не имеет прилегающей стены или забота.

Как мне сказали, ничто из наших западных болезненных поисков новизны не тревожит японского театрала, который готов вечно смотреть одну и ту же драму, обычно основанную на историческом событии или хорошо знакомой ему национальной легенде. Это выглядело бы так, словно театры в Англии были отданы исключительно под шекспировскую последовательность пьес «Генрих IV», «V» и «VI». Во время моего визита собственно актерской игры было мало, зато декламации — в избытке. Во время представления служители расхаживают кругом с настойчивостью констеблей на заседании лондонского полицейского суда, разнося прохладительные напитки и маленькие угольные печки. Сигналом к началу следующего акта служит оглушительный щелкающий звук, издаваемый одним из рабочих сцен с помощью двух палочек, который постепенно нарастает до оглушительного крещендо, пока занавес раздвигается. Следует понимать, что описываемый мной театр предназначался для национальной драмы. В других идут злободневные фарсы, где не смолкает смех; но я их не посещал. Впрочем, на борту корабля мы сами устраивали серию представлений таких пьес силами японских стюардов и официантов, многие из которых были профессиональными актерами. Японские пассажиры наслаждались ими чрезвычайно.

МИЯНОСИТА

Целая неделя из моего слишком короткого пребывания была отдана Мияносите, куда меня пригнала невозможность забронировать номер ни в Иокогаме, ни в Токио, и где я охотно остался подольше, очарованный самим этим местом. После стольких дней заточения на кораблях и бездействия под палящим солнцем Индии это казалось новой жизнью — совершать долгие прогулки среди этих гор в бодрящем разреженном воздухе, пусть даже и под дождем, и со снегом. Мияносита расположена на высоте около четырех тысяч футов в долине, где находится множество летних коттеджей и курортов. Сердцем этого альпийского поселка служит отель «Фудзияма», где я жил; им владеет предприимчивый японец, прошедший американскую и европейскую школу, и его очаровательная жена мадам Ямагути, чей отец был основателем этого заведения и, кажется, первооткрывателем здешних мест, а сама она славится по всей Японии как гостеприимная хозяйка. Ни в одном другом отеле мне не доводилось встречать столь безупречного и продуманного сервиса; не бывал я и в другом месте, где вода для ванны бьет ключом из природного горячего источника. Впрочем, горячих источников в этом крае много, а в четырех милях отсюда находится ущелье, которое я посетил, где бурлит и шипит вечно кипящая сера.

Многие блюда в Мияносите были для меня новыми и желанными. Там подают превосходный салат под названием «Slow» [Медленный], а бамбук — лучший друг Японии, служащий нации в десятках качеств: как изгороди, как стены, как водопроводные трубы, как опоры, как коромысла, как кровля, как рыболовные снасти, — здесь попал и в салатницу, оказавшись весьма приятным на вкус. Обычай выпивать стакан апельсинового сока перед завтраком вполне стоило бы перенять нам; но не последней из странностей Англии, осознанных мною за время странствий по миру, является наше нежелание есть фрукты. В Японии также имеется прекрасная минеральная вода — «Тансан».

Когда я не совершал долгие походы в поисках новых видов на Фудзи, я бродил по склонам холмов среди маленьких деревень или прислонялся к шатким мостикам, наблюдая за водопадами внизу; ибо повсюду бурлит вода, сбегающая к датению океану, клин которого виден из окон отеля. Эта японская долина могла бы находиться в Швейцарии, если бы не отсутствие какой-либо иной жизни, кроме человеческой. Ни коров, ни коз.

Рабочие носят синие полотняные блузы, обычно с каким-нибудь знаком на них, и вписываются в пейзаж так же естественно, как французские или бельгийские крестьяне. Эти люди — трудятся ли они на земле или на дорогах, заняты ли рубкой бамбука или строительством домов — носят те самые большие соломенные шляпы, что видны на старых японских гравюрах. В их одежде не изменилось ничего. Но модернизированный японец, житель городов или случайный гость в провинции, клянется верностью котелку. Котелок настолько его любимый головной убор, что он часто надевает его поверх традиционного костюма. Быть может, в Японию и перекочевали все котелки теперь, когда Лондон перешел на мягкие хомбурги. Странно было встречать группы этих причудливых мужичков среди обрывов: еще более странными казались, пожалуй, их дамы, особенно в воскресенье, в самых ярких японских нарядах, с лицами, густо покрытыми рисовой пудрой, и с сигаретами в зубах. Многих из них портят золотые зубы, столь обычные в Японии, что они почти вошли в правило. Один английский старожил заверил меня, будто это не значит, будто зубы у японцев испорчены сильнее обычного: зачастую золото — лишь проявление показухи, наглядный показатель того, что обладатель золоченого рта и осведомлен об американском прогрессе, и может себе его позволить.

Даже в Мияносите Фудзияму приходится разыскивать и штурмовать, поскольку скалы, образующие долину, очень высоки и смыкаются кольцом. Но результат стоит любых усилий. Непосредственно над отелем возвышается холм, с вершины которого видна верхняя часть заколдованной горы, и я добрался туда извилистой дорогой в течение часа после приезда. На следующий день я отправился пешком к озере Хаконе (где у императора есть летняя резиденция) в каких-то восьми милях отсюда, надеясь запечатлеть белое завершение Фудзи на зеркальной глади воды; но все окутала пелена тумана. А затем я дважды ходил к краю водораздела в верховьях долины: один раз пробирался сквозь снег к перевалу Отоме по древней и почти отвесной конной тропе, а другой — по современной дороге к тоннелю, который японцы с присущим им мастерством прорубили в скале, сгладив крутой подъем.

В тоннеле свисали многофутовые сосульи толщиной с мачту, а воздух был морозным. Но из него выходишь прямо к зрелищу, чью красоту, пожалуй, невозможно превзойти: внизу лежит огромная равнина из зелени, деревьев, селений и озер в окружении далеких высот, а прямо перед тобой, заполняя полнеба, высится сама Фудзи. Именно с этой точки и с древнего перевала Отоме в миле или около того по тому же хребту симметрия горы предстает во всем совершенстве; именно здесь лучше всего оцениваешь ее простоту, ту тихую природную легкость, с какой она возвышается над соседями. Снега на склонах было больше, чем когда я видел ее из поезда несколько дней назад; и небо вновь оказалось без облаков. Никогда еще я не испытывал столь сильного ощущения величественного спокойствия, лишенного какого-либо сопутствующего трепета. Фудзи одновременно возвышенна и человечна.

Ни у одной другой страны нет такого символа. Когда японцы думают о Японии, они мысленно видят Фудзи: возвращающиеся на родину соотечественники толпятся на палубах ради первого взгляда на нее; уезжающие со слезами на глазах следят за тем, как она исчезает. Нет ни одной витрины магазина, где не было бы изображения Фудзи; она встречается в каждом доме; ее очертания выгравированы на чайных ложках, выбиты на пепельницах. От ее копий никуда не скрыться; но если вы увидели ее воочию, вы не возражаете.

Когда по дороге домой я оказывался в американской картинной галерее — в Сан-Франциско, Чикаго, Бостоне или Нью-Йорке, — я дольше всего задерживался в залах, где висят цветные гравюры японских мастеров (а в Америке собраны прекраснейшие коллекции, особенно в Бостоне), и дольше всего стоял перед теми пейзажами Хокусая и Хиросигэ, на которых присутствует Фудзи. Хокусай в особенности почитал эту гору, и на многих его прекраснейших полотнах люди окликают друг друга, чтобы полюбоваться ее новым удивительным обличьем. Именно он нарисовал Фудзи сквозь арку разбивающейся волны! Всего пару дней назад я разглядывал этот смелый оттиск в Британском музее и, делая это, заново проживал дни своей Мияноситы.

В Японии немало мелкого, немало излишне материального и порядочно тревожащего; но там есть и Фудзи — возвышающаяся над всем, безмятежная, мудрая и неизъяснимо прекрасная, и именно она заманила бы меня обратно.

АМЕРИКА

ДЕМОКРАТИЯ В ДЕЙСТВИИ

Мое первое знакомство с демократией в действии последовало вскоре после подъема на борт парохода, направлявшегося в Сан-Франциско, когда американский стюард бросил мальчику-юнге: «Покажи этому человеку номер 231». Я не имел ничего против того, чтобы меня назвали человеком — отнюдь нет; но после многих лет именования джентльменом это прозвучало ошеломляюще. Это случилось в Иокогаме; а когда в таможне Сан-Франциско носильщик с тележкой прорвался сквозь очередь ожидавших выдачи квитанций с небрежным предупреждением: «Дорогу, ребята!», я понял, что передо мной истинная демократия.