«Воспоминание о путешествии по Западу. Том 1»

Президент предложил мне конфеты для ребенка из нашей домашней компании и рассказал о том, сколько детей (от племянника и усыновленного сына) крутится вокруг него, с такой мягкостью и добротой, которые выгодно контрастировали с его тоном во время некоторых публичных выступлений. Он исполнял обязанности хозяина дома с деликатностью и вежливостью по отношению ко мне и, насколько я видела, к каждому остальному. Примерно через час после обеда он встал, и мы первыми направились в гостиную, куда вся компания, мужчины и женщины наравне, последовала пить кофе; после чего все разъехались — кто домой, кто наносить вечерние визиты, а прочие, среди коих были и мы, — на пышный бал в другом конце города.

Генерал Джексон необычайно высок и худ, со слегка сутулой спиной, выдающей больше слабости, чем свойственно его годам. У него копна жестких седых волос, придающая его облику все то, что есть в нем грозного. Его лицо обычно носит выражение меланхолической сосредоточенности; однако в минуты гнева из глаз вспыхивает пламя страсти, и весь его облик кажется достаточно грозным. Манера его речи медленна и спокойна, а словарный запас недвусмысленно свидетельствует о том, что время его прошло вовсе не за книгами. Когда я была в Вашингтоне, альбомы были модой и бичом того дня. Едва ли я приходила домой без того, чтобы не обнаружить на столе альбом или просьбы об автографе; но некоторые дамы шли много дальше докучаний иностранке, у которой, как можно было предполагать, есть свободное время. Мне довелось воочию видеть, как они стояли у дверей зала Сената и отправляли швейцара с альбомом и просьбой сделать запись к мистеру Вебстеру и другим видным деятелям. Я видела вещи и похуже: как они стояли у входа в Верховный суд и передавали альбомы председателю Маршаллу прямо во время судебного заседания, когда тот слушал прения. Бедный президент подвергался страшным преследованиям; и для него это было настоящей напастью, поскольку из поэтических ресурсов у него были разве что гимны Уоттса. Я видела стихи и строфы самого зловещего толка из Уоттса, написанные размашистым почерком президента посреди комплиментов, нацарапанных птичьим пером, и прозрачных шарад, составляющих основу альбомов. Ничего не предпринималось для пресечения этой вопиющей наглости дам. Я неизменно отказывалась писать что-либо, кроме имени и даты; но сенаторы, судьи и государственные деятели смирялись и писали галантную чепуху по первому требованию любой женщины, которая унижалась до подобной просьбы.

Полковник Джонсон, ныне вице-президент Соединенных Штатов, сидел напротив меня за президентским обеденным столом. Это тот самый джентльмен, которого некогда считали убийцей Текумсе и автором Доклада о воскресной почте, неизменно вызывавшего восхищение в обществе с момента своего появления; однако, полагаю, полковник Джонсон больше не считается автором ни того, ни другого деяния. Генерал Мейсон отзывался о нем при мне в Нью-Йорке с большой теплотой и с сильной надеждой на то, что он станет президентом. Позднее я слышала, как эту идею высмеивали члены федеральной партии, так что я заключила, будто генерал Мейсон разделяет участь сотен других, верящих в неизбежное президентство своих близких друзей. Но полковник Джонсон и впрямь вице-президент, и надежда эта выглядит разумной; хотя вопросом, вокруг которого, вероятнее всего, развернется следующая избирательная кампания, станет рабство, что вновь может обернуться против полковника. Если он станет президентом, он окажется столь же странным на вид правителем, каким еще никто не правил. Лицо у него диковатое, хотя и выдающее немалый ум; волосы растрепаны во все стороны, и он не носит шейного платка. Впрочем, нельзя сказать заранее, как бы он выглядел, оденься он как все остальные люди.

Мне посчастливилось однажды мельком увидеть неуловимого Амоса Кендалла, одного из самых примечательных людей в Америке. Считается, что он — движущая сила всей администрации; мыслитель, планировщик и исполнитель, но все это в тени. Выпускаются документы такого высокого качества, что их невозможно приписать лицам, берущим на себя ответственность за них; по всей стране поддерживается переписка, за которую никто вроде бы не отвечает; ведется работа невиданных масштабов и с потусторонней скоростью, заставляющая людей озираться с суеверным изумлением; и во всем этом обвиняют невидимого Амоса Кендалла. Письма президента Джексона его кабинету приписывают Кендаллу; Доклад о воскресной почте приписывают Кендаллу; письма, отправляемые из Вашингтона для публикации в отдаленных провинциальных газетах, откуда они собираются и перепечатываются в «Глоуб» как проявления общественного мнения, по общему признанию, написаны Кендаллом. Любой загадочный абзац в оппозиционных газетах относится к Кендаллу; и для робких определенным утешением служит то, что его нынешний пост генерального почтмейстера дает повод для открытых нападок на эту полуночную персону, которая, судя по огрехам в управлении почтовым ведомством, все же не способна безупречно делать абсолютно все. Но он несомненно великий гений. Своим «великим талантом к молчанию» он сочетает блестящую дерзость. Одно из доказательств тому я приводила в другом месте, в рассказе о смелом шаге, посредством которого он добился утверждения Сенатом своей кандидатуры на пост генерального почтмейстера. [11]

Ясно, что он не смог бы выполнять ту работу, которую делает (невероятную по объему при любых раскладах), если бы вел светскую жизнь подобно другим людям. Тем не менее, однажды вечером он все же вышел в свет; кажется, это было у генерального прокурора. Как только я вошла, со всех сторон среди кивков и подмигиваний мне стали поступать намеки: «Кендалл здесь», «Вон он». Я сразу поняла, что его оправдание насчет затворничества (слабое здоровье) — вовсе не выдумка. Крайняя желтизна его кожи и волосы столь безупречной белизны, какой редко встретишь у человека средних лет, свидетельствовали о болезни. Его внешность не помогает суеверным людям избавиться от страха перед ним. Вероятно, он и сам не желает рассеяния этого суеверия, ибо невозможно подсчитать, сколько влияния администрации Джексона принесло всеобщее убеждение в том, что за механизмом власти кроется скрытый глаз и скрытая рука, способные все предвидеть и вершить самые суровые дела. Один конгрессмен сказал мне в тот вечер, что он четыре сессии подряд караулил Кендалла и сумел увидеть его только сейчас. Кендалл опирался на спинку стула, опустив голову и исподлобья поглядывая на конгрессмена, с которым вел оживленную беседу, а спустя несколько минут он исчез.

Ни мистер Клей, ни кто-либо из его семьи никогда не обмолвился со мной о Кендалле иначе как в контексте его государственной деятельности; но в других местах я неоднократно слышала известную историю об их знакомстве в ранний период жизни Кендалла. Много лет назад в дом мистера и миссис Клей неподалеку от Лексингтона в Кентукки дошли вести о том, что молодой человек, одинокий и бедный, лежит с лихорадкой в шумной гостинице в городе. Миссис Клей немедленно отправилась туда в экипаже и привезла больного к себе домой, где выхаживала его собственными руками до полного выздоровления. Мистер Клей был поражен талантами и познаниями молодого человека (Кендалла) и оставил его наставником своих сыновей, осыпая благами с присущей ему щедростью. До сих пор это общеизвестный факт. Что же касается причин их разрыва и вражды, то я не слышала версию Кендалла и потому умолчу о ней; продолжу же другими общеизвестными фактами: Амос Кендалл покинул политическую партию мистера Клея спустя некоторое время после того, как Адамс благодаря влиянию мистера Клея занял президентское кресло, и перешел к Джексону, с каковых пор он не прекращал травли мистера Клея на страницах газет. После прихода к власти мистера Ван Бюрена широко полагали, что Кендалл будет вовсе уволен со службы, и ходило много споров о том, как администрация справится без него. Однако он, судя по всему, по-прежнему там. Уйдет он или останется, вскоре, пожалуй, станет ясно, какая доля в действиях правительства Джексона приходится на влияние Кендалла на разум покойного президента, поскольку вряд ли он окажется в таких же отношениях с нынешним.

Находясь в Америке, я прониклась прошлым и настоящим состоянием Ирландии ярче, чем когда-либо на родине. Помимо того, что меня то и дело расспрашивали о том, что собираются предпринять для облегчения участи ее страдающих миллионов — страдающих до такой степени, в какую американцам невозможно поверить применительно к свобожденным белым, — я время от времени встречала ирландских джентльменов-беженцев, все еще пылавших гневом из-за обид, которые они или их отцы претерпели во времена восстания. Впервые эта тема зашла с судьей Портером; а вскоре после этого я увидела в загородном доме, куда наносила визит, вдову Теобальда Вольфа Тона. Бедная дама до сих пор полна чувств, поразивших меня своей горечью и силой, хотя в них нет ничего удивительного для тех, кто знает всю правду об истории Ирландии в те ужасные дни. Потомков «мятежников» нельзя утешить вестями о том, что что-то будет сделано для их страны. Естественным образом полагая, что из Англии не может исходить ничего хорошего — ничего хорошего для Ирландии, — они страстно требуют, чтобы их стране позволили править самой собя. Со слезами и презрительным смехом они умоляют, чтобы для нее «ничего не делали» руки, опустошившие ее виселицами, огнем и мечом, но чтобы ей оставили ту надежду, что еще тлеет под пеплом ее отчаяния. Таково представление об Ирландии в американских умах. Можно вообразить, каким памятником идиотизму должно казаться американским государственным деятелям насильственное поддержание Англиканской церкви в Ирландии. «Я не понимаю этого вашего лорда Джона Рассела, — сказал один из самых проницательных среди них. — Неужели он всерьез полагает, будто можно позволить тронуть хоть пенни из доходов, хоть складку батистовых рукавов этой ирландской церкви и при этом предотвратить крушение всего строя — сначала в Ирландии, а затем и в Англии?» Мы полностью разделяем сомнения в том, что лорд Джон Рассел говорит серьезно. Сопоставление разнообразных, но, полагаю, весьма широких американских мнений об Англиканской церкви приводит к довольно любопытному результату. Ни у кого и в мыслях нет, что церковная уния необходима или создана для поддержания религии; председатель Верховного суда Маршалл и целая плеяда других видят в ней институт, обращенный на службу политическим целям. Мистер Ван Бюрен, наряду со многими другими, считает, что церковь долгие годы поддерживала государство. Мистер Клей и множество людей с ним предрекают скорое падение этого установления. Результатом всего этого становится убеждение, не слишком благоприятное (если воспользоваться американским выражением) «для незыблемости наших институтов».

Среди наших случайных вашингтонских визитеров был джентльмен, который, сидя у нашего камина, и помыслить не мог, какое приключение ожидает его в виргинских лесах. Если бы хоть что-то можно было предвидеть, я уделила бы ему больше внимания, чем уделила; как бы то ни было, воспоминания о нем у меня самые смутные. Он прибыл из Мена и перед возвращением намеревался посетить виргинские минеральные источники, что и сделал следующим летом. Похоже, в дилижансах он опрометчиво и несколько хвастливо рассуждал об аболиционизме — по крайней мере, в таком ключе, который он был не готов подкрепить более суровым свидетельством. Он заявлял, что аболиционизм вовсе не так опасен, как думают люди; что он открыто заявляет о нем без всякого страха; что он неоднократно бывал на собраниях аболиционистов на Севере и ему за это ничего не было в рабовладельческих штатах и т. д. Свой визит на Источники он завершил вполне благополучно; однако на обратном пути, когда они со спутником находились в дилижансе посреди лесной глуши, на перекрестке их встретил суд Линча — то есть толпа с намеками на сыромятные кнуты, деготь и перья. Толпа остановила дилижанс и потребовала этого джентльмена по имени. Отрицать свое имя было бесполезно, но от всего остального он отрекся. Он отрицал, что является аболиционистом; он отрицал, что когда-либо посещал собрания аболиционистов, и произнес с подножки дилижанса такую пламенную речь против аболиционизма, что толпа позволила поднять подножку и отпустить повозку, которая тут же помчалась на полной скорости. Прошло совсем немного времени, как толпа вновь убедилась в том, что этот джентльмен вполне достоин мести, и пустилась за ним в погоню; но он уже уехал так быстро, как только могли нести лошади. Он не сбавлял скорости, даже когда миновала опасность, и бежал всю дорогу вплоть до Мена. Осуждать следует не столько минутную слабость, сколько предшествовавшее ей хвастовство. Я слишком насмотрелась и прочувствовала опасность народной ненависти в этот мученический век Соединенных Штатов, чтобы мне было легче почитать тех, кто способен выстоять, чем презирать тех, кто пасует перед лицом окончательного испытания своих принципов; однако каждый случай применения линчевания должен служить уроком даже самым искренним и уверенным в себе людям: не заявлять о большем, чем они готовы исполнить.

Одно из наших утр было посвящено осмотру библиотеки и диковин Государственного департамента, которые показались нам чрезвычайно интересными. Наше воображение понеслось по всему земному шару с необычайной скоростью. Здесь хранилось множество томов подлинных писем Вашингтона и других руководителей революции, переплетенных и предназначенных к печати в целях безопасности, дабы эти исторические материалы не погибли от пожара или иного несчастного случая. Имелись здесь и британские парламентские документы. Обнаружилась и полная подшивка «Монитёр», в которой мы находили черные списки казней времен эпохи террора, становившиеся с каждым днем все длиннее; а также первое упоминание о Наполеоне; весть о его побеге с Эльбы; туманные дни, последовавшие незамедлительно за тем, когданикакая телеграфная связь не работала; его прибытие в Лион и последующее молчание вплоть до неизбежного объявления о том, что король и принцы удалились среди ночи, а его величество император прибыл во дворец Тюильри на следующий день в восемь часов вечера. Затем мы обратились к алжирским (французским) газетам, публиковавшим известия о том, что мустафы и тому подобные лица произведены в полковники и адъютанты. Далее нам попались на глаза дневники Арнольда времен Войны за независимость, и мы прочли постскриптум к его последнему письму перед совершением измены, в котором он просит наличных денег под тем предлогом, что французы так сильно пострадали от бумажных денег, что он не желает предлагать им таковые впредь. Затем мы рассматривали подписи под договорами и признали подпись Меттерниха лучшей, Дон Педро — худшей из-за вензелей, а Наполеона — за неразборчивость. Нам тогда же и там же сообщили поразительный факт: американцы питают слабость к Мигелю из-за неприязни к Педро, но надеются «ладить» вполне успешно и с королевой Португалии. Договоры с восточными владыками выглядят весьма величественно, блестяще и совершенно непонятно для глаз новичков. Подарки от монархов американским послам хранятся здесь же: золотые табакерки, усыпанные бриллиантами, и сверкающее собрание мечей и ятаганов. Там был один прекрасный дамасский клинок, но он казался слишком тупым, чтобы причинить кому-либо вред. Затем мы потерялись в большой коллекции медалей и монет — римских золотых монет с пухлым старым Веспасианом и прочими, — откуда были возвращены к действительности, осознав себя в чрезвычайно современных и демократичных Соединенных Штатах! Это было весьма интересное утро.

Мы воспользовались мягким днем, чтобы подняться к световому фонарю купола Капитолия ради осмотра окрестных мест. Подъем был довольно утомительным, но абсолютно безопасным. Жители Вашингтона утверждают, что в любые времена года, кроме ранней зимы, окрестности прекрасны: луга пестрят изобилием полевых цветов, а уже в феврале распускаются несколько видов фиалок. Когда я там находилась, стояла особенно холодная погода; однако в день моего отъезда, в середине февраля, улицы представляли собой сплошной каток, и я помню, как мы съехали на ногах от ступеней нашего пансиона прямо к ступенькам конки. Но я полагаю, что та зима не была нормой для здешних мест. С вершины Капитолия четко просматривалась котловина, в которой раскинулся Вашингтон, окруженная холмами везде, кроме тех мест, где расстилаются воды Потомака. Город задумывался занимающим всю эту котловину, и можно проследить его семь теоретических проспектов, однако все они, за исключением Пенсильвания-авеню, пусты и унылы. Несколько убогих разбросанных домиков, сараи верфи на одном берегу Потомака и три-четыре виллы на другом — вот и все объекты, радующие глаз в этом пространстве, предназначенном быть столь оживленным и величественным. Город представляет собой грандиозную ошибку. Единственная его привлекательность заключается в том, что он является резиденцией правительства, но существует мнение, что он недолго останется таковым. Дальнезападные штаты начинают требовать более центрального местоположения для Конгресса, и цинциннатцы уже гадают, какой именно из их холмов или плато станет местом для нового Капитолия. Когда бы ни произошел этот переворот, с Вашингтоном будет покончено; «терния вырастут на бастионах его, и сова да ворон поселятся в нем», в то время как его города-сестры на востоке будут продолжать расти так быстро, как только найдутся руки для их строительства.

30 января состоялись похороны члена Конгресса — погребение представителя от Южной Каролины, чью кончину я упоминала в связи с мистером Колхуном. Мы были рады, что в то время находились в Вашингтоне, поскольку конгресские похороны представляют собой примечательное зрелище. Мы пришли в Капитолий примерно за полчаса до полудня и обнаружили множество дам, уже занявших места на хорах Зала представителей. Мне довелось оказаться в той самой точке балкона, где звуки со всех концов палаты концентрируются, так что я слышала всю службу и в то же время находилась на таком расстоянии, которое позволяло охватить взором всю сцену целиком. На возвышении сидели Президент Сената и Спикер Палаты представителей. Ниже них располагался совершавший богослужение священник; прямо напротив него по одну сторону гроба находились президент и руководители ведомств, а по другую — судьи Верховного суда и члены Сената. Представители сидели рядами позади, каждый с крепом на левом рукаве; некоторые в черном, многие в синих сюртуках с блестящими пуговицами. Одни из самых яростных политических противников в стране; те, кто никогда не встречается ни по какому другому поводу — например, президент и сенаторы от Южной Каролины, — теперь сидели колено к колену, волей-неволей глядя друг другу в глаза. Рядом с гробом и при ожидании столь неотвратимого исхода для каждого из них, насколько же неуместной здесь казалась ненависть!

После молитв была произнесена проповедь, в которой предостережение о смерти обращено было ко всем, и в особенности к пожилым; подчеркивалось тщеславие любых человеческих страстей перед лицом могилы. Там сидел седобородый старый президент, в ту пору слабый и выглядевший едва ли способным выдержать эту церемонию. Я видела, как он, по-видимому, слушал проповедь; я видела, как он встал по ее окончании и несколько неверной походкой последовал за гробом в свой черед; я видела, как он скрылся в дверном проеме, и немедленно спустилась со своей компанией в Ротонду, чтобы застать отъезд процессии на кладбище. У подножия лестницы нас встретил бледный и дрожащий член Конгресса с вестью о том, что в президента дважды стрелял из пистолета убийца, подстерегший его в портике, но оба пистолета дали осечку. В этот момент убийца бросился в Ротонду, где мы стояли, преследуемый и мгновенно окруженный толпой. Я видела его руки и напоследок обнаженные предплечья, боровшиеся над головами толпы против попыток надеть наручники. Его вскоре скрутили, усадили в экипаж и доставили к мировому судье. Это покушение привело старого солдата в страшную ярость. Он ничего не боится, но его нрав не соответствует его мужеству. Вместо того чтобы спокойно отбросить это событие и продолжить дела текущего часа, сочли необходимым посадить его в экипаж и увезти домой.

Мы опасались возможных последствий. У нас почти не было сомнений в том, что убийца Лоуренс безумен; равно как и в том, что до конца дня мы услышим приписывание этого преступления не одной политической партии или отдельному лицу. Так оно и вышло. Не прошло и двух часов, как имя едва ли не каждого видного политика оказалось замешано в историю с бедным маньяком, вызвавшим этот переполох. Неподобающее поведение президента по этому случаю оказалось наиболее резким и затяжным. Между генералом Джексоном и мистером Пойндекстером, сенатором Соединенных Штатов, давным-давно существовала смертная вражда, которая значительно усугубилась после прихода к власти генерала Джексона из-за недопустимых высказываний, публично допущенных им в отношении частных дел мистера Пойндекстера. Повсюду ожидали дуэли, как только истечение президентского срока позволил бы его недругу отправить ему вызов. В этих обстоятельствах президент счел уместным обвинить мистера Пойндекстера в подстрекательстве к покушению Лоуренса. Он делал это в разговорах настолько часто и открыто, что мистер Пойндекстер написал короткое и мужественное письмо, в котором заявлял, что до него дошли слухи об этом обвинении в его адрес, но он не поверит им, пока они не будут подтверждены самим президентом; причем неполучение ответа на данное письмо расценивалось бы как подобное подтверждение. Президент показывал это письмо посетителям Белого дома и не ответил на него. Он пошел дальше: добыл аффидевиты (направленные против Пойндекстера) от ничтожных и подлых лиц, чьи показания оказались совершенно несостоятельными; проводил личные встречи с этими созданиями и открыто демонстрировал стремление уничтожить своего недруга любой ценой. Итогом стало то, что вина Лоуренса была доказана как следствие чистейшего помешательства; Пойндекстер совершил своего рода триумфальное шествие по штатам, а на имени президента Джексона осталась несмываемая печать позора.

Все с тревожным предвкушением ждали ожесточенной встречи этих недругов после ухода президента с поста, когда в прошлом году мистер Пойндекстер в приступе лунатизма или же бреда на почве болезни вышел посреди ночи в окно спальни и получил столь тяжелые травмы, от которых вскоре скончался.

Так получилось, что на самый вечер этого покушения на президента у нас было назначено приглашение в гости к мистеру Пойндекстеру. Бушевала такая страшная гроза, что хозяева дома не досчитались почти всех гостей, кроме нас, и нам стоило труда даже просто перейти через улицу — пришлось прокладывать доски поверх потока, хлынувшего между экипажем и дверными ступенями. Разговор естественным образом зашел о происшествии этого утра. Я мало что знала о распре, которой теперь суждено было разгореться с такой страшной силой; но чем больше я слышала впоследствии, тем больше восхищалась сдержанностью, с которой мистер Пойндекстер отзывался о своем недруге тем вечером и во все последующие наши встречи.

Я собиралась навестить президента на следующий день после похорон; но до меня дошло столько слухов о его твердом намерении считать это нападение делом политическим, и у меня было столь мало желания слушать подобные рассуждения вопреки здравому смыслу всего остального мира, что я оставалась дома так долго, как только могла. Перед тем как отправиться туда, я получила твердые заверения в невменяемости Лоуренса от одного из врачей, назначенных для его осмотра. Одной из жалоб несчастного было то, что генерал Джексон лишил его британской короны, законным наследником которой он являлся. Когда я все же приехала в Белый дом, то упомянула перед президентом самым кратчайшим образом об «умопомешательном покушении» Лоуренса; но это слово воспламенило его гнев. В присутствии множества незнакомцев он стал горячно доказывать, что никакого безумия в данном случае не было. Я, разумеется, хранила молчание. Он утверждал, что существовал заговор, что этот человек был марионеткой, и в конце концов сослался на генерального атторнея в качестве своего источника. Было больно слышать, как высший правитель публично пытается убедить иностранку в том, что кто-то из его избирателей ненавидит его до смерти; и я взяла на себя смелость переменить тему при первой же возможности. На следующий вечер я была у генерального атторнея и спросила его, как он мог позволить ссылаться на себя в том духе, что Лоуренс не был безумен. Он оправдался тем, что имел в виду общее помешательство. Он считал Лоуренса безумным в каком-то одном отношении; полагал это чем-то вроде случая Равайяка. Я умоляла его внушить президенту такой взгляд на дело при первой же возможности.

Было бы забавно, если бы оказалось возможным собрать полную коллекцию слухов — пагубных (если бы они не были столь нелепы) поочередно для всех сторон, — порожденных этим единичным и весьма заурядным поступком безумца. Можно было подумать, будто ни один маньяк никогда прежде не нападал на главу государства. Этот поступок так легко мог остаться без последствий! Но ему позволили принести обильный и ядовитый урожай глупости, злодеяний и горя. Я с первого же мгновения опасалась именно такого исхода и чувствовала, что, хотя президент остался невредим, это были весьма дурные вести. Когда же придет время, по крайней мере для политиков, поверить друг в друга, несмотря на разногласия, и проявлять ревностную заботу о соперниках, а не о самих себе?

КАПИТОЛИЙ.

" ... You have unto the support of a true and natural aristocracy the deepest root of a democracy that hath been planted. Wherefore there is nothing in art or nature better qualified for the result than this assembly."—Harrington's Oceana.

Местами паломничества для приезжих в Капитолии являются Библиотека, Верховный суд, зал Сената и Зал представителей.

Прежняя библиотека Конгресса была сожжена британцами во время их чудовищного нападения на Вашингтон в 1814 году. Тогда Джефферсон предложил свою собственную, и она была выкуплена нацией. Ее фонды постоянно пополняются за счет ежегодных ассигнований. Мы приходили в библиотеку не для чтения, а проводили множество приятных часов за разглядыванием гравюр и прекрасных медалей, которые там хранятся. Я не уставала любоваться коллекцией медалей Наполеона — это самое прекрасно составленное историческое повествование из всех, что мне доводилось изучать. В числе древностей Капитолия бережно хранится кубок работы Бенвенуто Челлини, над которым можно просидеть целую неделю, прежде чем откроются все тайны его узора. Как он попал в столь отдаленное пристанище, я не помню.

Судья Стори был столь любезен, что сообщал нам, когда в Верховном суде должны были слушаться дела, которые мы, вероятно, могли бы понять, и мы провели там несколько утренних часов. Помещение это приспособлено для своих целей хуже любого другого в здании: в суде плохой свет и вентиляция. Окна находятся позади судей, чьи лица из-за этого плохо различимы, поскольку они сидят против света. Посетителей обычно помещают за адвокатами напротив судей либо на сиденьях по бокам. Мне любезно предложили кресло репортера в уютном углу под судьями, лицом к адвокатам; и там я смогла расслышать многое из прений и разглядеть примечательные лица генерального атторнея, Клея, Уэбстера, Портера и других при самом ярком освещении, какое только было возможно в этом тусклом зале.

Временами этот суд представляет собой необычное зрелище. Я наблюдала за собравшимися, пока главный судья оглашал приговор: три судьи по обе стороны от него вглядывались в него скорее как ученики, нежели как соратники; Уэбстер стоял непоколебимо, как скала, его крупные, глубоко посаженные глаза широко раскрыты, губы сжаты, а все лицо сохраняет ту сосредоточенную неподвижность, которая легко приковывает взгляд незнакомца; Клей прислонился к конторке в позе, чье изящество странно контрастирует с небрежным покроем его одежды, его табакерка на мгновение замерла в руке, а маленькие седые глаза и безмятежная полуулыбка выражают удовольствие, избавляющее его лицо от привычной необъяснимой простоты; генеральный атторнеи, чьи пальцы перебирают бумаги, с его быстрыми черными глазами и тонкими трепещущими губами, на сей раз застывшими, с бледным от раздумий лицом, разительно контрастирующим с двумя другими; эти люди, поглощенные тем, что они слушают, не думающие ни о себе, ни друг о друге, в то время как за ними наблюдают толпящиеся вокруг зеваки и слушатели: корпус репортеров, смуглолицые вожди чероки, бродяги с Дальнего Запада, нарядные дамы в колышущихся перьях и члены обеих палат, заглянувшие послушать; все они, как мне случалось видеть одновременно, составляли единое молчаливое собрание, пока тихий голос пожилого главного судьи разносился по залу суда.

Каждому известно, что париков и тог адвокатов в Соединенных Штатах не увидишь. Было невозможно угадать, когда Уэбстер неспешно заходил, швырял шляпу и откидывался спиной на стол, а его мечтательные глаза казались не замечающими ничего вокруг — собирается ли он чуть позже взять шляпу и уйти или вдруг встрепенется и встанет, чтобы обратиться к судьям. Обычным людям было не угадать; а нам, предупрежденным заранее, было забавно наблюдать, как зал наполнялся после появления Уэбстера и пустел, стоило ему вернуться в зал Сената. Главный интерес для меня в судебных речах Уэбстера, равно как и в его выступлениях в Сенате, заключался в том, чтобы видеть, как столь погруженный в грезы и беспечный человек приходит в состояние сильного возбуждения. Это казалось сродни приподниманию занавеси, заглянуть за которую невозможно; словно слышишь автобиографические тайны. Уэбстер — любитель комфорта и удовольствий, он обладает манерой самой неподдельной праздности и беспечного самодовольства. Сторого посмотреть на него во власти тревоги и тягот интеллектуальной борьбы; увидеть, как дрожат его губы, расширяются ноздри, выступает пот на лбу; услышать, как его голос меняется от эмоций, и проследить выражение напряженной мысли, пока он на долгие минуты умолкает, чтобы свериться со своими записями и обдумать ход аргументации. Именно в такие моменты становится очевидным, что этот любящий наслаждения человек трудится ради своих почестей и побед. Он кажется наделенным тем стремлением, которое проявляли и другие выдающиеся люди, — скрывать масштабы своих трудов; и этому его желанию порой способствовали случайности внезапных, неожиданных призывов к нему продемонстрировать знания и силу, приводивших зрителей в электризующий восторг. Но в подобных случаях он умел пустить в ход те приобретения и навыки, которые предназначались для иных случаев, где они могли как потребоваться, так и остаться невостребованными. Никто не подумает, будто все это сказано в умаление заслуг мистера Уэбстера. Это лишь констатация того факта, что он обязан собственному трудолюбию тем, чем в противном случае был бы обязан чуду.

Каковы масштабы его способности к труду, показал, помимо прочего, один случай, имевший огромное значение для его родного штата. 7 апреля 1830 года городок Сейлем в штате Массачусетс был охвачен ужасом из-за известия о чудовищном убийстве. Мистер Уайт, почтенный и богатый житель Сейлема возрастом около восьмидесяти лет, был найден убитым в собственной постели. Обстоятельства указывали на то, что убийство совершено не ради банального грабления, и возникли подозрения, заставлявшие каждого гражданина содрогаться при мысли о том, что в их общине могут обитать изверги, способные на такое злодеяние. Было предложено организовать гражданский патруль, и никто не проявлял большего рвения в предложениях и патрулировании, чем Джозеф и Джон Кнаппы, родственники убитого. Поведение этих молодых людей в те дни вызвало к ним неприязнь еще до того, как кто-либо озвучил подозрения. Несколько знакомых семьи нанесли визиты соболезнования перед похоронами. Один из них рассказывал мне, до сих пор содрогаясь от ужаса, как один из Кнаппов дернул его за рукав и неловким шепотом спросил, не желает ли он подняться наверх и посмотреть на «старого дьявола». Экономка старика в ту злополучную ночь ночевала вне дома; заднее окно оставалось незапертым, а к нему снаружи была прислонена доска; кроме того, пропало завещание старого джентльмена (к счастью, уже отмененное). Вскоре выяснилось, что подобные подозрительные обстоятельства накопились в таком количестве, которое оправдывало арест обоих Кнаппов и двух братьев по фамилии Крауниншил. Нашелся юрист с показаниями о том, что Джозеф Кнапп, женатый на внучатой племяннице мистера Уайта, получил юридическую консультацию о том, что в случае смерти мистера Уайта без завещания теща Кнаппа унаследует половину имущества. Джозеф Кнапп во всем признался в тюрьме, а Ричард Крауниншил, несомненно главный убийца, покончил с собой. Государственные обвинители оказались в великом затруднении. Без признания улик было едва ли достаточно; и хотя Джозефу Кнаппу пообещали снисхождение от властей, если он повторит свои показания на стороне обвинения в суде, полагаться на это в деле, в остальном сомнительном, было небезопасно, как показало развитие событий. Генеральный и солиситор-ный атторнеи штата были людьми преклонных лет и слабыми; и по мере приближения дня суда все более сомнительным становилось то, справятся ли они с задачей и не будут ли эти негодяи, в чьем статусе убийц никто не сомневался, выпущены обратно в общество из-за плохого ведения обвинения. Обвинителей от правительства уговорили за три дня до начала процесса послать за мистером Уэбстером и просить его о помощи.

Гражданин Сейлема, мой знакомый, был уполномочен передать эту просьбу. Он отправился в Бостон: мистера Уэбстера там не оказалось, он был на своей ферме у моря. Туда сквозь ужасную непогоду и последовал мой друг. Мистер Уэбстер играл в шашки со своим мальчиком. Старый фермер сидел у очага, его жена и две молодые женщины шили и вязали грубые чулки; причем одна из них была вовсе не фермерской дочкой, а молодой женой мистера Уэбстера, ибо дело происходило вскоре после его второго брака. Моего друга сначала высушили и накормили, а затем он без промедления завел разговор о «деле». Мистер Уэбстер скривился при этом слове, заявив, что приехал сюда, чтобы не слышать о нем. Затем он объявил, что о принятии им какого-либо нового поручения не может быть и речи, и в подтверждение указал на раздутый баул с briefs, лежавший в углу. Однако после небольших дополнительных разъяснений и раздумий он согласился на просьбу с тем же изяществом, с каким впоследствии довел дело до конца. Он вник во все детали, которые мог сообщить мой друг, и еще до рассвета отправился в путь через леса в нестихающую бурю, наверняка обдумывая свою речь на ходу. Разумеется, ему требовалась вся возможная помощь; и мой друг вызвался быть для мистера Уэбстера курьером и сборщиком фактов на эти два дня. Он говорил, что со времен своего детства никогда еще не подчинялся приказам; но в этом чрезвычайном положении он стал услужливым помощником, повинующимся столь лаконичным указаниям, как «Поди туда», «Узнай то-то и то-то», «А теперь ступай» и тому подобное.

В назначенный час мистер Уэбстер был полностью готов. Его аргументация считается одной из лучших во всех отношениях среди всего им созданного. Я прочла ее до того, как узнала обо всех описанных мной обстоятельствах; а познакомилась с ними вследствие своего вопроса о том, как можно повесить человека на столь очевидно недостаточных уликах, какие представило обвинение. Мистер Уэбстер выжал из них все возможное; его речь была изощренной и точной, пронизанной нравственной красотой; но дело заключалось в том, — как меня уверили, — что подсудимые были осуждены скорее на основании признания самого преступника, нежели на представленных обвинением доказательствах, хотя открыто использовать признание в суде все же не представлялось возможным. Подсудимые были настолько убеждены в слабости дела, что Джозеф, которому правительство обещало снисхождение, отказался давать показания, и правительственное обещание было аннулировано. Оба Кнаппа были повешены.

Ясность, с которой в этом деле упорядочено множество мельчайших фактов, и изобретательность, с коей выстроена длинная цепь косвенных улик, могут быть понятны лишь при чтении всей речи целиком. Но еще примечательнее то сопереживание, с которым обвинитель словно проникся чувствами и особым нравственным опытом тихих, добропорядочных жителей Сейлема, пораженных этим событием словно громом. Находясь взаперти за своей работой, мистер Уэбстер нашел способы заглянуть в сердца, трепетавшие во всех окружавших его домах. «Еще кое-что», — сказал он моему другу, прощавшемуся с ним накануне суда. «Не знаете ли вы чего-нибудь примечательного о ком-либо из присяжных?» Моему другу нечего было добавить, кроме разве того, что старшина присяжных отличался исключительно мягкой совестью. Этому мы, без сомнения, обязаны заключительному пассажу судебной речи, произнесенному, как мне рассказывали, менее торжественным, сколь непринужденным и спокойным тоном.

«Господа присяжные, — ваша единственная забота заключается в исполнении своего долга, а последствия предоставьте идти своим чередом. Вы получите закон из уст суда. Ваш вердикт, правда, может подвергнуть опасности жизнь подсудимого; но ведь он призван спасти другие жизни. Если вина подсудимого показана и доказана вне всяких разумных сомнений, вы признаете его виновным. Если же подобные разумные сомнения все еще остаются, вы его оправдаете. Вы — судьи всего дела в целом. Вы обязаны хранить верность долгу перед обществом не меньше, чем перед подсудимым, стоящим перед судом. Вы не смеете мнить себя мудрее закона. Ваш долг прост и прямолинейен. Несомненно, мы все судили бы его с милосердием. По отношению к нему как к отдельному человеку закон не питает враждебности; но по отношению к нему, если он доказанный убийца, закон, принесенные вами присяжные клятвы и общественная справедливость требуют исполнения вашего долга».

«С совестью, удовлетворенной исполнением долга, никакие последствия не могут вам навредить. Нет зла, с которым мы не могли бы встретиться лицом к лицу или от которого могли бы бежать, кроме осознания пренебреженного долга».

«Чувство долга преследует нас всегда. Оно вездесуще, подобно божеству. Если возьмем мы крылья зари и поселимся на крайнем пределе морей, исполненный или нарушенный долг все равно пребудет с нами — во благо нам или на нашу муку. Если скажем, что тьма сокроет нас, во тьме, как и при свете, наши обязательства неотступно с нами. Мы не можем ни избежать их власти, ни скрыться от их присутствия. Они с нами в этой жизни, пребудут с нами при ее закате; и в той сцене невообразимой торжественности, что лежит еще дальше впереди, мы неизменно обнаружим себя окруженными осознанием долга, чтобы причинять боль там, где он был нарушен, и утешать настолько, насколько Бог даровал нам благодати исполнить его».

Как должно было откликнуться упоминание этого страшного «секрета» в сердцах горожан, которые неделями тревожно всматривались в лица друг друга, пытаясь его раскрыть. Картина, поданная как плод воображения обвинителя, как знал каждый, была почерпнута из признания самого преступника.

«Злодеяние было исполнено с хладнокровием и твердостью, равными злодейству его замысла. Обстоятельства, теперь отчетливо подтвержденные уликами, разворачивают перед нами всю эту сцену целиком. Глубокий сон пал на намеченную жертву и на всех под ее кровью. Здоровый старец, для которого сон был сладок, находился в мягких, но крепких объятиях первых ночных грез. Убийца проникает через заранее подготовленное окно в пустую комнату. Бесшумным шагом он шествует по уединенному коридору, полуосвещенному луной; поднимается по лестнице и достигает двери спальни. Он мягким и непрерывным нажатием поворачивает в ней замок, пока тот не скрипнет на петлях, входит и видит перед собой жертву. Комната необыкновенно хорошо освещалась светом. Лицо невинного спящего было обращено от убийцы, и лунные лучи, падавшие на седые пряди его преклонных висков, указали ему место для удара. Роковой удар нанесен! И жертва переходит — без единого движения или борьбы — от покоя сна к покою смерти! Цель убийцы — сделать дело наверняка; и он продолжает орудовать кинжалом, хотя было очевидно, что жизнь уже оборвана ударом дубинки. Он даже приподнимает старческую руку, дабы не промахнуться мимо сердца, и снова укладывает ее поверх ран от стилета. В завершение картины он ищет на запястье пульс! Нащупывает его и удостоверяется, что тот больше не бьется! Все свершилось. Дело сделано. Он отступает, возвращает свои шаги к окну, выходит через него тем же путем, каким вошел, и скрывается. Он совершил убийство; ни один глаз не видел его, ни одно ухо не слышало. Секрет принадлежит ему — и он в безопасности! Ах, господа, это было страшное заблуждение. Такой секрет не может быть в безопасности нигде. Во всем творении Божием нет ни уголка, ни закоулка, куда виновный мог бы запрячь его со словами: здесь он в безопасности. Не говоря уже о том Оке, что пронзает любые личины и видит все словно при полуденном сиянии, подобные тайны преступления никогда не уберечь от разоблачения даже людьми. Истинной является общая правда, что „убийство наружу выйдет“. Истинно то, что Провидение так установило и таковым образом управляет делами, что преступающие великий закон Небес пролитием человеческой крови редко преуспевают в избежании разоблачения. Особенно в столь громком деле разоблачение должно прийти — и придет рано или поздно. Тысяча глаз устремляется разом на исследование каждого человека, каждой вещи, каждого обстоятельства, связанных со временем и местом; тысяча ушей улавливают каждый шепот, тысяча взволнованных умов напряженно вглядываются в происходящее, источая собственный свет и готовые разжечь малейшую малость в пламя разоблачения. Между тем виновная душа не может сохранить собственный секрет. Она фальшивит перед самой собой; вернее, она чувствует непреодолимый внутренний импульс оставаться честной перед собой. Она тяготится своим преступным грузом и не знает, что с ним делать. Человеческое сердце создано не для обители столь мерзкого жильца. Оно обнаруживает, что его терзает мука, в которой оно не признается ни Богу, ни людям. Его пожирает стервятник, и оно не может просить ни сочувствия, ни помощи ни у небес, ни у земли. Тайна, которой владеет убийца, вскоре начинает владеть им самим; подобно злым духам из прочитанных нами книг, она одолевает его и ведет, куда ей вздумается. Он чувствует, как она бьется в его сердце, подступает к горлу и требует разоблачения. Ему кажется, что весь мир видит ее у него на лице, читает в его глазах и чуть ли не слышит ее работу в самой тишине его мыслей. Она стала его господином. Она выдает его осмотрительность, сокрушает его мужество, побеждает его благоразумие. Когда подозрения извне начинают стеснять его, а сеть обстоятельств опутывать, роковой секрет борется с еще большей яростью, пытаясь вырваться наружу. Он должен быть исповедан; он будет исповедан; от признания нет иного прибежища, кроме самоубийства; а самоубийство — это и есть признание».

Мистер Уэбстер родился в 1782 году в Нью-Гэмпшире. Его отец был фермером, ушедшим в глухие места и, по словам его сына, «зажегшим свой огонь ближе к Северному полюсу, чем любой другой гражданин Штатов». Впрочем, этот добрый человек спустился на луга у подножия холмов еще до рождения своего второго сына Дэниела. Благодаря средствам, доступным почти каждому ребенку в его стране — школам и колледжам с легким доступом, — Дэниел получил квалификацию для изучения права; а благодаря трудолюбию, огромной интеллектуальной силе и некоторым счастливым случайностям он поднялся до известности, службы и выдающегося положения. Он уже несколько лет считается главой федератистов, а потому ныне пребывает на проигрышной стороне в политике. Его последним крупным триумфом стало разоблачение доктрины нуллификации в 1833 году. С тех пор он сохранял свое влияние в Конгрессе благодаря выдающимся талантам и прежним заслугам; однако, поскольку его политические взгляды идут вразрез с позицией широких народных масс, он не в состоянии сделать ничего иного, кроме как возглавить оппозицию в Сенате. Он потерпел неудачу как кандидат на последних президентских выборах; и кажется маловероятным, что он добьется этого поста, разве что возглавит аболиционистское движение. Для этого, пожалуй, уже слишком поздно. Аболиционисты проделали самую трудную часть работы по пробуждению общественного мнения; в политическом отношении они принадлежат в основном к демократическому лагерю и, полагаю, не питают к великому лидеру федератистов того доверия, которое побудило бы их поддержать его кандидатуру как антирабовладельческого претендента на следующий президентский срок.

Мистер Уэбстер обязан своим возвышением институтам, среди которых живет; институтам, открывающим бег быстрым, а битву сильным, — однако в нем самом мало что созвучно им. Он аристократичен по своим вкусам и привычкам, и в нем едва ли удастся разглядеть республиканскую простоту. Ни его частные беседы, ни его государственные дела обычно не производят впечатления, будто он искренен. Когда он таковым является, его мощь величественна и непреодолима; но его жажда власти и стремление заслужить доброе мнение окружающих слишком часто чередуются с любовью к покою и роскоши, чтобы вызывать такое доверие, какого заслуживают его таланты. Если бы все было иначе, если бы его нравственная сила равнялась интеллектуальному превосходству, если бы его цели были столь же цельными, сколь безоблачен его ум, он давным-давно смел бы все преграды на пути и стал бы фактическим монархом Соединенных Штатов. Но ожидать подобного было бы неразумно. Самих лучших людей любого общества редко или вообще никогда не встретишь среди его видных государственных деятелей; и несправедливо искать их на должностях, которые при нынешнем состоянии человеческих дел не сулят таковым ничего, кроме скорого краха или затяжного мученичества. Принимая великих политиков такими, какие они есть, можно обнаружить, что общая последовательность мистера Уэбстера не опустилась ниже среднего уровня, хотя она и не была столь поразительной, дабы гарантировать ему доверие, хоть сколько-нибудь сопоставимое со всеобщим восхищением его талантами.

Мистер Уэбстер редко выступает в Сенате. Когда же он это делает, то обычно по какому-нибудь конституционному вопросу, где в полной мере задействованы его способности к рассуждению и знания, а его авторитет почитается столь высоким, что он испытывает сладостное удовлетворение, сознавая: его слушают как оракул собрание первых людей страны. Перед таким выступлением его можно видеть откинувшимся назад в кресле — не грызущим кончик пера по обыкновению, не крутящим большие пальцы рук и не разражающимся внезапным и мимолетным смехом над ораторскими нелепостями полковника Бентона, а погруженным в задумчивость, делающим пометки и ничего не замечающим перед глазами. Когда он поднимается, голос его звучит умеренно, а манера сдержанна, с едва заметной примесью смущения; правая рука покоится на конторке, а левая свисает вдоль туловища. Однако еще до завершения первого тезиса его голос набирает силу, заполняя весь зал и вновь звеня под сводами, а сам он принимает любимую позу — с левой рукой под фалдой сюртука и вовсю действующей правой. В этот момент взгляд останавливается на нем как на человеке, охваченном подлинным вдохновением лицезрения невидимого и постижения неосязаемого. Когда видение рассеивается, перемена поражает воображение. Он сидит за своей конторкой, пишет письма или предается грезам, так что порой даже не замечает приближения голосования в Сенате. Кто-нибудь из его соратников то и дело толкает его локтем, напоминая, что требуется его голос.

Едва ли можно отыскать более разительный контраст, чем между красноречием Уэбстера и Клея. Мистер Клей теперь мой личный друг; но у меня сохранилось отчетливое воспоминание о впечатлении от его речей, когда мы были еще просто знакомы. Его внешность до крайности проста, он похож на заурядного фермера с американского Запада. Он высок и худ, с иссеченной ветром кожей, маленькими серыми глазами, которые передают ощущение чего-то большего, чем его знаменитая проницательность, — даже лукавства. Лишь после долгого общения можно обнаружить, что личный облик мистера Клея воздает ему должное в полной мере. Все попытки написать его портрет оканчивались безуспешно, хотя во время моего пребывания в Америке насчитывалось более трех десятков его изображений кисти разных художников. Никому не удавалось уловить неуловимое выражение безмятежной доброты вперемешку с проницательностью, которое открывается тем, кто общается с ним ежедневно. Его манера беседовать — неторопливая и несколько официальная, включающая подчас суховатый юмор и порой нежный сентимент, весьма трогательный на устах проницательного амбициозного человека, — имеет лишь один изъян: очевидную подстройку под предполагаемое душевное состояние собеседника. Мистер Клей — человек раздражительного и бурного нрава, над которым он одержал поистине благородную победу. Его сдержанность ныне — его самая поразительная черта; она далась ему, без сомнения, ценой колоссального самоотречения, а его друзьям — ценой утраты части непринужденности, естественности и безыскусности его манер и речей. Но его беседа богата сведениями, преисполнена духа справедливости и доброжелательности, порой возвышаясь до трогательного великодушия. По воле случая, о чем он сам совершенно не подозревал, я познакомилась с несколькими эпизодами из его жизни, как политической, так и частной, которые доказывают: его умеренность — это не простое разглаживание маслом бурных волн, а подлинное усмирение бури страстей и эгоизма. Настанет время, когда об этих поступках можно будет рассказать; но оно еще не пришло.

О мистере Клее порой отзываются как о «разочарованном государственном деятеле», и он, вероятно, не возражал бы против такого определения; ибо для него не составляет части понятий о достоинстве притворяться довольным, когда он опечален, или восхищаться тем, что он охотно бы предотвратил; но он испытывает лишь подлинную горечь разочарования, без личного унижения и потери достоинства, которые обычно с ним сопрягаются. Некогда он держал в своих руках чашу весов Союза, а ныне принадлежит к проигравшей стороне; он не раз рассчитывал стать президентом, а теперь не имеет на это никаких шансов. До известной степени он разочарованный политик; но в то же время он обладает куда большим экequivalent-ом взамен утраченного — не только в виде дисциплинированной умеренности своего нрава, но и в непреходящей реальности совершенных великих дел. Никакая официальная должность уже не способна прибавить ему достоинства, равно как и полное пренебрежение со стороны нынешнего поколения людей не может умалить его. Тот факт, что политические взгляды мистера Клея не совпадают с позицией широких народных масс, не делает чести или бесчестия ни ему, ни им, тогда как величие его прошлых заслуг, подкрепленное его нынешней стойкостью и безмятежностью, ставит его много выше жалости и любых чувств, кроме уважения и восхищения. Это восхищение перерастает в энтузиазм у тех, кто понимает, как трудно человеку нрава мистера Клея, проведшему всю жизнь на виду у публики, вернуться в безвестность; безвестность, к несчастью, не скрашенную утешением радостного очага. Единицы зрелищ могут сравниться по благородству с тем, каков он в этой безвестности, рассуждая о государственных деятелях и делах с беспристрастием, которому не повредит никакое соперничество, и с надеждой, которую не способно ослабить никакое личное разочарование.

Мистер Клей — сын почтенного священника из Виргинии, родился в апреле 1777 года. Его отец умер, когда он был совсем мал; и в результате он был предоставлен обычным образовательным возможностям, помогающим всем молодым гражданам Соединенных Штатов. Изучив право после окончания начальной школы, где начиналось его образование, он рано обосновался в Лексингтоне, штат Кентукки, где с тех пор и обосновался на постоянное жительство. Его первым важным шагом была усердная борьба за план постепенной отмены рабства в Кентукки, предложенный в 1798 году. Однако его усилия оказались тщетными. В 1803 году он вошел в легислатуру своего штата, а в 1806-м был направлен в Вашингтон в сенатском достоинстве, еще не достигнув толком требуемого возраста. В 1809 году ему представился случай выступить в защиту принципа покровительства отечественной промышленности, который ему впоследствии выпала весьма сомнительная честь воплотить в его знаменитой Американской системе. В 1811 году он стал Спикером Палаты представителей и на протяжении трех лет обладал в этом качестве мощным влиянием на государственные дела. В 1814 году он был назначен одним из уполномоченных по заключению Гентского мирного договора; по завершении этой миссии он вместе со своими коллегами, господами Адамсом и Галлатином, отправился в Лондон, где заключил торговую конвенцию, легшую в основу всех последующих коммерческих договоренностей между США и Европой. В 1825 году мистер Клей принял пост Государственного секретаря в администрации мистера Адамса — шаг, за который его до сих пор повсеместно и яростно критикуют, хотя судить о том, насколько это обоснованно, я не берусь из-за незнания тогдашней партийной политики. Находясь в этой должности, он приложил немало труда и усилий для признания независимости испанских колоний в Южной Америке — шага, возымевшего важнейшее следствие в виде удержания великих европейских держав от планировавшегося ими вмешательства на стороне Испании. Речи мистера Клея зачитывали перед строем армий южноамериканских республик; и если бы его имя было предано забвению везде в другом месте, оно все равно осталось бы в истории их независимости. Впоследствии мистер Клей стал горячим сторонником внутренних улучшений и создателем «Американской системы» — основоположником протекционистской политики, которой он, полагаю, гордится больше, чем любым деянием своей общественной жизни, тогда как многие другие справедливо изумляются тому, как человек его проницательности мог не увидеть несостоятельности принципа, положенного в основу всей системы. Куда большей чести он заслуживает за Компромиссный билль, посредством которого он фактически отказался от своей системы и незамедлительно положил конец борьбе вокруг нуллификации. Мистер Уэбстер триумфально разоблачил порочность принципа нуллификации, а мистер Клей устранил саму причину его применения. Первый поверг Южную Каролину во прах на почве нуллификации, а второй оставил ее в триумфальном обладании ее принципом свободной торговли, одновременно разоружив ее мудрым и принципиальным компромиссом.

Единственный поступок в общественной деятельности мистера Клея, за который потомкам придется его простить, — это тот, которым он обеспечил сохранение рабства в Миссури и, как следствие, его утверждение в Арканзасе и Флориде; один из которых являлся принятым штатом, а другая — территорией, предназначенной стать таковым. Мистер Клей не является поборником рабства, хотя вместо того, чтобы выступать сторонником аболиционизма, он пал жертвой колонизационного заблуждения. Когда судьбы американского рабства находились в его руках, он, к несчастью, руководствовался скорее прецедентами человеческих установлений, нежели духом божественных законов, в свете которых подобные установления надлежит рассматривать всегда. Он действовал ради предотвращения конфликта, предотвратить который невозможно. Ему еще предстояло разразиться; он разражается прямо сейчас, в менее благоприятных условиях; и его мера политической целесообразности уже сталкивается с возмездием, неизменно следующим за подчинением высшего принципа низшему. За многие из своих общественных поступков мистер Клей удостоится вечной памяти; в отношении прочих эта честь будет смешана со снисхождением к философским заблуждениям; за этот же ему придется просить прощения.