«Воспоминания, 1819-1899»

В последующие годы у него, как и у нас, оставалось мало времени для веселья. Пока политическое небо темнело и в воздухе едва слышно грохотали громы войны, Самуэль Гридли Хау сказал мне однажды: «Эндрю собирается стать губернатором Массачусетса». Мое первое воспоминание о нем в военное время связано с нападением на войска Соединенных Штатов, когда те проходили через Балтимор. Телеграмма, отправленная им мэру этого города, казалось, давала представление о том, чего нам следует от него ожидать. Он просил, чтобы тела наших павших на улицах солдат были окружены заботой и отправлены в их родной штат Массачусетс. Мы присутствовали при встрече этих тел на кладбище Кингс-Чапел и воочию видели, как глубоко потрясен губернатор печальным зрелищем гробов, драпированных государственным флагом. Это событие исторгло из меня стихотворение, начинающееся словами:

«Ткачи Лиона, шелка не тките больше, / Чтобы украсить наших девушек для радостных утех: / Багряный цветок битвы распускается, / И торжественные марши заполняют ночи».

Когда обмен кафедрами между Джеймсом Фрименом Кларком и Теодором Паркером оттолкнул от него часть прихожан, губернатор Эндрю решительно выступил против взглядов отщепенцев и на собрании, созванном в связи с этим движением, произнес столь красноречивую речь против раскола, что растрогал слушателей до слез.

JOHN A. ANDREW From a photograph by Black.

Крайне благородно он повел себя в деле Джона Брауна, когда тот томился в тюрьме на Юге, ожидая суда, грозившего ему смертной казнью, без адвоката и без денег. Узнав о его положении, мистер Эндрю направил телеграмму выдающимся вашингтонским юристам, чтобы привлечь их к защите узника, и взял на себя финансовую ответственность за судебные издержки по делу в размере тринадцати сотен долларов. Он был избран губернатором Массачусетса в 1860 году, и его дальновидность и проницательность вскоре проявились в действиях, предпринятых им для подготовки штата к незамедлительному и активному участию в военных маневрах, неизбежность которых он предчувствовал. Принятые им тогда меры подвергались жестоким насмешкам; но когда разразился кризис, сердца людей обратились к нему с благодарностью, ибо каждая чрезвычайная ситуация была продумана и предусмотрена заранее.

Губернатор теперь стал чрезвычайно занятым человеком. Кто сможет сосчитать те спешные поездки, которые он совершал между Бостоном и Вашингтоном, когда его совет был жизненно необходим в одном месте и не менее нужен в другом? Эти изнурительные труды, продолжавшиеся всю войну, никогда не нарушали безмятежности его лица, всегда лучившегося жизнерадостностью. Они, несомненно, подтачивали его физические силы; но его преданность общественному долгу была такова, что он был вполне доволен тем, что растрачивает себя на его исполнение.

Я присутствовала в Капитолии штата, когда губернатор Эндрю передал законодательному собранию Массачусетс прощальный дар Теодора Паркера — ружье, которое его дед носил в битве при Лексингтоне. Произнеся короткую, но весьма уместную речь, губернатор прижался губами к ружье, прежде чем отдать его на хранение официальному хранителю таких реликвий. Эта сцена была высмеяна в карикатуре в одной из газет того времени. Я помню ее как чрезвычайно впечатляющую.

Губернатор был ревностным унитарианцем и, как уже говорилось, членом-основателем Церкви Учеников. Однако его религиозные симпатии выходили далеко за рамки любых сектантских преград. Он ценил и поддерживал поистине благочестивые души, где бы они ни встречались, и восхищался методизмом отца Тейлора. Он бывало говаривал: «Когда я хочу насладиться хорошим душевным временем, я отправляюсь в цветную церковь брата Граймса».

Будучи сам протестантом из протестантов, он питал искреннее уважение к отдельным лицам из числа католического духовенства. Среди них я помню отца Финотти как человека, о котором он часто отзывался и который порой бывал гостем за его столом. Когда мадам Ристори совершала свой первый визит в эту страну, отец Финотти однажды принимал ее за обедом, пригласив также губернатора с супругой. Губернатор рассказывал мне впоследствии, что получил огромное удовольствие от этой встречи, и описывал какую-то песню или декламацию, которую великая актриса исполнила за столом и которую престарелый священник слушал со слезами на глазах, вспоминая дни своей юности и дорогую сердцу землю своего рождения.

Однажды, когда губернатор Эндрю гостил у нас в нашем летнем доме, мой муж неожиданно предложил провести воскресное богослужение в тени нашей прекрасной долины. Это было в само воскресное утро, и времени на подготовку не оставалось. У меня не было с собой ни сборника гимнов, ни книги проповедей, и я несколько растерялась, не зная, как воплотить задумку мужа. Губернатор немедленно пришел мне на помощь. Он по памяти прочитал отрывки из Писания и запел по строчкам любимый гимн,—

«Свободный голубь в небесах восточных, Спешит вернуться ласково домой».

Мы пропели его изо всех сил. У губернатора нашлось в памяти некое его собственное сочинение, подходящее к случаю; и, когда все присоединились к молитве Господней, простой и прекрасный обряд совершился.

Летопись нашего штата в годы войны была предметом гордости. На неоднократные призывы о предоставлении людей и средств всегда отвечали быстро и щедро. И этой оперативности в немалой степени способствовали энергия и патриотическая бдительность губернатора. Я много слышала об этом в то время, особенно от мужа, который был очень привязан к губернатору и сам проявлял живейший интерес ко всем военным действиям.

Я с радостью вспоминаю, что наш дом был одним из тех мест, где губернатор Эндрю искал убежища, когда необходимость в отдыхе становилась насущной. Проведя, возможно, большую часть ночи в Капитолии штата за приемом телеграмм и отдачей приказаний, он порой прилегал на диван в моей гостиной и вздремнуль в течение нескольких минут до объявления об обеде.

Мне казалось, что я жила внутри войны и вместе с ней, пока она продолжалась, и следила за всеми ее взлетами и падениями, за ее удачами и неудачами вместе с этими двумя отважными людьми — доктором Хау и губернатором Эндрю. Ни один из них ни на минуту не сомневался в конечном исходе борьбы, но и они, и я часто бывали очень печальны и сильно унывали. Эндрю был особенно огорчен катастрофическим отступлением в Уилдернессе, когда в спешке пришлось оставить медикаменты, припасы и даже раненых солдат. Он говорил об этом так: «Когда я читал отчеты об этом, мне казалось, что земля уходит у всех из-под ног». Он был не одинок в своем чувстве.

Хотя губернатор Эндрю подчинялся распоряжениям правительства и был готов откликнуться на каждый призыв из Белого дома своим присутствием, он был не менее настойчив и в поездках по родному штату. О некоторых из них я могу судить по личному опыту, так как мне часто доставляло удовольствие сопровождать его и миссис Эндрю в таких выездах. Я дважды ездила с делегацией губернатора на сельскохозяйственную ярмарку в Барнстейбле. В первый раз мы были гостями мистера Финни, старейшего редактора барнстейблской газеты. В другой раз мы посетили Беркшир и гостеприимно принимались в Гринфилде, Норт-Адамсе и Стокбридже. В то время обычно проводились парады. Как живо стоит перед моими глазами облик губернатора, когда в своем военном плаще и скрупулезно белых лайковых перчатках он шел от шеренги к шеренге, принимая приветствия от солдат и отвечая на них с величайшим добродушием! Он, очевидно, получал огромное удовольствие от этих встреч. Его свита состояла из нескольких молодых людей высокого положения в обществе, которые были превосходными компаньонами,— Джон Куинси Адамс, Генри Ли, красивый Гарри Ричи и еще один или два человека, чьих имен я не помню. В веселье этих поездок губернатор не забывал навещать общественные учреждения, тюрьмы, исправительные школы, психиатрические лечебницы и т. д. Его присутствие привносило бодрость и свет в самые мрачные уголки, а его глубокий интерес к человеку давал о себе знать везде.

С самого начала войны он видел, что освобождение негров Юга жизненно необходимо для обеспечения успеха Севера. Это всегда было моральным долгом. Теперь это стало военной необходимостью. Когда этот акт свершился, он не только радовался ему, но и направил всю свою энергию на поддержку Президента в столь смелом шаге, который так легко мог быть осужден людьми нерешительными. Его усилия в этом направлении не ограничивались его собственным штатом. Он многое сделал для укрепления единства мнений и согласованности действий среди губернаторов других штатов. Он горято выступал за формирование цветных полков, и первый из них, прибывший на поле боя, был из его штата.

Все мы, полагаю, встречали людей, демократичных в теории, но в практической жизни предпочитающих общаться преимущественно с представителями своего или высшего класса. Демократизм нашего великого губернатора основывался не только на интеллектуальном убеждении. Это была демократия вкуса и чувства. Я говорю «вкуса», потому что он замечал красоту жизни, которая часто встречается среди простых людей, верность слуг, доброе стремление трудящихся делать свое дело наилучшим образом — с молотком и пилой, с иголкой и ниткой. Он искренне желал, чтобы люди всех кругов, высоких и низких, богатых и бедных, наслаждались благами цивилизации, занимали свое место полезности и чести в великом человеческом братстве. И именно эта милая и искренняя человечность сердца дарила ему столь широкий и разнообразный круг влияния. Он мог беседовать с кухаркой на ее кухне, с ремесленником за его работой, с заключенным в его камере и всегда оставлял после себя впечатление доброты и сочувствия. Я часто сравниваю в мыслях общество с огромным оркестром, который при надлежащем руководстве издает божественную музыку, а при плохом управлении производит лишь резкие и фальшивые звуки. Истинный дирижер оркестра держит музыку в своем уме. Он умеет читать сложную партитуру, установленную перед ним; и вот армия мелодии отзывается на взмах его палочки, и инструмент за инструментом пробуждается по его знаку и умолкает по его повелению.

Я не могу не думать о губернаторе Эндрю как о таком дирижере. В его сердце была записана музыка закона любви. Перед его глазами лежала партитура великих замыслов Провидения. И потому, пребывая в мире с самим собой, он сеял мир и согласие среди тех, с кем имел дело; единодушие в действиях во время войны, единодушие в согласии и ликовании, когда наступил мир.

Столь благотворное присутствие редко являлось среди нас. Я верю, что часть его сияния продолжит озарять наши национальные советы и радовать наши сердца той великой надеждой, которая делала его великим.

В годы войны Вашингтон естественным образом стал главным центром притяжения. Политики всех мастей, авантюристы обоего пола, изобретатели всевозможных военных приспособлений и простые граждане, хорошие и дурные, стекались туда в огромных количествах. Мой собственный первый визит туда состоялся поздней осенью 1861 года в компании преподобного Джеймса Фримена Кларка, губернатора Эндрю и моего мужа. Доктор Хау уже вышел из возраста воинской службы, но смог оказать ценную помощь как офицер Санитарной комиссии, а также в комиссии, ведавшей положением и интересами вновь освобожденных рабов.

Хотя доктор Хау завоевал свою славу много лет назад в партизанских стычках греческой борьбы за национальное выживание, его понимание военных операций оставалось поразительным. На протяжении всей войны я не помню случая, чтобы его обмануло какое-то иллюзорное сообщение о победе. Он тщательно обдумывал план сражения, и когда говорил: «По мне, это выглядит как поражение», последующие сводки неизменно подтверждали его догадки.

JULIA WARD HOWE

From a photograph by J. J. Hawes, about 1861.

Приближаясь к городу, я то и дело видела небольшие группы вооруженных людей, сидевших на земле у костра. Доктор Хау объяснил мне, что это были дозоры, выделенные для охраны железной дороги. Основные силы неприятеля стояли тогда в непосредственной близости от Вашингтона, и захват национальной столицы дал бы им огромное стратегическое преимущество. Чтобы сделать это невозможным, вокруг города лагерем стояла великая Потомакская армия под командованием генерала Макклеллана. В черте города взад и вперед скакали конные офицеры и ординарцы. Запряженные четверками лошадей санитарные фургоны проносились по улицам, останавливаясь порой перед отелем «Уиллард», где мы все нашли жилье. Из своего окна я видела редакцию газеты «Нью-Йорк геральд», а рядом с ней — зловещее объявление агентства по бальзамированию и отправке тел павших в бою или погибших от лихорадки. Уильям Генри Ченнинг, племянник великого Ченнинга и наследник его духовного величия, оставил свою кафедру в Ливерпуле, глубоко тронутый любовью к родине и энтузиазмом к благородному делу. По воскресеньям его голос звучал чисто и музыкально, как колокольчик, в стенах унитарианской церкви. Я не раз ходила с ним и мистером Кларком посещать лагеря и больницы. Именно во время одного из таких визитов я предприняла самую первую попытку публичного выступления. Я присоединилась к остальным членам нашей группы в разведывательной экспедиции, последним пунктом которой был штаб полковника Уильяма Б. Грина из Первого Массачусетского полка тяжелой артиллерии. Наш друг тепло встретил нас и вскоре сказал мне: «Миссис Хау, вы должны сказать слово моим солдатам». Ощущая свою полную неспособность сделать это, я убежала и попыталась спрятаться в одной из больничных палаток. Полковник Грин дважды находил меня и возвращал на свое крыльцо, где я наконец встала и рассказала как умела о том, как рада встретить храбрых защитников нашего дела и как постоянно они пребывают в моих мыслях.

Среди воспоминаний об этом периоде я особенно дорожу встречей с президентом Авраамом Линкольном, которую организовал для нас наш добрый друг губернатор Эндрю. Президент в то время был охвачен страшным грузом сомнений и тревог. Он принял нас в одной из гостиных Белого дома, где нам предложили сесть прямо на виду у портрета Вашингтона работы Стюарта. Разговор происходил в основном между Президентом и губернатором Эндрю. Я хорошо помню печальное выражение глубоких голубых глаз мистера Линкольна — единственной черты его лица, которую нельзя было назвать заурядной. Миссис Эндрю, входившая в состав нашей компании, поинтересовалась, когда мы сможем иметь удовольствие увидеть миссис Линкольн, и мистер Линкольн назвал нам день ее приема. По поводу неизвестно чего он сказал губернатору Эндрю: «Я как-то слыхал, как Джордж Самнер рассказывал историю». Необычное произношение запечатлело в моей памяти это единственное незначительное предложение. Беседа, по правде говоря, велась в основном на отвлеченные темы.

Когда мы попрощались и вышли из слышимости, мистер Кларк сказал обя мистером Линкольне: «Мы увидели это на его лице: безнадежная честность — и только». Он сказал это так, словно чувствовал, что этого далеко не достаточно.

Никто из нас тогда не знал — да и как мы могли знать? — сколь глубоко божественная мудрость коснулась и вдохновила эту благочестивую и терпеливую душу. В тот момент немногие хвалили его или доверяли ему. «Почему он не делает того, или этого, или еще чего-нибудь? Какой он, к черту, Президент! Посмотрите на эту войну, которая так медленно тянется! Посмотрите на наши многочисленные поражения и редкие победы!» — вот что то и дело приходилось слышать о нем. Самые снисходительные считали, что он желает добра. Губернатор Эндрю был одним из немногих, чья вера в него никогда не колебалась.

Между тем, сквозь хулу и похвалу, он прислушивался к велению, которое приходит к человеку в одиночку, принося с собой решение убежденного разума и преисполненной решимости совести. Когда настал нужный момент, он издал прокламацию об освобождении рабов. Он послал своих генералов в страну врага. Он дожил до того, чтобы приветствовать их возвращение в качестве победителей, потрясти цивилизованный мир своей простой, искренней речью, пасть от руки убийцы и завещать своей стране самое трагичное и священное из ее воспоминаний.

Я не смогла бы назвать число раз, когда меня просили рассказать об обстоятельствах, при которых я написала «Боевой гимн Республики». Мне также доводилось не раз излагать эту простую историю в письме. Поскольку эта часто повторяемая история занимает не последнее место в повествовании о моей жизни, я вкратце добавлю ее к этим записям. Я отчетливо помню, что чувство уныния охватило меня, когда я приближалась к городу Вашингтону в уже упоминаемое время. Я думала о знакомых мне женщинах, чьи сыновья или мужья сражались в нашей великой битве; о тех женщинах, что сами служили в больницах или занимались работой Санитарной комиссии. Мой муж, как уже говорилось, вышел из призывного возраста, старший сын был еще совсем юношей; младший был ребенком не старше двух лет. Я не могла покинуть детскую, чтобы следовать за маршем наших армий, и у меня не было практической сноровки, которой требовали заготовка и упаковка санитарных припасов. Что-то словно говорило мне: «Ты была бы рада послужить, но ничем не можешь помочь; у тебе нечего дать, и для тебя нет никакой работы». И все же, по причине моего искреннего желания, мне было дано слово, которое действительно укрепило сердца тех, кто сражался на поле боя, и тех, кто томился в тюрьме.

Однажды нас пригласили посетить смотр войск на некотором удалении от города. Пока мы наблюдали за маневрами, внезапное движение неприятеля потребовало немедленных действий. Смотр был прекращен, и мы увидели, как отряд солдат поскакал на помощь небольшой группе наших людей, оказавшихся под непосредственной угрозой окружения и отрезания от путей отступления. Оставшимся на поле полкам было приказано маршировать в свои казармы. Мы вернулись в город очень медленно, по необходимости, так как войска почти полностью заполнили дорогу. Мой дорогой пастор ехал со мной в экипаже, как и несколько других друзей. Чтобы скрасить довольно утомительную поездку, мы то и дело пели отрывки из популярных в то время армейских песен, завершив, кажется,—

«Тело Джона Брауна тлеет в земле, Но душа его идет впереди».

Солдатам, казалось, это понравилось, и они откликнулись: «Так держать!» Мистер Кларк сказал: «Миссис Хау, почему бы вам не написать хорошие слова на этот зажигательный мотив?» Я ответила, что давно хотела сделать это, но пока не нашла в мыслях никакого внутреннего побуждения к этому.

В ту ночь я легла спать, как обычно, и заснула, по своему обыкновению, довольно крепко. Я проснулась в предрассветных сумерках; и пока я лежала в ожидании рассвета, длинные строки желанной поэмы начали сплетаться в моем уне. Обдумав все строфы, я сказала себе: «Я должна встать и записать эти стихи, иначе я снова засну и забуду их». Поэтому, сделав резкое усилие, я вскочила с постели и нащупала в полумраке старый обломок пера, которым, как я помнила, пользовалась накануне. Я набросала стихи едва ли не глядя на бумагу. Я научилась этому, когда в прежние времена приступы стихосложения посещали меня по ночам, и я боялась зажигать свет, чтобы не разбудить спавшего рядом ребенка. Мне всегда приходилось расшифровывать свои каракули до наступления следующей ночи, так как они были разборчивы только пока материал был свеж в памяти. В этот раз, завершив письмо, я вернулась в постель и заснула, говоря себе: «Это нравится мне больше большинства того, что я написала».

Поэма, вскоре после этого опубликованная в журнале «Атлантик мансли», была встречена похвалами при своем появлении, но превратности войны настолько поглотили общественное внимание, что литературным делам уделялось мало внимания. Я знала — и мне этого было достаточно —, что поэма быстро проложила себе путь в лагеря, до меня то и дело доходили слухи о том, что солдаты поют ее хором.

FACSIMILE OF THE FIRST DRAFT OF THE BATTLE HYMN OF THE REPUBLIC

From the original MS. in the possession of Mrs. E. P. Whipple, Boston.

View larger image

View larger image

View larger image

По мере того как война продолжалась, капеллан Маккейб, недавно освобожденный из тюрьмы Либби, выступил с публичной лекцией в Вашингтоне и рассказал о некоторых своих недавних переживаниях. Среди прочего было и следующее: он и другие заключенные-северяне занимали одну большую неуютную комнату, где единственной постелью им служил пол. Один из надзиравших за ними чиновников объявил им как-то вечером, что армия Севера только что потерпела страшное поражение. Пока они сидели вместе в глубокой скорби, прислуживавший им негр шепнул одному из мужчин, что офицер сообщил им ложную информацию и что северные солдаты, напротив, одержали важную победу. Услышав эту добрую весть, все они возликовали и вскоре заставили стены звенеть от моего Боевого гимна, который они затянули хором под руководством капеллана Маккейба. Лектор прочел поэму с таким эффектом, что присутствующие начали спрашивать: «Кто написал этот Боевой гимн?» Теперь он стал одной из главных песен войны. Узнав об этом успехе, один из моих добрых друзей сказал: «Миссис Хау должна умереть сейчас, потому что она сделала лучшее из всего, что когда-либо сделает». Я была иного мнения, чувствуя себя все еще «полной сил для дневных трудов», хотя и не догадывалась о тех новых испытаниях, что еще ждали меня впереди.

В разгар войны я получила доброе письмо от достопочтенного Джорджа Банкрофта с приглашением посетить празднование семидесятилетия поэта Брайанта, организуемое Нью-Йоркским клубом «Сенчури», президентом которого Банкрофт был недавно избран. Он также выразил надежду, что я привезу с собой что-нибудь в стихах или прозе в дополнение к даням уважения по этому случаю.

Приняв приглашение и подготовив свою дань уважения, в назначенный день я отправилась на вокзал, чтобы сесть на поезд до Нью-Йорка. Вскоре появился доктор Холмс, направлявшийся по тому же делу. Устроившись в вагоне, он сказал мне: «Миссис Хау, я сяду рядом с вами, но вы не ждите от меня разговоров — я должен поберечь голос для сегодняшнего вечера, когда мне предстоит читать поэму на праздновании в честь Брайанта». — «Обязательно будем молчать, — ответила я. — Мне тоже предстоит читать поэму на юбилее Брайанта». Дорогой Доктор, неизменно дружелюбный ко мне, переоценил свою способность воздерживаться от столь близкого ему обмена мыслями. Он тут же пустился в свои вечно блестящие рассуждения, и мы были уже в нескольких милях от пункта назначения, когда внезапно вспомнили, что так и не нашли времени пообедать. В дневнике того времени я нахожу такую запись: «Моим попутчиком был доктор Холмс. Его эфирная беседа сделала поездку короткой и блистательной».

Далее в дневнике говорится: «По прибытии в Нью-Йорк мистер Банкрофт встретил нас на вокзале, намереваясь проводить доктора Холмса, который должен был гостить у него. Он был так любезен, что уделил внимание и мне: донес мой чемодан, который был небольшим, и предоставил в мое распоряжение свой экипаж. Он расспросил о моей поэме и сообщил мне мое место в порядке выступлений...»

«В 8:15 мы доехали до здания клуба „Сенчури“, которое стремительно заполнялось элегантно одетыми мужчинами и женщинами. Меня проводили в комнату для приема гостей, где я ждала вместе с теми, кто должен был участвовать в вечерней программе».

Добавлю здесь, что среди прочих я увидела Н. П. Уиллиса — уже хворого и похожего на призрак прежнего себя. Там же был доктор Франц Либер, который тихонько сказал мне: «Nur verwegen!» (Только будь дерзок!) Вскоре выстроилась двойная шеренга для прохода в зал. Мистер Банкрофт, мистер Брайант и я замыкали шеренгу, причем мистер Брайант предложил мне руку. На сцене стояли три кресла, которые заняли двое джентльменов и я.

Собрание действительно было выдающимся. Светская публика Нью-Йорка была представлена широко, но присутствовали также его ведущие художники, публицисты и литераторы. Мистер Эмерсон приехал из Конкорда. Кристофер Кранч вместе с другими художниками преподнес почтенному поэту папку с оригинальными рисунками, в которую каждый внес какую-то собственную работу. Позже я узнала, что Т. Бьюкенен Рид прибыл из Вашингтона, имея в кармане только что сочиненную поэму «Поездка Шеридана», которую он с радостью прочел бы вслух, если бы комитет нашел для нее место в программе. Было получено письмо от старшего Р. Х. Даны, в котором он извинялся за свое отсутствие по причине семидесяти семи лет и связанной с этим неспособности путешествовать. Доктор Холмс очень выразительно читал свои стихи. Мистер Эмерсон говорил довольно туманно. Что касается моего участия в вечерней программе, я еще раз процитирую дневник:—

«Мистер Брайант в своем изящном ответе на приветственную речь мистера Банкрофта упомянул меня как „автора самой зажигательной лирики войны“. После выступления мистера Эмерсона была объявлена моя поэма. Я вышла на середину сцены и прочла ее хорошо, думаю, так как меня слышали все, а большой зал был набит битком. Последние две строфы были встречены аплодисментами. За мной выступал Джордж Э. Бокер из Филадельфии, а за ним — доктор Холмс. Это было, пожалуй, величайшим публичным признанием в моей жизни. Я записываю это здесь для своих внуков».

Существование этих внуков находилось тогда в туманном будущем. Меня попросили оставить поэму в распоряжении комитета для публикации в сборнике, который должен был содержать остальные выступления вечера. Доктор Холмс сказал мне, что отказался сделать это, и пояснил: «Я хочу получить свой гонорар от „Атлантик мансли“». Двадцать четыре часа спустя мы вернулись в Бостон ночным поездом. Избегая искушения воспользоваться спальным вагоном, мы проговорили всю темную часть суток. Доктор наградил меня прозвищем «Мадам Коммент» (миссис Хау), а я сказала ему, что он — самый совершенный из попутчиков.

ГЛАВА XIII

БОСТОНСКИЙ РАДИКАЛЬНЫЙ КЛУБ: ДОКТОР Ф. Х. ХЕДЖ

Бостонский радикальный клуб представляется мне одним из наиболее заслуживающих памяти социальных явлений третьей четверти девятнадцатого века. Из опубликованной стенограммы его заседаний я вынесла, что первое из них состоялось в резиденции доктора Бартола осенью 1867 года. Сначала я была немного огорчена и уязвлена тем, что мне не прислали приглашения присутствовать на этом мероприятии, но вскоре утешилась письмом с предложением членства в новом объединении, от которого, как можно догадаться, я не отказалась. Управление клубом было самым простым. Его заседания проводились в первый понедельник каждого месяца, чаще всего в доме преподобного Джона Т. Сарджента, хотя порой и у доктора Бартола. Хозяин дома обычно председательствовал, но миссис Сарджент присутствовала всегда и очень помогала предлагать кандидатуры людей, которых следовало привлечь к обсуждению доклада дня. Процедура ограничивалась чтением и обсуждением статьи, которая редко превышала по длительности час. Просматривая список докладчиков, я нахожу, что в него вошли самые видные мыслители того времени, по крайней мере в масштабах Массачусетса. Среди упомянутых ораторов — Ральф Уолдо Эмерсон, доктор Хедж, Дэвид А. Вассон, О. Б. Фротингем, Джон Вайс, полковник Хиггинсон, Бенджамин Пирс, Уильям Генри Ченнинг, С. С. Эверетт и Джеймс Фримен Кларк. Для меня стало приятной неожиданностью, когда меня впервые пригласили прочитать доклад перед этим августейшим собранием. Эту честь я разделяла не единожды, но еще больше ценила привилегию слушать и участвовать в дискуссиях, которые по прошествии многих лет все еще вспоминаются мной как поистине восхитительные и поучительные.

Действительно, на этих заседаниях мне доводилось слышать многое, что ранило и даже раздражало меня. Стремление искать за пределами христианства все благородное и вдохновляющее в религиозной культуре и усматривать именно в его пределах суеверие и нетерпимость, бывшие проклятием всех религий,— это стремление, которое часто проявлялось как в представленных докладах, так и в их обсуждении, оскорбляло не только мои чувства, но и мое чувство справедливости. Меня действительно привели к выходу за рамки старой традиции; я также посвятила много времени изучению философии и ознакомилась с трудами Огюста Конта, Гегеля, Спинозы, Канта и Сведенборга. Ничто из того, что я слышала или читала, не поколебало мою веру в главенство Христа в религии, которая делает каждого человека братом всем, а Бога — благодетельным отцом каждого и всех,— в религии человечества. Не претерпело это мое убеждение никаких потрясений и от взглядов, высказываемых ораторами в Радикальном клубе.

Оставляя этот единственный момент в стороне, я могу говорить о клубе лишь как о высоком конгрессе душ, в котором было высказано немало благородных мыслей. Благороднее любого частного взгляда или суждения было общее ощущение достоинства человеческого характера и его родства с божественным началом, которое всегда задавало основной тон дискуссиям.

Первым докладом, прочитанным в Радикальном клубе, который остался в моей отчетливой памяти, было выступление преподобного Джона Вайса под названием «Иманентность Бога». Оно ночило сугубо умозрительный характер и, как мне казалось, наводило на множество неразрешимых вопросов, среди прочих — на вопрос о происхождении чувственного мира.

Лорд и леди Амберли, присутствовавшие там, выразили мне свое величайшее восхищение докладом. Событие было памятно прекрасным присутствием Лукреции Мотт.

Другие речи Джона Вайса я вспоминаю с большим удовольствием, особенно одну — о легенде о Прометее, в которой его любовь к Греции получила полный простор, в то время как его живое воображение, подобно пылающему факелу, осветило для нас глубокий смысл этого древнего мифа.

Я помню на одном из таких заседаний довольно острую словесную перепалку между мистером Вайсом и Джеймсом Фрименом Кларком. Мистер Вайс обличал неискренность, которую он замечал в пасторах, продолжающих использовать формулы веры, переставшие соответствовать какому-либо реальному убеждению. Оратор признался в собственных недостатках в этом отношении.

«Все мы, — говорил он, — да, я и сам молился во имя Христа, когда мое собственное чувство не санкционировало это».

Услышав это, мистер Кларк вмешался.

«Пусть мистер Вайс отвечает за себя, — с некоторым жаром в манере произнес он. — Если на своей кафедре он молился во имя Христа и не верил в то, что говорил, то лгал Джон Вайс, а вовсе не кто-либо из нас». Дорогой пастор впоследствии спрашивал меня, не высказал ли он излишнего жара в своих словах. Я ответила: «Да, но это был добрый жар».

Еще одним памятным днем в клубе стал тот, когда выдающийся французский протестантский богослов Атаназ Кокерель говорил о религии и искусстве в их взаимной связи. После краткого, но интересного обзора классического, византийского и средневекового искусства мсье Кокерель выразил несогласие с общепринятым мнением о том, будто Римская церковь всегда стояла на переднем крае продвижения и покровительства изящным искусствам. Величайшие из итальянских мастеров, утверждал он, находясь в формальных отношениях с этой церковью, часто выказывали оппозицию ее духу. Сонеты Микеланджело обнаруживали состояние ума, нетерпимое к церковной тирании так же, как и к любой другой. Рафаэль при выполнении папского заказа изобразил истинную религию через портретную фигуру Савонаролы. Гольбейн и Рембрандт были убежденными протестантами. Индивидуальность, взращиваемую протестантизмом, он считал наиболее благоприятной для развития оригинальности в искусстве.

Полковник Хиггинсон не разделял эти взгляды. Он утверждал, что христианство достигло своей высшей точки под сенью католической веры и что поступательное движение протестантизма знаменует его упадок. Это утверждение вызвало энергичный отпор со стороны доктора Хеджа, мистера Кларка и меня самой.

Мсье Кокерель нанес второй визит в Радикальный клуб и снова говорил об искусстве, но уже без отсылок к спорам между различными конфессиями. Он начал эту речь с формулирования двух правил, которым должен следовать тот, кто стремится стать художником. Во-первых, он должен убедиться, что ему есть что сказать такого, что может быть выражено исключительно посредством этого средства. Во-вторых, он должен овладеть грамматикой того вида искусства, которым намерен заниматься.

Хотя я не могу не замечать антихристианский уклон, в основном преобладавший в Радикальном клубе, я далека от того, чтобы создавать впечатление, будто тем из нас, кто был настроен иначе, не давали возможности выражать собственные индивидуальные мнения. Присутствие на заседаниях таких людей, как Джеймс Фримен Кларк, доктор Хедж, Уильям Генри Ченнинг и Уэнделл Филлипс, служило достаточной гарантией широты замысла, преобладающей в руководстве клуба. Просто интеллектуальный крен был настолько силен в противоположную сторону, что мы, отстаивавшие главенство христианства, порой чувствовали себя ущемленными и рисковали прослыть незнающими многого из того, что наши оппоненты считали само собой разумеющимся.

В связи с этим я должна упомянуть день, когда под заглавием «Джонатан Эдвардс» доктор Оливер Уэнделл Холмс представил клубу очень наглядное изложение старозаветного кальвинизма Новой Англии. Трудную тему блестящий доктор осветил с пониманием и дружелюбием, хотя вовсе не разделяя изложенных доктрин. Он говорил, в частности, что «чувство, которое естественным образом возникает при размышлении над характером Джонатана Эдвардса, — это глубокое благоговение перед человеком, который казался отмеченным благодатью с самого рождения; прожившим чистую, полную труда, самоотверженную жизнь, занятым высочайшими темами и погруженным в высочайшего рода труд».

Тем не менее, Уэнделл Филлипс счел доклад в целом несправедливым по отношению к Эдвардсу и чувствовал, что в его учении должна была быть и другая сторона, не до конца раскрытая докладчиком. К этим и другим выступающим отнеслись с огромным интересом, и заседание оказалось одним из лучших в нашей летописи.

Мне доводилось слышать, будто ортодоксия Уэнделла Филлипса высоко ценилась среди борцов с рабством, тем более что ортодоксальные кафедры того времени оказывали им мало поддержки или утешения. Рассказывали, что Эдмунд Куинси однажды увидел Паркера и Филлипса, шедших рука об руку, и воскликнул: «Паркер, не смей развращать этого человека. Он нужен нам таким, каков он есть».

Меня трижды приглашали выступать с докладами в Радикальном клубе. Названия моих трех докладов были следующими: «Сомнение и вера», «Ограничения», «Представительство и как его обеспечить».

Уильям Генри Ченнинг был одним из ярких светил Радикального клуба — человеком пламенной натуры и утонченного восприятия, представлявшим в своем характере редкое сочетание глубокого благочестия с широтой кругозора и критической проницательностью. Мы были обязаны ему речью на тему «Христианское имя», в которой он отстоял право христианства на всеобщее почитание на века. Его слова, столь желанные для меня, прозвучали для нас подобно примиряющей гармонии после череды диссонансов.

Своеобразная переоценка ценности устного слова по сравнению с письменным заставляла мистера Ченнинга всегда или почти всегда выступать без рукописи. Было весьма прискорбно, что тем самым он не сумел придать постоянную литературную форму тем мыслям, которые выражал столь красноречиво, напоминая некоторым из слушателей драгоценную жемчужину, растворенную в вине. Упомянутая мной речь, хотя и вызвала немалые расхождения во мнениях среди слушателей, все же оставила после себя облагораживающее и смягчающее влияние, порожденное новым излиянием божественного духа милосердия и мира.

В этой связи я могу упомянуть цикл докладов на религиозные темы — в основном критического толка —, которые читались в «Хортикультур-холле» по воскресным дням в пору расцвета Радикального клуба. Я с болью прослушала один из них, направление которого показалось мне сугубо безблагодатным, и все еще находилась под тяжестью этого болезненного впечатления, когда увидела шедшего мне навстречу Уильяма Генри Ченнинга и задержала его для короткой беседы. «Что нам со всем этим делать?» — вопрошала я.

«Успокойтесь, — сказал он. — Тема требовала снайперской винтовки, а этот человек палил по чему-то за десять миль из мушкетона».

Я всегда радовалась присутствию мистера Ченнинга на тех мероприятиях, где вопросы веры могли быть поставлены под сомнение. Меня сильно поддерживала уверенность в том, что он неизменно встанет на защиту правого дела и в правильном ключе.

Именно опираясь на эту уверенность, я отправилась однажды вечером в дом миссис Сарджент, чтобы послушать, как мистер Фрэнсис Э. Аббот излагает свои своеобразные взгляды небольшому кругу унитарианских священников. В ходе своего выступления мистер Аббот воскликнул: «Христианская Церковь слепа! Она слепа!» Мистер Вассон возразил: «Мы не можем позволить брату Абботу думать, будто он один обладает зрением». Из того вечера я вынесла то, что ушла глубоко впечатленной прекрасным терпением пожилых джентльменов.

Должна упомянуть еще одно собрание Радикального клуба. Я не помню ни темы, ни докладчика, но дискуссия свелась, как это часто бывало, к вопросу об избирательном праве женщин, и Джон Вайс выдал следующее изречение: «Когда мужчина и женщина встретятся у избирательных урн, и он протянет ей руку со словами: „Отдай мне свою быструю интуицию и прими взамен мою рацио“»... Звонкий смех прервал оратора. Это смеялась Кейт Филд.

Мистер Эмерсон был недолго связан с Радикальным клубом; и это, пожалуй, подходящее место, чтобы поделиться своими личными впечатлениями о Пророке Новой Англии. Вспоминая мистера Эмерсона, нам следует в достаточной мере проанализировать его труды, чтобы уметь отличать то, в чем он действительно был лидером и учителем, от других черт, присущих лично ему и интересных как элементы его исторического облика, но не как черты идеала, за которым мы должны следовать. Мистер Эмерсон решительно возражал против газетных отчетов о заседаниях Радикального клуба. Репортажи, отправляемые в нью-йоркскую «Трибюн» миссис Луизой Чандлер Моултон, жадно разыскивались и читались в самых отдаленных уголках страны. Я радовалась этому. Мне казалось, что таким образом значение клуба многократно возрастает и расширяется. Он становился инструментом вселенской церкви. Главное возражение мистера Эмерсона против отчетов сводилось к тому, что они нарушали свободу непринужденной атмосферы. Когда это возражение не возымело действия, он почти полностью вышел из состава клуба и больше никогда не выступал среди его ораторов.

Я помню, как мистер Эмерсон в своей речи о Генри Торо рассказывал, что тот однажды решил изготовить лучший карандаш из всех возможных. Достигнув этой цели, заинтересованные лица тут же стали умолять его сделать это превосходное изделие доступным в торговле. Он ответил: «Зачем мне это делать? Я доказал, что способен произвести лучший карандаш на свете. Это все, чего я хотел». Эгоизм и самомнение такого подхода, судя по всему, ускользнули от внимания мистера Эмерсона. Придерживайся этого принципа, кто из великих первооткрывателей или изобретателей стал бы благотворителем человеческого рода? Теодор Паркер как-то сказал мне: «Я считаю Эмерсона не философом, а поэтом, лишенным дара рифмы». Возможно, это не совсем так, но об этом стоит помнить. В мистере Эмерсоне есть что-то от прорицателя-vates. Глубокие интуитивные прозрения, оригинальные и поразительные сочетания, порой причудливая красота его метафор — все это принадлежит скорее области поэзии, чем философии. Тот высокий уровень мысли, на котором он жил и творил, и удивительная гармония его симпатий — вот его главный урок миру в целом. Несмотря на несколько несовершенное чувство ритма, его стихи представляют собой божественные обрывки мелодий. Думаю, в народной любви они переживут его прозу.

Однажды, слушая беседы мистера Эмерсона, я с удивленим обнаружила, сколь обширно он начитан в том, что мы можем назвать вторичной литературой. Хотя он был выпускником Гарварда, чтение им зарубежных литератур — древних и современных — происходило главным образом по переводам. Я бы сказала, что его интеллектуальное пастбище располагалось по большей части в пределах собственно изящной словесности.

RALPH WALDO EMERSON From a photograph by Black.

Он был человеком ангельской натуры — чистым, утонченным, справедливым, благородным и человечным. Все отводят ему высшее место на нашем литературном небосклоне. Обладая первоклассным гением и характером, он умел прозревать облик времен. Ему была доверена не только серебряная труба пророчества, но и тот острый обоюдоострый меч Духа, с помощью которого легендарный архангел Михаил повергает грубого Сатану. В великой победе его эпохи — торжестве свободы над рабством — за ним осталась летопись, которую невозможно превзойти и нельзя забыть.

Меньшим светилом этой эпохи был преподобный Сэмюэл Лонгфелло. Я помню его сначала как несколько туманную и ускользающую личность, на которую мало обращали внимания, когда в компании находился его почитаемый брат. Это было до начала его профессиональной деятельности. Чуть позже я услышала о его рукоположении в сан унитарианского пастора от преподобного Эдварда Эверетта Хейла, который присутствовал на службе, а возможно, и принимал в ней участие. Поэт Лонгфелло написал прекрасный гимн для этого случая, начинавшийся со строки:—

«Христос сказал юноше: „Отдай мне твое сердце“».

Мистер Хейл отзывался о «Сэме Лонгфелло» как о ценном друге и отмечал скромность и мягкость его нрава. «Я видел его на днях, — рассказывал мистер Хейл. — Он показал мне коробку красок, которой давно мечтал владеть и которую только что купил. Сэм сказал мне: „Я подумал, что теперь могу себе это позволить“». Он любил делать наброски с натуры.

Годы спустя я слышала проповедь мистера Лонгфелло в церкви Хауз в Южном Бостоне. После службы я пригласила его на воскресный обед к доктору Хау и ко мне. Он согласился, и я помню, как в ходе нашей беседы он обронил: «Теодор Паркер облегчил жизнь нам, молодым пасторам. Он разрушил столько всего, что необходимо было снести». Сборник под названием «Гимны духа», изданный под общими именами Сэмюэла Лонгфелло и Сэмюэла Джонсона, представляет собой ценную работу, а гимны, которые сам мистер Лонгфелло внес в репертуар конфессии, носят глубоко религиозный характер; и все же, полагаю, среди унитариев тридцатилетней и более давности давности его считали чуть ли не скептиком. Томас Г. Эпплтон рассуждал о нем в моем присутствии однажды и сказал: «Он спросил меня, не смогу ли я обойтись без идеи личного Бога. Я ответил: „Нет, ты...“» Эпплтон погрозил кулаком и выражался крайне бурно; однако его негодование касалось предполагаемых взглядов мистера Лонгфелло и вовсе не затрагивало его характер, которым дорожили все люди.

Я сама присутствовала при том, как он читал в Радикальном клубе свой доклад на тему «Закон». Из него мне особенно запомнился довольно обстоятельный аргумент против народных представлений о направляющем и управляющем Провидении. Он подкрепил свое утверждение вымышленной историей о кораблекрушении или железнодорожной катастрофе, в которой кто-то избегает увечий, тогда как другие, ничуть не менее достойные, погибают или остаются калеками на всю жизнь. «Как, — вопрошал он, — мы можем называть провидение божественным, если оно, будучи способно спасти всех этих людей, спасает лишь часть из них, оставляя остальных погибать?»

Когда настал мой черед участвовать в обсуждении этого доклада, я признала логическую последовательность аргументации мистера Лонгфелло. Я не могла указать в ней ни единого изъяна, и все же настаивала на том, что вера в управляющее Провидение укоренилась в моем уме настолько глубоко, что продолжает жить вопреки тем искусно построенным суждениям, которые мы только что услышали. Миссис Ливермор, присутствовавшая на этом собрании, выразила солидарность с моим мнением, признав логику доказательства, но отказавшись соглашаться с выводами.

Мое последнее воспоминание о разговоре с мистером Лонгфелло относится к вечеру, когда я читала лекцию в его церкви в Джермантауне. Он оказал мне самый гостеприимный прием, и быть его гостьей оказалось очень приятно.

Чтобы рассказать о своих первых впечатлениях о докторе Ф. Х. Хедже, мне нужно вернуться к осени 1841 года, когда он произнес свою первую речь перед обществом «Фи Бета Каппа» в Гарвардском университете.

Это было то самое лето, о котором уже упоминалось как о времени моей первой встречи с доктором Хау. Начало учебного года и мероприятия «Фи Бета Каппа» в те дни проводились ранней осенью, и мы с сестрами жили на даче в Дорчестере, когда получили приглашение от миссис Фаррар, женщины незабвенной доброты, провести день в ее доме вместе с другими гостями, среди которых упоминалась Маргарет Фуллер. Было решено, что я поеду вместе с Маргарет в церковь, где должно было состояться утреннее собрание. Я никогда прежде даже не слышала о докторе Хедже, но слушала его с пристальным вниманием и до сих пор могу припомнить стальной звон его голоса и воздействие его четких предложений. Стихи читал Чарльз Спрагг; из этого я запомнила лишь то, что в одном двустишии, рассуждая об удивительных талантах, которые родители склонны находить в своих детях, он вопрошал, откуда же берутся те заурядные мужчины и женщины, которых мы все знаем. Этот вопрос вызвал некоторый смех у аудитории. Выходя из церкви, я спросила Маргарет, не показалась ли ей речь доктора Хеджа весьма хорошей. Она ответила: «Да; это была высокая позиция для средней почвы». Много лет спустя я спросила доктора Хеджа, что Маргарет могла иметь в виду под этими словами. Его ответ сводился к тому, что она надеялась увидеть его на более определенной позиции в отношении злободневных вопросов того времени.

Из церкви мы вернулись обедать к миссис Фаррар, на чьей приятной веранде я наслаждалась долгой прогулкой и беседой с Маргарет. Вскоре у крыльца остановился экипаж. Она сказала: «Это мистер Рипли; он приехал за мной. Я обещала навестить его жену». В нескольких словах она поведала мне об этой удивительной женщине, о которой долго говорили как о «восхитительной миссис Рипли».

Полагаю, прошло около двенадцати лет, прежде чем я впервые встретила доктора Хеджа в доме друга в Провиденсе, штат Род-Айленд. В то время он был пастором первой и единственной унитарианской церкви в том городе. За вечер, проведенный в его обществе, меня неоднократно просили спеть, и я пела, заметив в конце концов, что, когда я начинаю петь, я похожа на пастора, который начинает молиться — он никогда не знает, когда пора остановиться.

Годы спустя я встретила его на Вашингтон-стрит в Бостоне в компании общего знакомого. Этот человек, чье имя я сейчас не могу вспомнить, остановил меня и сказал: «Вот наш друг, доктор Хедж, который отныне будет жить по соседству с нами». Я ответила, что рада это слышать, и несколько растерялась, когда доктор Хедж, обращаясь ко мне, произнес: «Нет, вы вовсе не рады. Вам совершенно нет дела до священников».

«Почему вы так говорите? — возразила я. — Я принадлежу к общине Джеймса Фримена Кларка, и мне очень даже есть дело до некоторых священников».

Затем доктор Хедж с озорством напомнил мне о моей речи в Провиденсе, которую я совершенно забыла, и после небольшой взаимной шутливой перепалки он пошел своей дорогой, а я — своей. Иронию доктора Хедж можно было бы охарактеризовать как «приятную с кислинкой». Думаю, несмотря на нее, я чувствовала вес и значимость его характера, даже когда он казался обходительным со мной без особого трепета. Однажды я услышала от него прекрасную проповедь в нашей собственной церкви и после службы подошла, чтобы поблагодарить его за нее. Со мной были трое моих маленьких детей, и, указав на них, я сказала: «Посмотрите, какой матерью в Израиле я стала». «Чтобы стать матерью в Израиле, требуется нечто большее, чем просто большая семья», — ответил доктор. Сама того до конца не понимая, я, как говорят французы, воспылала к нему нежной привязанностью, часто приглашая его к себе домой и ощущая некое озарение от его ясного ума и строгого вкуса. Прежде чем узнать его ближе, я спросила Теодора Паркера, не считает ли он доктора Хеджа очень образованным человеком. Тот ответил: «Хедж образован местами».

Представление Паркера об образованности было энциклопедическим. Он хотел знать все обо всем; его чтение и изыскания не имели иных границ, кроме пределов его собственных сил, и в течение многих лет ему удавалось пренебрегать даже ими. Он был удивительно хорошо осведомлен во многих областях, а глубина мысли позволяла ему применять свои разносторонние знания в великом труде, который составлял радость его жизни. И все же я помню, как даже он однажды упомянул о «циннерианском веществе мозга», обычно именуемом сероватым веществом. Горевший в нем Гораций Манн поправил его и сказал: «Паркер, это первая ошибка, которую я когда-либо слышал от вас». Паркер казался слегка задетым этой маленькой оговоркой.

Второй раз я услышала речь в Фи Бета Каппа от доктора Хеджа где-то в шестидесятых годах. Я помню из нее то, что он сравнивал личную и мелочную дисциплину Гарвардского колледжа с независимым режимом немецких университетов, которому он отдавал явное предпочтение. Он также совершенно определенно заявил, что считает изучение немецкой литературы сегодня более важным, чем изучение греческой классики. Такова была точка зрения либерального теолога. Тогда я согласилась с ним, но думала иначе с тех пор, как сама приобрела некоторое знание греческого языка, и особенно с тех пор, как появление множества хороших переводов сделало великие произведения немецкой философии и литературы столь доступными для тех, кто не овладел этим громоздким и трудным языком. Последним местом жительства доктора Хеджа стал Кембридж, куда он был призван занять кафедру немецкой профессуры. Я с интересом вспоминаю курс лекций по философии, который он читал в университете и на который разрешалось ходить посторонним. Я не желала пропускать ни одной из них; и однажды, проведя ночь без сна в дороге между Нью-Йорком и Бостоном, я решила, несмотря на усталость, присутствовать на лекции, назначенной на тот день. Соответственно, я отправилась в Кембридж и заняла место среди слушателей доктора Хеджа. Время от времени меня одолевал приступ дремоты, но интерес к лекции был столь велик, а желание слушать — столь сильно, что я ни разу не поймала себя на том, что задремала.

Доктор Хедж был любителем драматического искусства. Когда мадам Янашек впервые посетила Бостон, он попросил меня составить ему компанию в визите к ней. Беседа велась на немецком языке, которым доктор владел свободно. Мадам Я. рассказала, помимо прочего, что намеревалась приехать годом ранее и тогда же отправила вперед свою фотографию и биографию. Доктор однажды пригласил меня сходить с ним в Бостонский театр, где в то время выступала французская труппа. Это происходило в какой-то период нашей гражданской войны. Самой значительной из поставленных пьес была «Радость спасает от беды». По ходу действия доктор Хедж сказал мне: «Какой удивительный народ эти французы! Они вложили в это представление столько страсти, которой хватило бы на то, чтобы довести нашу войну до победного конца».

Доктор Хедж хорошо знал Маргарет Фуллер в ее и своей юности. Его суждение о ней было, пожалуй, более великодушным, чем ее о нем, о чем свидетельствует ее цитированная выше критика его выступления, а именно, что оно занимало «высокую позицию для середины». По правде говоря, эти двое были очень непохожи. Натура Маргарет побуждала ее бросаться «в самую гущу смертельного боя», в то время как элемент осторожности и житейской мудрости делал доктора не склонным ко всяким ненужным антагонизмам и конфликтам. Она, вероятно, считала его робким там, где он находил ее безрассудной. В последующие годы он часто говорил со мной о ней, неизменно с большим признанием. Однажды я заметила ему, что она была весьма высокого мнения о себе. Он ответил: «Да, и она имела на это право». Он вспомнил некоторые эпизоды ее жизни в Кембридже. Однажды она устроила прием и пригласила только друзей из Бостона, обойдя вниманием всех своих кембриджских знакомых, которые вследствие этого сильно обиделись и перестали наносить ей обычные визиты. Его сестра, по словам доктора Хеджа, была единственной из тех дам, кто продолжал ее навещать.

Он видел Маргарет в последний раз в Риме и нашел ее сильно изменившейся и угасшей. В то время она переживала один из тех тяжелых приступов депрессии, свидетелями которых являются ее письма из Рима. Беседа между двумя друзьями была долгой и доверительной. Маргарет рассказала о страшной ночи, которую она провела в одиночестве на горе в Шотландии. Доктор Хедж не раз говорил мне: «Маргарет обрела веру в ту ночь».

Когда с течением времени Женский клуб Новой Англии праздновал шестидесятилетие со дня рождения Маргарет, которое ей не суждено было встретить, доктор Хедж присоединился к Джеймсу Фримену Кларку в своем с любовью и благоговением разделенном свидетельстве о ее необычайных талантах и благородном характере.

Я имела удовольствие дважды слышать превосходное эссе доктора Хеджа о «Лютере», которое он впервые прочитал в церкви на Арлингтон-стрит, а несколько лет спустя повторил перед клубом «Город и деревня» в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Но мое главное воспоминание о нем, и, пожалуй, самое выдающееся его выступление — это тот памятный вечер юбилейной недели 1886 года, когда он представил свое исчерпывающее и блестящее изложение сути унитарианской веры. Соблюдение этого события было радостным. Мюзик-холл был заполнен огромной унитарианской аудиторией, собранной со всего Бостона и его окрестностей. Джордж Уильям Кертис был председателем вечера и с присущим ему изяществом представил каждого из выступавших. Он отпустил небольшую шутку-каламбур на фамилию доктора Хеджа, и благородный оратор тихо шагнул вперед, с огнем неугасимой юности в глазах, с чувством меры и сдержанной силой в каждом слове, в каждом жесте. В его руке не было ни единой бумажки, ни клочка бумаги. Они ему и не требовались, ибо он говорил о том, на чем была основана и построена вся его жизнь. Каждое его предложение было подобно камню, тщательно обтесанному и идеально уложенному. И так он воздвиг перед нами с кристальной ясностью прекрасное здание нашей веры, вознося нас по мере его роста в область высочайшего мира и умиротворения. О, какая это была радость! Мое сердце почивает на ней до сих пор.

FREDERIC HENRY HEDGE From a photograph lent by his daughter, Charlotte A. Hedge.

Широко известно, что самую важную часть своего образования доктор Хедж получил в Германии. Соответственно, он стал одним из тех, кто помог направить животворный поток немецкой мысли на несколько иссушенную почву пуританской Новой Англии. Эта почва действительно взрастила великое и великих людей, но уом Новой Англии все еще слишком довлели традиции схоластики, воплощенные в системе Кальвина. Ему требовалось вливание эстетического элемента и более широкий кругозор поистине умозрительной философии. Унаследованная им философия была философией догматизма, софистической в том отношении, что она делала собственные силлогизмы окончательным пределом и границей истины. Те немногие американцы, которые всерьез учились в Германии, привезли с собой широко сметающую метлу кантовского метода и многое другое. Это показало, что позитивные допущения старой школы не имеют под собой того основания абсолютной истины, которое ей уступали. Под их руководством люди осмеливались измерять бесконечное своей собственной мелкою меркой и навязывать Всевышнему те пределы и необходимости, которыми они оградили путь своих ближних. Бог не мог явить милосердие иначе, чем они считали себя обязанными предписать. Его мудрость должна была совпадать с их выводами. Его милосердие должно было быть столь же узким, сколь и их собственное. Те, кто не мог или не хотел смириться с этими взглядами, исключались из пределов христианского мира. Если бы не Ченнинг, Фриман, Бакминстер и немногие другие в то раннее время, они были бы как овцы без пастыря. Эта история хорошо известна. Мне незачем повторять ее здесь.