«Бумажная волокита и генералы из картотеки: Записки гражданского солдата во время кампании в Потомакской армии»

— Для этой позиции есть веская причина, она выбрана отлично и свидетельствует о дальновидности, — продолжал пекарь, опуская поводья и подкрепляя свои слова уместными жестами. — Предположим, мы выстроились в боевой порядок, а мятежники стоят напротив нас на расстоянии легкого ружейного выстрела. По словам пленных, последний месяц они питались вареной кукурузой и зелеными яблоками. Ну а что сравнится с дерзостью голодного человека! Командиры мятежников проявляют хитрость, держа своих людей впроголодь; наши парни, правда, имеют сердце для боя, но у мятежников на него есть желудок — они жаждут дорваться до добычи. Квартирмейстера с его галетами тогда необходимо держать с глаз долой, чтобы не раздражать их попусту; маркитанта с его припасами — тоже держать в тени, но прежде всего — пекаря. Представьте, что пекарь окажется ближе, — с усиленным воодушевлением произнес он, — и в сторону их позиций подует ветерок, приносящий запах теплого хлеба, — мятежники мгновенно вскочат на цыпочки, принюхаются разок — сосредоточатся на пекарне, и никакие две шеренги или колонны, сведенные к центру, не удержат этих голодных чертей. Нашу линию прорвут, и мы можем проиграть сражение — проиграть сражение, сэр.

— И потерять пекаря, — добавил майор, присоединяясь к общему смеху, вызванному его рассуждениями.

Вскоре после того марша дела у пекаря пошли из рук вон плохо. Лагерь меняли часто, и по ухабистым дорогам он поспевал с большим трудом.

Через неделю после сражения при Антиетаме, полностью убедившись в уходе мятежников, он прибыл в лагерь. По дороге он подобрал неказистого помощника, палатка которого стояла на склоне холма на некотором расстоянии от правого фланга полка.

Две ночи спустя после его прибытия в лагере поднялась суматоха. Языкатый капрал ростом чуть ниже положенного по уставу, в приливе воодушевления взгромоздился на ящик из-под галет прямо перед палаткой маркитанта и начал зажигательную речь. Он рассказывал о том, как оставил прибыльный бакалейный бизнес ради служения родине, о своих финансовых жертвах и, паче всего, о семье, которую он оставил дома.

— И вы осчастливили их тем, что прихватили с собой свою репутацию, — вставил маленький ирландский капрал.

— Где виски-то спер? — потребовал ответа второй.

Шум нарастал, толпа была разогнана караулом, и все это ударило по репутации маркитанта, поскольку ходили слухи, будто это он раздобыл спиртное.

Маркитант с возмущением потребовал расследования, и для этого были назначены три офицера, обладавших, как предполагалось, лучшим чутьем на виски, чем их товарищи. Одним из них был наш знакомый капитан из Виргинии.

Под угрозой лишения лычек капрал сознался, что раздобыл выпивку у пекаря. На следующий вечер туда направилась комиссия. Помощник стал всё отрицать в отношении спиртного. Его свели лицом к лицу с капралом, и он во всем признался, добавив, что осталось всего три бутылки.

— Клянусь…, — произнес наш капитан из Западной Виргинии, засунув руки в карманы, — я чую еще десятку. Здесь ровно тринадцать бутылок, иначе мне не видать моих погон.

Уверенность капитана произвела впечатление на комиссию, и они принялись за дело с энтузиазмом — опустошая бочки с галетами, протыкая штыками мешки с мукой и тому подобное. Короткий поиск, к притворному изумлению помощника, подтвердил правоту капитанского чутья. За пекарем послали, и он с возмущенным видом и воздетыми к небесам руками обрушил шквал ругательств на остолопа-помощника.

— Но, джентльмены, — сбавив тон, произнес пекарь, — мне доводилось видывать вещи и похуже. Я знал случаи, когда даже пекари надирались.

— Ну, твои шансы спасти свою шкуру были бы куда выше, если бы напился ты сам, а не унтер-офицер, — заметил один из проверяющих. — Боюсь, Том, полковник тебя разжалует.

— Что ж, — вздохнул пекарь после минутного молчания, — поговаривают об Иове и прочих несчастных со времен оных, но ни у одного из них не было такого разнообразия напастей, как у меня. Вы не слыхали о моих невзгодах?

— Одну мы уже видим.

— Вся моя жизнь — сплошная череда неудач. В мелочах я порой преуспеваю, но крупные масштабы меня просто добивают. Помоги мне бог, если бы не надежная гавань в бурю — самодостаточная жена. Например… впрочем, мне не начать этот рассказ, не утолив жажду». Бутылку откупорили, все пропустили по рюмашке, и пекарь продолжил:

— Видите ли, джентльмены, когда Саймон был у власти, я успешно и широко маневрировал среди угольных копей в Центральной Пенсильвании. В тех краях избирателей прячут под землей до самого дня выборов, а затем они выходят на поверхность порой в таком неожиданном количестве, что рушат все расчеты наивных политиков. Но Саймон был не из таких. Он знал своих людей — реальных лидеров влияния; не тех, у кого громкая репутация создана стараниями активных, но менее известных подручных, а самих этих подручных. Саймон имел дело с ними, и редко ошибался в людях. Ну а я в тех местах был хорошо известен: держал с парнями правильный тон, и парни старались держать со мной правильный тон, и Саймон это знал. Никакая бумажная волокита не сковывала Саймона, как, по словам парней, она связа наших генералов по ту сторону Шарпсберга, чтобы дать мятежникам время переправиться. Если бы меры, необходимость которых он предвидел благодаря своей прозорливости для подавления этого мятежа еще в самом его зародыше, были приняты, мы стояли бы лагерем где-нибудь ниже по Дикси, чем Верхний Потомак, — если бы вообще была нужда находиться на службе.

— Он не был человеком узких путей, как слепыи крот; во всяком случае, в отличие от некоторых военачальников, которые кажутся потерянными за их пределами, он обладал готовыми ресурсами и прямыми путями, собирая влияние то одним способом, то другим, а порой и обоими разом, причем новыми. И вот Саймон задействовал меня следующим образом.

— «Том, — изрек однажды утром старый и уважаемый житель наших мест, знавший моего отца и деда, а меня почитавший за неудачника с пеленок, — Том, не приходила ли тебе в голову мысль получить постоянную и доходную должность, скажем — поскольку ты отличный писарь, — клерка в одном из департаментов в Гаррисберге или Вашингтоне?»

— При этих словах я выпрямился, поправил воротничок рубашки, одернул жилет и с робкой надеждой спросил: «С чего бы это?»

— «Том, ты растрачиваешь свой главный талант. Знаешь ли ты, что у тебя есть влияние — причем политическое влияние?»

— Еще одно движение воротничка и подтяжка жилета, в то время как образы кирпичного Капитолия в Гаррисберге и белого в Вашингтоне заплясали перед моими глазами.

— «Задумывался ли ты когда-нибудь, Том, об источнике политической власти? — продолжал старый джентльмен, к счастью, не дожидаясь ответа, так как я уже начал терять дар речи. — Народ, Том, народ; не мы с тобой, а вон тот шахтер, — сказал он, указывая на грубого, страшного на вид малого, которого я выставил из пивной своей жены, вернее, поручил это моему конюху, парой ночей ранее. — Этот человек, Том, представитель тысяч; мы же представляем разве что самих себя. Так вот, этими людьми манипулируют. Как правило, они не думают и не действуют сами по себе; кто-то делает это за них. Ну, — говорил он, пытаясь ухватить меня за расстегнутую петлицу, — ты вполне мог бы оказаться этим „кто-то“, как никто другой из известных мне людей».

— «Да помилует вас бог, мистер Симпсон, я и за себя-то мыслить не умею, а что до действий, так жена говорит, что я круглые сутки валяю дурака».

— «Том, ты меня не понимаешь. Ты же знаешь, что наш округ посылает трех членов в легион штата, а они избирают сенатора США».

— «Да».

— «Ну так вот, наш округ может провести Саймона С. в Сенат США».

— «Но наш округ не должен этого делать», — во мне бурно взыграли виговские предрассудки, впитанные с молоком матери.

— «Брось, брось, Том, разве я не стоял плечом к плечу с твоим отцом в старом легионе Клея? Виггизм отжил свое, и Генри Клей теперь стоял бы с нами».

— «Но с принципами Саймона?»

— «Да, принципы Саймона претерпели благотворную перемену».

— Я этого не разделял, но мне не хотелось спорить со стариком, и он продолжал:

— «Ну же, Томас, будь мужчиной; у тебя есть влияние. Я знаю, что оно у тебя есть». Тут я снова выпрямился. — «Просто посмотри на шахтеров, которые ходят в твой кабак: у каждого из них есть влияние, и неужели ты думаешь, что не сможешь контролировать их голоса? Если тебе это удастся, шотландская кровь Саймона никогда не позволит ему забыть друга».

— «Или простить врага», — добавил я.

— «Том, не позволяй своим глупым предрассудкам вставать на пути к успеху. Твой отец посоветовал бы то же самое, что и я».

— «Мистер С., я попытаюсь».

— «Вот это по-нашему, Том, — сказал старик, похлопывая меня по плечу. — Это приводит в движение наши паровые машины, строит заводы, короче говоря, сделало нашу страну такой, какая она есть».

— Я пожал руку мистеру С., поблагодарил его за подсказку, с усилием проглотил свои предрассудки против старого вождя и решил работать так, как подобает моему новому представлению о собственном положении.

— Кстати, от воспоминаний об этом усилии в горле пересыхает, а между рюмок перерыв большой.

Очередной круг у бутылки, и Том продолжил.

— «Ну, работал я как заведенный; не было ни одного шахтера в округе, которого бы я не угостил, и ни одного ребенка шахтера, которого бы я не поцеловал, а зачастую и их жен, как однажды сообщил миссис Хадсон некий бессовестный негодяй, из-за чего мои уши и голени страдали почти целую неделю, и в конце концов дело свелось к тому, что мой поселок совершил политическое сальто-мортале. Переодетые друзья Саймона отправились в Гаррисберг, добились успеха, и я был не из последних, кто поздравил его».

— «Мистер Хадсон, — произнес князь политиков, — как я могу отблагодарить вас за услуги?»

— Как дурак, коим жена всегда называла меня, я не стал ничего предлагать, а проглотил эти слова со смирением овцы, лишь пробормотав, что для меня было удовольствием послужить ему. Саймон отправился в Вашингтон — ярких выступлений с трибуны не делал, но был мастак по части комитетов.

— Новая идея забрела в мою голову, на этот раз без помощи мистера С. Мой каллиграфический навык пригодился. Дни и ночи кропотливейшего труда увенчались созданием ростового портрета Саймона, который на расстоянии десяти футов нельзя было отличить от прекрасной гравюры. Улучив момент, я застал Саймона в уютных апартаментах напротив «Уиллардс» и вручил подарок лично. Он был в восторге, его дочь была в восторге, круглолицый конгрессмен с окладистой бородой, присутствовавший при этом, был в восторге, и после неоднократных заверений со стороны сенатора в духе «готов служить вам», я перешел в свой отель — не в «Уиллардс», у меня тогда еще не было ни столь высокого положения в обществе, ни такой тугой мошны, — а в скромный гостевой дом на тихой улочке. На следующий день я увидел свое творение в Ротунде — им восхищались все, кроме какого-то чернявого долговязого щенка, конгрессмена и представителя старой виргинской знати, как я узнал впоследствии, который сказал стоявшей рядом даме, оценившей портрет: „Практика делает некоторых из бедных северных клерков сносными писарями“. Я бы с удовольствием наподдал ему, но подумал, что это может помешать нашему скромному общему делу».

— «Том, — изрек однажды сенаторский светоч моих надежд, когда мой кошелек исхудал подобно июньскому пузанку, — Том, на примете есть местечко с жалованием восемьсот долларов в год. Один сенатор чинит препятствия, но, думаю, это можно уладить. Тебе нужно набраться терпения, такие вещи требуют времени. Я напишу тебе, как только будет достигнут какой-либо определенный результат».

Опираясь на протекцию Саймона, которая в его собственных делах никогда не давала сбоев, на следующее утро я уже сидел в вагоне поезда с легким сердцем и еще более легким кошельком, направляясь домой к миссис Х., которая, как мне всегда лестно думать, сожалела о моем отсутствии больше, чем о моем присутствии, хотя в этом бы и не призналась.

Шли дни, шли месяцы; жена упрекала меня в потерянном времени, картина пропала, от Саймона не было ни весточки; я рискнул написать; со следующей почтой пришло письмо, изобилующее туманными обещаниями.

Проходили годы, и Саймон стал военным министром в пору, когда это ведомство обладало влиянием, положением и патронажем, равных которым не было за всю его прошлую историю. «Вот твой час, Том», — шептало что-то внутри, и вовсе не совесть, ибо она-то как раз не одобряла мою связь с Саймоном.

Я написал снова. Квартирмейстеры, тысячи клерков, кассиры — я всегда отличался удивительной быстротой в распоряжении чужими фондами, — и бог весть кто еще требовались в пугающих количествах. Саймон предлагал активную службу, но вы же знаете, джентльмены, что я для нее конституционно не гожусь. И после томительного ожидания еще в течение многих месяцев мне удалось без помощи Саймона получить мою нынешнюю почетную, но злосчастную должность.

— И это напоминает мне о виски, еще по одной, мужики. Опрокинули; план Тома заключался в том, чтобы напоить комиссию до забвения их поручения. Но он просчитался насчет этих парней. Он с тем же успехом мог пытаться уменьшить губку, вымочив ее. Капитан из Виргинии объявил, что полковник приказал конфисковать виски для нужд госпиталя, и теперь комиссия должна отправиться в палатки хирурга. Капитан собрал бутылки. Комиссия откланялась и покинула палатку, а бедняга Том понял, что его несчастья достигли апогея, когда увидел, как они удаляются, неся на себе и внутри себя изрядный груз спиртного. В палатке хирурга мы снова с ними встретимся.

ГЛАВА V.

Сцена в палатке хирурга. — Наш маленький немецкий доктор. — Случаи из его практики. — Его сосед по палатке капеллан. — Рассказ капитана из Западной Виргинии о капеллане из Западной Виргинии. — Его единственная клятва. — Как он проповедовал, как молился и как партизанил. — Его месть за гибель Сноудена. — Как маленький немецкий доктор применил рассказ капитана.

Отбой уже прозвучал, когда комиссия добралась до палатки хирурга. Единственный присутствовавший хирург уже завернулся в одеяло. Разбуженный шумом, он вскоре зажег свечу, воткнул полевой подсвечник в землю и пригласил их войти.

И здесь мы должны представить помощника хирурга, или же, проще говоря, маленького немецкого доктора, как его любовно называли солдаты. Учитывая его характер и давнюю связь с полком, мы виноваты в том, что не уделили ему места на этих страницах раньше.

Доктор был ростом около пяти футов и двух дюймов, почти столь же широк в талии, обладал деятельным нравом и подвижным умом, глазами, которые быстро моргали в минуты возбуждения, и подвижной кожей головы, позволявшей ему собирать лоб в многообразные морщины по мере того, как того требовали рождавшиеся в голове раздумья. Тиролец по рождению, он любил свою историческую родину, ее горные песни и обычаи своего народа. Подобные темы были для него неисчерпаемым источником разговоров. Будучи человеком прекрасно образованным, он изъяснялся на сильно ломаном английском языке, поскольку почти не продвинулся в его освоении, что одновременно и забавляло, и поучало. Среди коллег-хирургов и знакомых офицеров он пользовался высоким авторитетом искусного врача благодаря глубоким познаниям, приобретенным частично в немецких университетах, а частично на австрийской службе во время кампании при Мадженте, Сольферино и осаде Мантуи. Обладая свойственной немцам страстью к музыке, он скрашивал ею томительные часы долгих зимних вечеров. Вместе с немецким образованием он в полной мере впитал радикализм. Досконально разбираясь в Священном Писании, он был скептиком, если не отъявленным атеистом, начиная с Пятикнижия и кончая Откровением. Вдобавок его шпильки в адрес капеллана, своего соседа по палатке, делали его непопулярным среди религиозной части полка. Кроме того, ему были присущи немецкая невозмутимость и их холодный, расчетливый прагматитизм. Это не всегда нравилось солдатам. Они считали его бесчувственным.

— Чего это вы плечами дергаете? — обратился он однажды к человеку, с плеч которого снимал большой горчичник.

— Больно.

— Ба, обождите, пока я вам ногу отхреначу, — тогда узнаете, что такое больно.

— Эй, вы, больной, вот хорошее местечко, — обратился он к человеку, только что доставленному в госпиталь с лихорадкой в сопровождении унтер-офицера во время утреннего врачебного обхода, — хорошее местечко, славное, теплое, мертвец только что освободил.

Примерно в то время, о котором мы пишем, один толковый, честный человек скончался от болезни, всегда отличающейся внезапностью исхода, — ревматического поражения сердца. Доктор подробно разъяснил ему суть его недуга и то, что здесь мало чем поможешь. Бедняга, однако, исправно ходил на утренний осмотр и настаивал на каком-нибудь лекарстве. Ему давали хлебные пилюли. Однажды утром после жалоб на сильные боли в сердце и нескольких спазмов он скончался. Потрясенные товарищи сочли его смерть результатом применения неправильного лекарства. Самолюбие доктора было задето. Он настоял на привлечении других хирургов; найденные в кармане покойного пилюли подвергли анализу и выяснили, что они состоят исключительно из хлеба. Тело вскрыли, и причина смерти полностью раскрылась. Когда доктор удалялся с величественным триумфом, некоторые из тех солдат, что громче всех возмущались им, подошли под предлогом оправдания своего поведения и сказали, что теперь они абсолютно всем довольны. «Чего вы знаете! — последовал его грубый ответ. — Вы же сердце человека от поросячьего отличить не способны».

Много подобных историй можно было бы рассказать, но нельзя же заставлять этих капитанов слишком долго томиться у дверей палатки; со светом в руках они вошли со словами, что принесли госпитальные припасы. Тем временем несколько штабных и ротных офицеров, привлеченных шумом и виски, подтянулись из полкового штаба.

— Надо проверить, хорошее ли, — и доктор приложился губами к бутылке; это было не самое его любимое питье, и на вкус после рейнского или лагера оно оказалось скверным.

— Может, виски и хорошее.

— Дайте шанс тем, кто практикует по виски, — разом выкрикнули два или три человека, и бутылка пошла по кругу.

Проверка не считалась завершенной, пока не были опустошены еще одна и еще одна бутылка.

Нарастающий шум разбудил капеллана, который до этого мирно спал под одеялом в углу напротив доктора.

— Эй, капеллан, давай твое мнение, и только без этих ваших нравоучений насчет того, чтобы прикладывать бутылку к устам ближнего своего, — раздался в толпе грубый голос. Капеллан вежливо отказался, заметив, что они и сами проявляют слишком сильное рвение прикладывать бутылку к собственным устам, так что помощь соседей им без надобности.

— Капеллан не духовно настроенный, — пробурчал доктор, — пока было всего три проповеди, а каждая проповедь обошлась правительству аж в шестьдесят доллароф. Эта арифметика за счет капеллана позабавила собравшихся и рассердила самого священника, который снова зарылся в одеяло.

— Когда я служил в Западной Виргинии под началом Роузкранса…

— Опять старая пластинка, сейчас будет байка, — заметил офицер.

— Зато факты, — возразил начальник конвоя.

— Неважно, капитан, примем за чистую монету, — сказал адъютант.

— Был у нас капеллан, который являлся капелланом в полном смысле этого слова.

— Что, пил и ругался матом? — поинтересовался один из членов комиссии.

— На долгих маршах и в боях у него была фляга с тем, что он называл «капелланским кордиалом»: одна часть виски на три части воды. Я попробовал эту бурду, но удовольствия не получил. Однажды кто-то из штаба Рози, увидев, как он прикладывается к фляге, попросил сделать глоток и после основательного прикладывания заявил капеллану, что тот слаб в духовных делах. «Блаженны нищие духом», — последовал быстрый ответ капеллана. Что же до сквернословия, то его за всю жизнь лишь однажды слышали ругающимся.

— Я слышал, как один офицер рассказывал адъютанту день или два назад, будто красивейшую фразу английского языка написал какой-то похабный проповедник. Я не припомню точно слов в его пересказе, но речь шла о старом офицере, который ухаживал за молодым, и кто-то сказал ему, что юноша умрет. Взволнованный старый офицер воскликнул: «Клянусь Богом, он не умрет!» Далее там говорится, будто ангел взлетел на небеса, чтобы занести это в великую Книгу Учета, а ангел, записавший грех, заплакал над ним и вычеркнул его. Короче говоря, суть в том, что если клятва капеллана Третьего виргинского полка где-то и записана, то дело обстоит точно так же.

— Ну, расскажи тогда, как все это произошло! — воскликнули несколько голосов.

— Видите ли, Рози прислал как-то за майором, недавно прибывшим в дивизию, и велел ему передать, что мятежники численностью человек в триста находятся примерно в шести милях к нашему левому флангу в кустах вдоль ручья, и что он должен взять триста человек и перебить их, захватить в плен или прогнать. Майор попытался было дать объяснение. «Это все, майор», — махнул он рукой, давая понять, что тому пора идти, — «жду хороших результатов».

— Таков уж был стиль Рози: он ставил перед офицером задачу и полагал, что у того хватит сообразительности выполнить ее без докучливых хлопот, какие устраивают некоторые из наших генералов-бюрократов или генералов из картотеки, как их называют парни, расписывая в длинных письменных отчетах, которые не удержала бы в памяти даже паленая лучина, где должны стоять эти десять человек, вон те двадцать пять, а вон те тридцать и так далее. Интересно, о чем думают такие тыловые генералы — неужели они считают, что мятежники будут настолько глупы, чтобы атаковать нас тогда, когда нам этого хочется, или занимать позиции, на которых нам бы хотелось принять бой?

— Капитан, мы и сами об этом наговорились вдоволь; давай дальше историю.

— Короче говоря, из нашего полка выделили четыре роты численностью по семьдесят пять человек каждая, и моя была в их числе. Капеллан пронюхал об этом и решил идти непременно. К моменту готовности отряда он уже отлил себе пули, повесил пороховницу со всякой всячиной и закинул за плечо «Длинного Тома», как он называл свою кентуккийскую винтовку.

— А флягу? — поинтересовался офицер, решивший немного поёрничать.

— Насчет этого не припомню, — несколько сухо ответил капитан.

— На марше он смешивался с рядовыми, беседовал с ними на всякие полезные темы и выдавал им уйму информации.

— Мы отошли примерно на милю от предполагаемого места нахождения мятежников; моя рота, шедшая в авангарде в цепи стрелков, только что миновала лесок и вышла на открытое пространство на десять ярдов, как вдруг «желтопузые» открыли огонь из впереди лежащего леса на предельной дальности виргинского выстрела. Один солдат был легко ранен. Мы прислонили его к дереву спиной к мятежникам и под прикрытием леса уже решали план атаки, как вдруг подскакивает наш толстый майор и выдает едва хватившим у него дыханием: «Боже мой, что же делать?»

— Никогда не забуду взгляд капеллана при этих словах. Он снял с плеча «Длинного Тома», вскинул его в правой руке и во всю глотку заорал: «Сражаться, клянусь богом! Парни, за мной!» И мы пошли за ним. Обойдя заросли кустарника слева так, чтобы нас не видели мятежи, мы снова вышли на открытое место ярдов в тридцать шириной. Мятежники отступили вглубь леса ярдов на восемьдесят, туда, где он становился гуще.

Отпрыгнув, капеллан бросился зигзагом, по-индейски, к большому каштану. Мы последовали его примеру. Мой ординарец укрылся за другим каштаном футах в десяти к лету от капеллана и чуть позади него. Какое-то время стояла изрядная пальба невпопад, но никто не пострадал, и мятежники снова немного отступили. Вскоре мы поняли, чего добивался капеллан. Ярдах в восьмидесяти перед ним стоял еще один большой каштан, а за ним — офицер-мятежник. Они отчаянно палили друг в друга — оба отличные стрелки, о чем можно было судить по щепкам, летевшим то прямо туда, где была голова капеллан, то туда, где находилась голова офицера. Офицер был левшой. Капеллан же одинаково хорошо стрелял и с правой, и с левой руки. В силу какого-то инстинкта честной игры и отсутствия подлых приемов, который порой ощущают даже мятежники, остальные по обе стороны наблюдали за этой схваткой и не вмешивались. У моего ординарца было несколько возможностей прикончить мятежника. Их винтовки трещали одна за другой довольно долго. Капеллан, наконец, не желая превращать это в бесконечную возню, снова тщательно прицелился на уровне следов от пуль слева от дерева мятежника. Он едва успел повернуть голову, не нарушая прицела, как пуля пробила тулью его шляпы. Повернув голову, он подмигнул ординарцу, который молниеносно уловил намек. Пауза длилась почти минуту. Вскоре мятежник высовывает голову, чтобы посмотреть, в чем дело. Увидев только ружье и думая, что капеллан даст ему шанс, когда он прицелится, он не убрал ее так быстро, как обычно. Мой ординарец подмигнул — резкий треск, и офицер-мятежникскинул руки, выронил винтовку и рухнул навзничь, получив почти унцовую пулю прямо над левым глазом, насквозь пробившую ему голову. Наши солдаты зааплодировали капеллану. Мятежники в ответ открыли огонь и бросились забирать тело. Это стоило им еще трех человек, но тела они забрали и со всех ног умчались к своему форту милях в трех в тылу. Мы, конечно, не могли атаковать форт и вернулись в лагерь. Парни вовсю расхваливали капеллана. По их языком без костей, как они называли лагерные слухи, убитый офицер оказался капелланом мятежников. Старина Рози, когда услышал об этом, рассмеялся и выругался как сапожник. Слышал, будто теперь он бросил ругаться, но вряд ли это случилось до того, как он уехал из Западной Вирджинии. Я слышал, как наш капеллан говорил, что слышал от другого капеллана — и он верил, что тот был христианином, — будто даже сам апостол Павел научился бы ругаться в течение полугода, если бы поступил на службу в Западной Вирджинии. Вашингтон молился при Трентоне и ругался при Монмуте, и я не верю, что военное министерство требует от капелланов быть лучшими христианами, чем Вашингтон. Наш старый капеллан бывало говорил, что есть много вещей хуже ругани, и он не верит, будто люди часто своими ругательствами лишают себя шансов на небеса.

— Утешительное евангелие для вас, капитан, — произнес этот надоедливый офицер.

— Он был классным капелланом, — продолжал капитан, оживляясь еще больше, вероятно потому, что полковой капеллан, подобно черепахе, снова высунул голову из-под одеяла. — У него не было заумных слов или доктрин, которых никто не понимал, которые утомляют солдат, потому что они их не понимают, и заставляют думать, что капеллан разговаривает лишь с несколькими офицерами. Вот что так часто отпугивает людей от богослужений. Наш капеллан бывало говорил, что по стилю речи можно понять, к кому обращается Павел. Не берусь судить об этом по собственному чтению, но я всегда слышал, что Павел был здравомыслящим человеком, а раз так, он уж точно умел говорить понятно для своей аудитории.

— Наш старый капеллан обращал слова прямо к тебе. Без сомнений, он имел в виду тебя — прямо, просто, практично и искренне. Он говорил своей аудитории из лесорубов, лодочников и матросов — самой суровой публике, которой когда-либо проповедовали Евангелие: «Война, которую ведет правительство, — самая праведная из войн; сражаясь в ней, вы служите Богу. Со стороны мятежников это самая неестественная и гнусная война. Они называют ее второй Войной за независимость, негодяи! Когда мой отец и твой отец, Том Хулзман, — обращался он к одному из слушателей, — сражались в Революцию, они сражались против тиранической монархии, основанной на земельной аристократии, то есть богатых, возомнивших о себе людях, владевших огромными фермами. Правительство в этой войне держится, если уж на то пошло, лучше, чем наши отцы. Мы сражаемся против того, что куда хуже земельной аристократии, что более презренно в глазах Бога и более ненавистно честным людям — против этой проклятой рабовладельческой аристократии, которая, если нас разобьет... (Не бывать этому! — ревет толпа.) Нет, не бывать. Если бы они победили, мы были бы не лучше тех белых бедняков, которым разрешено жить собачьей жизнью на каком-нибудь истощенном клочке плантации рабовладельца. Желали бы вы, чтобы ваших детей, Джо Диксон, оскорбляли, заставляли выполнять прихоти какого-то долговязого тощего мулата-набоба? (Ни за что! — говорит Джо.) Тогда, парни, держите оружие наготове, стреляйте низом и не затягивайте с прицелом. Мы должны довести эту блаженную борьбу до конца и благодарить Бога за то, что можем это сделать. Если мы падем, благословенна будет память о нас в сердцах наших детей. Если мы выживем и вернемся к своим очагам со шрамами от битв, наши мальчики смогут сказать: „Смотрите, как сражался отец, и каждый шрам у него спереди“, — и благодарный народ воздаст нам почести». И он рассказывал о страданиях их родителей, жен и детей, если мы потерпим неудачу, до тех пор, пока дорожки слез на грязных лицах его слушателей не становились такими же заметными, как его проповедь.

А как он молился! Он молился с открытыми и руками, и глазами так, что каждый верил: это немедленно привлечет внимание; что Бог покарает мятежников; а на следующий день, возможно, заставит «Длинного Тома» сполна ускорить отправку самих мятежников к праотцам.

А какое у него было доброе сердце! Старина Тим Ларкинс, у которого никак не заживала рана на голени, со слезами на глазах рассказывал мне, что тот заменил ему и мать, и жену, и ребенка. Он ходил повсюду, творя добро.

— И теперь я вспоминаю, — и глаза капитана блестели, когда он говорил, — как он повел себя, когда был ранен молодой Сноуден. Сноуден был стройным бледным юношей шестнадцати лет, любимым всеми, кто его знал, и если на этой земле жил совершенный христианин, то это был он, даже несмотря на то, что он служил в Западной Вирджинии. Капеллан любил компанию и, как было положено по долгу службы, общался с людьми. Сноуден был замкнут, держался преимущественно обособленно и практически не имел возможности приобрести дурные привычки; только так я могу объяснить его добродетель. Я часто слышал, как капеллан говорил парням брать пример со Сноудена, а не с него самого: «Вы найдете здесь чистые уста, парни, потому что сердце чисто; вы не увидите в его вещмешке никаких рекомендательных писем дьяволу», — как называл карты капеллан. Кстати, он был настолько непреклонен к картам, что даже лодочники, знавшие их лучше, чем алфавит, стыдились играть в них. Он приговаривал: «Сноуден храбр, насколько может быть храбр человек; он имеет на это право, он готов к любой судьбе. Христианин, парни, делает солдата только лучше оттого, что он христианин», — и он рассказывал нам о Вашингтоне, полковнике Гарднере, том проповеднике, который страдал, сражался и погиб близ Элизабет в Джерси, и о других.

В храбрости со Сноуденом не мог сравниться никто. Однажды мы залегли всего ярдах в шестидесяти от лесного массива, кишевшего мятежниками, когда поступил приказ передать нашим войскам на левом фланге сигнал идти в атаку определенным образом. Знаки понимали многие, но Сноуден поднялся первым, взобрался на пень и не слезал, хотя и получил легкие ранения в полдюжине разных мест, а одежда его была превращена в лохмотья, пока он не увидел, что войска двигаются согласно приказу. Как мы скрежетали зубами, слыша свист пуль мимо этого храброго мальчика. Я до сих пор живо это чувствую. Мы думали, что его добродетель спасла его. Это была настоящая добродетель! Не та разновидность, что смотрит на проповедника в упор с мягкой скамьи в воскресенье и обсчитывает тебя через прилавок в понедельник, а подлинная. Его час еще не пробил.

Однажды мы гнали мятежников через пересеченную местность несколько миль, ведя перестрелку с их арьергардом; капеллан и Сноуден шли в авангарде с моей ротой. Мы приблизились к небольшому, но глубокому ручью, который перешли мятежники, и, пытаясь перебраться на ту сторону, рассыпались вдоль берега. Я услышал выстрел и, обернувшись, увидел, как бедняга Сноуден падает сначала на колено, а затем на локоть. Я позвал капеллана. Они были сослуживцами по котелку — он любил Сноудена как собственного ребенка и всегда звал его «мой мальчик». Он бросился к нему: «Мой мальчик, кто сделал этот выстрел?» Юноша указал на заросли кустарника примерно в 80 ярдах по ту сторону ручья. «Длинный Том» был напоготове, но мятежник оказался быстрее, и пуля срезала воротник шинели капеллана. Вспышка выдала его; в мгновение ока «Длинный Том» навел прицел, и в следующее мгновение какой-то сепаратист оказался лицом к солнцу. Бросив ружье, упав на колено, капеллан левой рукой бережно приподнял Сноудена. «Я умираю, — прошептал мальчик, — скажи маме, я встречу ее на небесах». Капеллан поднял правую руку, его глаза заплыли слезами, и с интонациями, которые я никогда не забуду и которые делают меня лучше каждый раз, когда я вспоминаю о них, он произнес: «О Боже, чистый сердцем перед Тобою, исполни Свое обещание и яви Себя». Легкое бульканье, и с блаженной улыбкой на устах душа Джона Сноудена, если есть справедливость на небесах, унеслась прямо к Богу, который ее даровал. На глазах капитана выступили слезы, и они блестели в глазах большинства собравшихся.

Один голландский врач остался невозмутим. Стойко он заметил: «Очень хорошая история, капитан, хорошая история, пойдет нашему капеллану на пользу».

Толпа разошлась тихо — все, кроме капитана, который, никогда не забывая о делах в суматохе момента, составил расписку в получении тринадцати бутылок виски для медицинского управления, которую врач подписал, не читая.

ГЛАВА VI.

День в штабе дивизии — Офицер судебного ведомства — Канитель бумажной волокиты в понимании генералов из картотеки — Грезы о бумажной волокоте — Французские авторитеты о расследованиях генералов из картотеки — Строптивый трибунал и нападки из картотеки — Отвратительная штабная брань.

«Генерал, командующий дивизией, желает немедленно видеть подполковника такого-то, 210-го полка добровольцев Пенсильвании, офицера судебного ведомства», — такие слова бросились в глаза последнему из офицеров, когда он развернул записку, переданную ему ординарцем. Было около девяти часов утра прекрасного октябрьского дня. Пристегнув шпагу и велев подать коня, он в бодром галопе поскакал к штабу генерала.

— Полковник, — сказал генерал, одновременно энергично дергая себя за левый ус, словно опасаясь, что зубы вцепятся в него, — я вызвал вас по поводу этого дела. Знаете ли вы, сэр, что это дело доставило мне чертову тучу хлопот; понимаете, сэр, я изучал авторитетные источники почти всю прошлую ночь, французские и американские.

— По какому именно вопросу, генерал?

— По какому вопросу? По всем вопросам, сэр! Вот здесь, сэр, копия того приказа о назначении суда. В нем написано: «Назначен для суда», тогда как должно быть: «Назначение для суда». Мое мнение еще не до конца сформировалось относительно того, порочит ли это расхождение дело или нет. Авторитетные источники по этому поводу хранят молчание. По меньшей мере, это чертовски неловко.

— Генерал, эта копия точно воспроизводит приказ, изданный вашим штабом.

— Из моего штаба, сэр? Клянусь богом, полковник, этого не может быть. Если я в чем и был педантичен и чем гордился, так это тем, что бумаги составлялись строго по Уставу. И я старался внушить это своим клеркам. Этот проклятый ляп, допущенный в моем штабе! Я скоро с этим разберусь. — И генерал, держа дело в руках, зашагал размашистыми шагами, как для маленького человека, по направлению к палатке адъютанта.

— Капитан, — обратился он к офицеру, который был больше всего известен в дивизии как родственник ведущего военачальника и единственное достоинство которого — по сути, оно должно было перевешивать множество откровенно дурных привычек — заключалось в том, что он почивал в тени громкого имени, — где оригинал приказа о назначении этого суда? — Вот он, генерал, — произнес клерк, предъявляя бумагу. Глаза генерала на секунду остановились на ней, затем, швырнув ее на стол, он в гневе разразился тирадой: — Капитан, это просто черт знает что такое, после всех моих забот и хлопот по предоставлению вам подробных инструкций! Неужели простейший приказ нельзя составить без моего надзора, будто, черт побери, моя обязанность — стоять над вашими столами целый день, следить за складыванием каждой бумаги, составлением резолюции и выбором правильного отделения в картотеке? Так дело не пойдет. Я даю исчерпывающие инструкции и ожидаю их выполнения. Клянусь богом, — продолжал генерал, яростно шагая к своему шатру, — они должны выполняться.

— Полковник, я вижу, что вы в этом не виноваты. Если бы этот проклятый глупец просто написал «Назначение суда», это могло бы остаться незамеченным.

— Генерал, — заметил полковник, — разве это не было бы неправильно? Разве это не подразумевало бы уже существующую организацию суда? Тогда как фраза в приказе призвана лишь указать, кто именно войдет в состав суда.

— Это выглядело бы лучше, сэр, — несколько резко произнес генерал. — Полковник, вы в этом не виноваты; можете вернуться в расположение, сэр.

— Полковник откланялся, снова сел на своего вороного коня и, шагая шагом, не мог не задаваться вопросом: не выиграло ли бы правительство, если бы сделало обязанностью генерала складывать и подписывать бумаги да протирать пыль в картотеках? Общеизвестно было, что до назначения командовать дивизией это занятие составляло весь опыт военной службы генерала. И как высоко простиралась эта бумажная волокита над ним? Генерал служил в штабе Макклеллана и, несомненно, благодаря его влиянию получил нынешнюю должность. Неужели эти пустячные детали задерживают движение великой Потомакской армии вперед при столь благоприятной погоде, нанося огромный ущерб государственным финансам, поощряя мятеж и угнетая патриотов повсюду? Должна ли искренность тысяч патриотичных, жертвующих собой людей на поле боя быть опутана этой паутиной, сотканной людьми, заинтересованными в жалованье и должности? Если так, то в самом широком смысле истинно изречение толкового сержанта, сделанное несколькими днями ранее, о том, что бумажная волокита является большим проклятием для страны, чем мятеж. Преданные и искренние народные массы, будучи свободными от путов, вскоре нашли бы столь же преданных и искренних лидеров — Иисусов, рожденных в кризис праведного дела, чьи непрекращающиеся удары не позволили бы мятежникам перевести дух. Еще не поздно; но сколько времени, крови, не говоря уже о деньгах, было потрачено на то, чтобы выяснить, что великий военачальник Союза считал войну в ее лучшем проявлении лишь борьбой за границы.

Вороной остановился у входа в палатку, был передан коноводу, и подполковник присоединился к своему соседу по палатке полковнику.

Пребывание его там оказалось недолгим. Через несколько минут торопливый ординарец вручил ему следующую записку:

«Генерал, командующий дивизией, желает безотлагательно видеть подполковника такого-то».

Седло, еще не снятое с вороного, было возвращено на место, и офицер судебного ведомства снова поскакал галопом через пологие холмы к штабу дивизии.

— Полковник, — произнес генерал, едва дождавшись его появления, — эти ошибки множатся по мере того, как я продвигаюсь в исполнении обязанностей проверяющего офицера, так что я совершенно сбит с толку относительно того, как мне поступать.

— Не будете ли вы так любезны указать на них, генерал?

— Указать на чёрта! — укажете ли вы на что-то, что строго соответствует регламенту? Вот у вас написано: «Рядовой Джон У. Холман, рота I, 212-го полка добровольцев Пенсильвании», а менее чем в двух строках ниже значится: «Джон У. Холман, рядовой, рота I, 212-го полка добровольцев Пенсильвании». Теперь, черт побери, полковник, одно из двух определенно неверно, и эта оплошность исходит вовсе не из штаба дивизии.

— Не укажет ли генерал, какой вариант верен?

— Указать! В том-то и черт, в этом-то и загвоздка; мои французские авторитеты молчат по этому поводу, и тем не менее, сэр, вы же понимаете, что один из вариантов должен быть неверным.

— Из этого не следует вывод, генерал; это сочли бы простой канцелярской ошибкой. Встречавшиеся мне дела содержат титулы как перед именем, так и после него.

— В военном праве не существует понятия «простая канцелярская ошибка». Здесь все приводится в соответствие с регламентом и военным правом. Генерал или полковник, пострадавший из-за строгого следования им, не будет признан виновным военными людьми, по крайней мере кадровыми офицерами. Не поймите меня так, будто я оспариваю ваши знания права, полковник; в своей практике вы, возможно, успешно оправдывали небрежные дела на основании «канцелярских ошибок», но в армии это не пройдет. Вот где совершают ошибки офицеры-добровольцы; они не мыслят и не действуют слаженно, как кадровые. Слишком часто вмешивается индивидуальное суждение, а суждения офицеров творят черт знает что в армии. Между прочим, во Франции их правила на этот счет необычайно строги.

— Значит, во Франции дела обстоят лучше, — заметил полковник, механически используя избитую вступительную фразу из «Сентиментального путешествия». — И управляются лучше, сэр! — Еще кое-что, полковник, — поспешно добавил генерал, — буквы t должны быть с перекладинами, а буквы i аккуратно с точками. Имеются несколько подобных упущений, из-за которых дело могло бы вернуться назад. Кстати, чьим почерком выполнена эта копия? — спросил генерал, пристально глядя на полковника. — Рукой клерка, сэр. — Клерка! Еще одна чертовски прелестная история, — продолжая подниматься, сказал генерал. — Полковник, это дело не стоит ломаного гроша, ни единого ломаного гроша, сэр! Кто вообще слышал о привлечении клерка? Никакой клерк не имеет права знать что-либо о ходе разбирательств.

— Мне сообщали, генерал, и я сам видел в опубликованных отчетах о заседаниях военно-полевых судов, что клерки используются повсеместно.

— Не может быть! Полковник, не может быть! Клянусь богом, это еще одна озадачивающая проблема для моего и без того перегруженного времени, и при этом бестолковые люди ожидают от генералов перемещения крупных армий и планирования масштабных сражений, когда их руки заняты этими чертовыми деталями делопроизводства, которые нельзя ни забросить, ни отложить.

— Генерал снова сел, с пугающей быстротой запустил пальцы в волосы, словно собирая расстроенные и разбежавшиеся мысли, посидел так пару минут, а затем, подняв глаза, отпустил полковника.

Вороной снова потребовался; и снова мысли полковника, с возросшим чувством отвращения, обратились к тем, как он был убежден, пустячным деталям, которые, как признавал сам генерал, задерживают движения великих армий и нанесение мощных ударов. Перекладины у t должны быть прорисованы тогда, когда нам следовало бы пересекать Потомак; точки над i расставлены тогда, когда нам следовало бы усеивать вирджинские поля нашими палатками. И война, столь извечно, столь исторически неопределенная, имеет свои правила, соблюдение которых избавит командиров от порицаний — без права на собственное суждение. Так могло показаться по многим манёврам в истории Потомакской армии. Что сказал бы на все это тот презритель бессмысленных деталей, попиратель правил, установленных ничтожными людьми, крушитель бумажной волокиты и в то же время гениальный мастер военного искусства — Великий, Первый Наполеон? Тени Вашингтона, Мэриона, Моргана, всех славных героев Революции, Джексона, всех наших офицеров-добровольцев, чьими военными досье мы по праву гордимся...

"Of the mighty can it be

That this is all remains of thee!"

Генералы, ведущие армии, каких мир никогда прежде не видывал, опутывают движения на поле боя возней с ничтожными кабинетными мелочами, которые при самом благоприятном рассмотрении являются самыми презренными отговорками для промедления.

На этот раз старого вороного не расседлали — счастливая мысль, поскольку очередная просьба о немедленном присутствии офицера судебного ведомства заставила его проглотить обед из вареной фасоли наскоро и горячим.

Что бы ни думал читатель о душевном состоянии генерала во время предыдущих бесед, в этой оно должно было достичь точки кипения. Войдя в шатер, полковник сразу увидел, что его вынужденное внешнее спокойствие предвещает бурю. Предполагал ли полковник, что наполовину пустой большой стакан с чем-то похожим на чистый бренди, стоявший перед ним на столе, имел к этому какое-то отношение — читатель должен судить сам.

— Полковник, я уже было решил направить то дело вместе с ошибками, на которые вам указал, но в конце концов я с болью констатирую, что полное пренебрежение обязанностями со стороны суда и, возможно, с вашей стороны в виде легкомысленного... да, черт побери! — здесь генерал уже не смог сдерживаться и, поднявшись с крепко сжатым в руке делом, продолжил: — легкомысленного отношения к воинскому долгу, регламенту и безопасности армии допустить нельзя. Полковник, вы юрист, и неужели вы не видите, что натворил этот проклятый суд?

— Буду рад услышать, в чем именно они оплошали, генерал.

— Рад услышать! В чем они оплошали! Клянусь богом, полковник, вы сохраняете хладнокровие перед лицом этого возмутительного безобразия. Это дело, — заявил генерал, поднимая его и размахивая им над головой, — причем бумажная волокита, которой офицер судебного ведомства щедро украсил его хотя бы для того, чтобы прикрыть множество ошибок, все это время развевалась по ветру, — это дело является позором для дивизии. Что показывает это дело? — с этими словами он яростно швырнул его в угол палатки. — Оно показывает, черт побери, что здесь рядовой солдат армии Соединенных Штатов был застигнут спящим на своем посту глубокой ночью, в присутствии неприятеля, и тем не менее, — произнес генерал, поднимая обе сжатые руки, — кучка проклятых офицеров-добровольцев, назначенных судом, отпустила его. Да, чтоб мне провалиться на месте, — и его руки опустились, шлепнувшись о бедра, — отпустили с чем? Подумать только, с выговором на разводе, который и гроша ломаного не стоит в качестве наказания. Здесь был шанс принести пользу дивизии; да, сэр, военный трибунал пошел бы этой дивизии на пользу. Она в нем нуждается; теперь нам придется чертовски много судить военным судом. Что скажет генерала Макклеллан, имея перед глазами это дело? Подумайте об этом, полковник.

— Меня гораздо больше заинтересовало бы то, что сказал бы судья-адвокат Холт, генерал, ввиду его несравненно превосходящих способностей в этой сфере; а что касается смертной казни, генерал, я по совести считаю, что это было бы чуть меньше, чем убийством, если вообще не им самим. Генерал снова сел, но тут же встал, словно собираясь прервать его, однако полковник продолжил:

— Генерал, этому мальчику всего семнадцать, и его внешность безошибочно указывает на то, что он наполовину идиот. У него неизлечимая болезнь, которая ведет к усилению его слабоумия. Его память, если она у него вообще была, полностью утрачена. Воинские артикулы или инструкции офицеров относительно караульной службы не задерживаются в его голове и на минуту после их озвучивания и остаются непонятными при самом озвучивании. Впоследствии я думал, что мне следовало заявить за него ходатайство о невменяемости. До этого он месяц не нес службу и в тот день был назначен по ошибке. Обладай суд такими полномочиями, он сурово наказал бы офицера, завербовавшего его. Он должен быть уволен; суду было сообщено, что его прошение об увольнении, основанное на абсолютно исчерпывающем свидетельстве врача, было отправлено в ваш штаб месяц назад и с тех пор о нем ничего не слышно. Кроме того, это был не пикетный пост, а всего лишь внутренний караул полкового лагеря.

Полковник говорил быстро, но хладнокровно; все это время глаза генерала, буквально полыхая, упорно вглядывались в него.

— Полковник, не будь ваша манера поведения уважительной, я бы подумал, что вы намереваетесь оскорбить меня своим чертовым вызывающим хладнокровием. Совесть! — с усмешкой произнес генерал. — Совесть не совесть, а этот человек должен быть должным образом приговорен. Клянусь богом, я приказываю это. Вы должны без промедления вновь созвать суд. Сразу видно, что это не кадровые военные. Совесть не стала бы мучить их, когда под судом находится какой-то проклятый негодяй. Мальчишка семнадцати лет! Семнадцать или тридцать семь! Клянусь богом, он солдат армии Соединенных Штатов и должен быть судим и наказан как солдат. Идиот! Какое вам дело до мозгов солдата? Если на его голове армейская фуражка, это все, что от вас требуется требовать. Ходатайство о невменяемости, подумать только! Нам тут не нужны адвокатские штучки. А что касается этого увольнения, то если оно и задерживается в моем штабе, то лишь потому, что оно было ненадлежащим образом сложено или подписано — может быть, не поместится аккуратно в ячейку картотеки. Полковник, — продолжал генерал, несколько смягчая тон, — я должен раскритиковать — клянусь богом, я должен сурово раскритиковать это дело.

— Генерал, — спокойно прервал полковник, — я надеюсь, вы опубликуете свою критику так, чтобы ее можно было зачитать на построениях, и дивизия извлекла из этого пользу.

— Вот опять, полковник, — произнес генерал, яростно подергивая усы. — Опять то же самое. Вы кажетесь абсолютно вежливым, но это замечание — холодное презрение. Я хочу, чтобы вы уяснили, — его голос стал громче, а жестикуляция бурной, — что вы должны принять мои замечания, передать суду, что они обязаны вынести угодный мне приговор, а заботу о совести оставить мне, и чтоб никаких чертовых ходатайств о невменяемости!

— Генерал, — заметил полковник, поднимаясь, — я адвокат как заключенного, так и Соединенных Штатов. Я не могу и не стану поступаться собственной совестью, чинить произвол в отношении узника или унижать правительство требованием смертной казни.

— Зачитайте мои критические замечания суду и исполняйте свой долг, сэр, иначе я отдам под трибунал все это проклятое учреждение. Ступайте и немедленно соберите свой суд заново.

С этими словами он протянул полковнику пару исписанных размашистым почерком листов плотной почтовой бумаги, перевязанных неизбежной тесьмой. Полковник откланялся, и стул перед ячейками лагерного стола снова занял живое воплощение бумажной волокиты.

Суд был незамедлительно оповещен. Он тут же собрался. Замечания были зачитаны, а в случае многих приговоров, особенно ближе к концу, по необходимости перечитаны офицером судебного ведомства. После изрядного хохота над документом и некоторого возмущения необоснованным диктатом «их командующего генерала», каковым титулом генерал счел необходимым напоминать им по меньшей мере в каждом третьем предложении, суд постановил не менять приговор и поручил офицеру судебного ведомства изложить в своем отчете основания для такого характера приговора. Эти основания, в основном те же, что и высказанные генералу офицером судебного ведомства, были изложены в письменном виде и должным образом направлены вместе с подписанным и заверенным делом их «командующему генералу». О том деле, как и о некоторых других делах военно-полевого суда этой дивизии, с тех пор ничего не слышно, по крайней мере, ни офицеру судебного ведомства, ни кому-либо из членов суда об этом ничего не известно. Бедный мальчик несколько дней спустя попал в госпиталь, откуда ему уже было не суждено вернуться в свой полк. О его прошении об увольнении никаких вестей не поступало. Не имея никаких шансов восстановиться для активной службы — по сути, угасая по дюйму, — он вынужден за государственный счет следовать за полком в санитарной машине из лагеря в лагерь и на всех его утомительных маршах.

Брань в предыдущей главе, несомненно, вызвала у читателя такое же отвращение, какое ее произнесение вызвало у офицера судебного ведомства. И тем не менее сотни военнослужащих дивизии, слышавших генерала в сотнях других ситуаций, автор в этом уверен, подтвердят, что здесь описано скорее умеренное расположение духа генерала. Эта привычка отвратительна при любых обстоятельствах. Многие способные генералы подвержены ей; но они способны вопреки ей. Нельзя отрицать, что их влияние без нее возросло бы. Справедливо замечено, что это «ни храбро, ни вежливо, ни умно». Но сейчас, когда надежды нации сосредоточены на справедливости ее дела и тысячи молитв непрестанно возносятся о его успехе христианами в форме и без нее, как же до крайности презренно! Как возмутительно скверно! — для высокопоставленного офицера сквернословить именем, под которым возносятся эти молитвы и на которое нация полагается как на свой «оплот», «башню силы», истинно «помощь скорую в сей скорбной поре».

ГЛАВА VII.

Пикетный пост на Верхнем Потомаке — Рельсовый приказ Фитц-Джона — Рельсы для штабов корпусов против рельсов для госпиталей — Капитан из Западной Вирджинии — Старина Рози и как заставить замолчать мятежных женщин — Добришко старухи — Ординарец капитана.

Караульная служба в этом лагере была легкой. Даже легкая утомительность, связанная с ней, скрашивалась прекрасным романтическим характером пейзажа. Располагаясь исключительно вдоль речного фасада, выделенные роты занимались охраной трех утесов, протянувшихся по всей длине этого фронта, и бечевника канала внизу.

Служба, как мы уже сказали, была легкой. В сущности, ее едва ли можно было счесть необходимой, если не считать дисциплинирования войск. Утесы были почти отвесными, достигая в высоту от семидесяти пяти до ста футов. Непосредственно у их подножия пролегал Чесапикский и Огайский канал со средней глубиной в шесть футов. Узкая бечевника отделяла его от Потомака, который течения широким, спокойным, но глубоким потоком, прерываемым временами острыми выступами слоистых скал, преимущественно подводных, тянувшихся грядами параллельно руслу реки; вода же ниже по течению подпиралась плотиной, как упоминалось ранее.

В одну из самых ненастных ночей сезона рота под командованием нашего западно-вирджинского капитана была направлена дежурить на бечевнике. Противника перед ними не было, да и вряд ли он мог появиться, учитывая то, как этот берег реки контролировался нашими батареями. Вследствие этого разрешалось разводить немногочисленные костры, укрытые кустарником вдоль речного берега. Вокруг них собирались резерв и не заступившие на дежурство офицеры.

Среди группы, стоявшей вокруг дымного костра, который отчаянно боролся за выживание под непрекращающимся дождем, находился наш капитан. Его необычное молчание привлекло внимание собравшихся, и они поинтересовались его причиной.

— Парни, я в отчаянии; впервые в жизни с тех пор, как я на службе, напрочь в отчаянии от того, как тут все делается. И я вовсе не новичок в этом деле, — продолжал капитан, принимая по ходу речи солдатскую стойку, и хотя вне строя он выглядел несколько неуклюже, ни один человек в корпусе не умел принять эту стойку столь безупречно или выглядеть в ней более выигрышно. — Я пять лет отслужил рядовым в артиллерийском полку регулярной армии Соединенных Штатов и ушел из дома ночью, когда мне не было и шестнадцати, чтобы сделать это; часть того времени пришлась на мексиканскую войну. Да, сэр, я застал ее почти целиком. С тех пор я почти непрерывно на службе с начала этого мятежа, причем на самой тяжелой службе и под началом чуть ли не всех видов офицеров, и клянусь всем святым, я никогда не видел ничего столь подлого и не испытывал такого отвращения, как сегодня. Парни! Когда офицеры со звездочками на погонах начинают думать, что мы не люди из плоти и крови, способные заболеть и нуждающиеся в заботе при болезни точно так же, как они сами, — самое время этим погонам поменять плечи. В такие сырые дни нам, а особенно нашим больным, положено создавать комфорт. Один великий и славный солдат, о котором я часто слышал, высокий чин которого был ранен и который жил давным-давно по ту сторону океана, отказался, хотя и умирал от жажды, прикоснуться к воде, пока раненный рядовой рядом с ним не напьется вволю. Вот это дух. Человек, способный на такое, поступает правильно с вероятностью сто против одного в остальном. У нас были такие генералы, они есть у нас и сейчас, и некоторые, возможно, служат в этом корпусе, но что-то не похоже.