«Воспоминания разнообразной жизни»

С тех пор я не удивлялся, узнав, что мужья родовитых английских дам и отцы английских девиц были рады платить Эбби королевские выкупы за портреты своих женщин. Эбби обладает даром интерпретации, и я не знаю никакого другого дара большего.

Бульварные романы

К заднему зданию, в котором мы собирались благодаря гостеприимству Клуба плиточников, вел проход, вернее, крытая галерея, относительно которой существовало предание, что в ее пределах были совершены два самоубийства и одно убийство.

— Как это вдохновляет! — произнес Джон Хэй однажды вечером после того, как эти предания были изложены в исключительно прозаической манере каким-то автором ученых эссе по психологии и тому подобному, который обладал не большим воображением, чем устрица, приносимая на подносе, на котором ее подают. — От этого так и тянет писать романтические трагедии, мрачные драмы и всё в таком духе, — продолжал мистер Хэй. — Меня жутко искушает пуститься в карьеру автора бульварных романов.

Это завело нас за разговор о бульварном романе — небольшую групку из нас, собравшуюся перед камином. Кто-то завел беседу со слов о том, что бульварный роман — это совершенно невинная и очень необходимая форма литературы. Тут вмешался Джон Хэй, и Эдвин Бут, который также присутствовал, поддержал его.

— Бульварный роман, — сказал мистер Хэй, — это всего лишь грубая форма приключенческого повествования. Если бы романы Скотта были сокращены достаточно, чтобы продаваться по такой цене, они оказались бы бульварными романами самого успешного толка. Вашему мальчику нужны острые ощущения, героика, громкие фразы и подвиги молодецкой удали, и именно это автор бульварных романов дает ему в изобилии и даже в щедром преизобилии. Я помню, что любимой книгой моего собственного детства были «Дикие сцены на Западе» Дж. Б. Джонса. Его «Сник» был для меня героем романтики, с которым Айвенго не мог идти ни в какое сравнение.

— Но ведь бульварные романы развращают нравы мальчиков, — предположил кто-то из компании.

— Разве? — спросил мистер Хэй. Затем мгновением позже он поинтересовался: — Вы сами-то хоть один из них читали?

Прервавший его собеседник признался, что нет.

— Пока не прочтете, — сказал мистер Хэй, — вам следует воздерживаться от суждений. Моральные стандарты бульварного романа неизменно высочайшие. Они даже героичны в своем упорстве в отношении чести и самопожертвования ради правого дела. Они столь же рыцарственны, как и сам кодекс чести. В бульварном романе никогда нет ничего нечистого, никогда нет ничего, что хотя бы намеком допускало терпимость к безнравственности. Человек, окруженный врагами, всегда получает доблестную поддержку со стороны решительных малых с пистолетами в руках, готовых применить их во имя праведности. У попавшей в беду девы множество защитников, язык которых не всегда может соответствовать стандартам воскресной школы, но чья преданность делу защиты невинности совершенно вдохновляет.

— А как насчет их литературного качества? — спросил кто-то в группе.

— Полагаю, оно очень скверное, — ответил Эдвин Бут, — но не это качество они выставляют на передний план. Я прочел их десятки, сотни и никогда не оспаривал их литературного достоинства, поскольку это то, на что они и не претендуют. Их сила кроется в драматических ситуациях, и ими они изобилуют. Должен сказать, что некоторые из них куда лучше, сильнее и привлекательнее многих из тех, что составили удачу успешных пьес.

— Вы читаете их ради драматических ситуаций, мистер Бут? — кто-то спросил.

— Нет. Я читаю их ради сна, — ответил он. — Я читаю их точно так же, как раскладываю пасьянс — чтобы отвлечь мысли и обрести покой.

LXII

Клуб авторов

Вскоре после этого Клуб авторов обзавелся собственным помещением на Двадцать четвертой улице и стал устоявшейся общественной организацией. Ибо он никогда не был литературным клубом, но всегда строго социальным, имеющим литературную основу для ценза членства. С самого начала мы отказывались зачитывать друг другу доклады или каким-либо иным образом «совершенствовать свой разум» по вечерам в клубе в любой форме литературных упражнений. Подобно тому как плотник, который обрабатывает пиломатериалы, забивает гвозди и подгоняет углы ради своего ежедневного хлеба, не ищет вечернего отдыха в выполнении этих же занятий ради забавы, так и мы, будучи все людьми тяжелого литературного труда, зарабатывающими на жизнь пером, не имели желания делать любительским образом то, чем мы ежедневно и ежечасно занимались профессионально.

Точно так же мы с самого начала решили избегать всякой пропаганды. У клуба не было дела, которое нужно было отстаивать, доктрины, которую требовалось проповедовать, или «движения», которому стоило помогать или мешать. Он был и остается строго общественным клубом, состоящим из литераторов и принимающим в качестве гостей интересных людей всех прочих профессий. Оттого он и процветает, а его члены стали близкими людьми без единого следа или намека на трения между ними. Думаю, я не погрешу против истины, сказав, что никакая другая организация не сделала столь многое для улучшения литературного быта, устранения предрассудков, горечи, злобы и ревности, а также для созидания сердечной дружбы среди писателей. Полагаю, в клубе нет человека, который не считал бы каждого другого человека здесь своим другом.

Выделенный выше момент — что клуб является общественной, а не литературной организацией — важен. Пренебрежение им привело к немалому числу невежественных и неверно направленных критических отзывов. В самом начале, в ночь организации клуба, мы составили список чуть более чем из двух десятков литераторов, которые должны были стать членами по приглашению нашего Исполнительного совета без формальности подачи заявки и выборов. Из этого списка мы исключили единогласным голосованием одного человека, чье литературное творчество в полной мере квалифицировало его для членства, но чья сварливая самовлюбленность делала его, по общему мнению, человеком «непригодным для клуба». Проблема с ним заключалась не столько в том, что он считал себя, как он однажды заявил в обществе, «величием выше Шекспира», сколько в том, что он был склонен ссориться со всеми, кто не признавал это предположение за факт.

Если бы наш клуб был литературным, его должны были принять в члены без вопросов. Поскольку это был клуб общественный, он нам был не нужен, и три отдельные попытки, которые он предпринял впоследствии для обеспечения своего приема, потерпели неудачу. То же самое происходило в случаях с двумя или тремя другими людьми, чье литературное творчество делало их подходящими кандидатами, но чьи личные особенности не вызывали одобрения.

Главным образом, однако, клуб критиковали за непредоставление членства женщинам. Пол Лестер Форд как-то сказал мне на этот счет:

— Я не буду иметь ничего общего с вашим клубом. Вы надменно отказываетесь принимать женщин, хотя женщины делают в американской литературе ничуть не меньше мужчин.

Почему женщины не подходят для членства

Я объяснил ему несколько вещей. Я напомнил ему, что Клуб авторов не претендует на то, чтобы полностью представлять американскую литературную деятельность; что это всего лишь клуб, сформированный джентльменами, ощутившими в нем потребность, с целью сближения литераторов для социального общения за трубками и бутербродами; что прием женщин неизбежно разрушил бы эту единственную цель, и что их исключение было ничуть не большим пренебрежением, чем то, какое он сам оказывает своим ближайшим друзьям всякий раз, когда дает обед или устраивает театральный вечер, на который не может пригласить каждого из своего списка потенциальных гостей. Затем я указал на другую сложность — и важнейшую. Если бы мы принимали женщин на тех же условиях ценза, на каких настаивали в случае мужчин, масса пишущих женщин оказалась бы подходящими кандидатами, в то время как наши собственные жены и дочери в большинстве случаев не подходили бы. Если бы ради урегулирования этой трудности мы стали принимать жен и дочерей членов-мужчин, нам пришлось бы принимать также мужей, сыновей и отцов наших членов-женщин, так что вскоре мы превратились бы в толпу мужчин и женщин, половина или более которых не соответствовали бы нашему изначальному представлению о клубе и его смысле существования. Существует также соображение, что любой клуб неизменно исключает больше людей, чем включает; что, требуя новоанглийского рождения или происхождения для членства, Новоанглийское общество исключает, пожалуй, девять десятых жителей Нью-Йорка, тогда как без этого требования Общество утратило бы свой отличительный характер и вовсе перестало бы быть Новоанглийским обществом.

Мистер Форд был убежден до такой степени, что уполномочил меня предложить его имя в качестве кандидата в члены, но прежде чем у меня представилась такая возможность, произошла трагедия, оборвавшая его жизнь.

Клуб нашел способы отметить свое признание литературного равенства женщин, не разрушая собственной сути. В феврале и марте каждого года он устраивает четыре дневных приема для женщин. Насколько может их обнаружить, Исполнительный совет клуба приглашает на все эти приемы, помимо жен и дочерей собственных членов, каждую женщину в стране, чье литературное творчество делало бы ее подходящей кандидатурой в члены, будь она мужчиной. Вдобавок к этому каждый член клуба обладает привилегией приглашать любых других женщин по своему усмотрению.

Я не думаю, что клуб обделен галантностью, равно как не нахожу подобного мнения распространенным среди очаровательной толпы благовоспитанных женщин, которые оказывают нам честь, принимая наши приглашения.

Наши первые помещения были, разумеется, обставлены скудно. У нас уходил каждый имеющийся у нас доллар на то, чтобы обставить их хотя бы самым простым образом. В наших комнатах не было ни дивана, ни мягкого кресла. Там стояли только дешевые стулья с прямыми спинками и сиденьями из камыша. Однажды вечером, когда генерал Шерман был гостем, кто-то извинился за нашу неспособность предложить ему более удобное сиденье. У стойкого старого солдата всегда находилось готовое мнение на любой непредвиденный случай.

— Удобное? — отозвался он. — Послушайте, а как вы называете эти стулья, если они не удобные? Я не верю в подушки. Они противоестественны; они суть приспособления изнеженности и роскоши. Закон должен запрещать их существование. Они делают людей вялыми и дряблыми тогда, когда им следовало бы быть сильными, бодрыми и мужественными. Лучший стул в мире — тот, у которого сиденье сделано из сырой бычьей шкуры и снабжено кожаными ремнями для ее подтягивания, когда она растягивается. На втором месте — старомодный деревянный кухонный стул, который стоил сорок центов, когда я был мальчишкой. Не думаю, чтобы их делали теперь. Люди слишком изнеженны, чтобы понимать, когда им хорошо.

Вскоре кто-то заговорил с ним о его «Походе к морю», и он тут же ответил:

— Называть это так — сплошная романтическая чепуха. Эта штука была не чем иным, как военным изменением базы — вещью, знакомой каждому знатоку тактики; но до этого дорвался поэт, прозвал это «Походом к морю», и, полагаю, так все и будут это называть до скончания веков, если только это не забудется раньше.

Возможно, понимание закаленным в боях ветераном романтической стороны великих свершений было менее острым, чем у компании писателей-творцов. Возможно, его скромность взяла верх.

Первая «Ночь бдения»

Вскоре после основания Клуба авторов один из его регулярных вечеров встреч пришелся на тридцать первое декабря. Сначала предлагалось изменить дату, но кто-то вспомнил старый обычай методистов, которые проводили встречи в «Ночь бдения», провожая старый год и встречая новый радостью и страстным пением. Почему бы и нам не устроить «Ночь бдения» на свой лад? Это предложение было встречено с энтузиазмом. Никакой программы не составлялось, никакой порядок мероприятий не планировался. Ничто не было предопределено заранее, кроме того, что в атмосфере дружбы, веселья и рассказывания историй мы должны попрощаться со старым годом и поприветствовать новый.

К счастью, начать рассказывать истории позвали Марка Твена, и он с самого начала полностью отбросил всякую чопорность. Вместо того чтобы стоять, как подобает при обращении к собравшимся, он схватил стул, оседлал его и, сложив руки на спинке, принялся рассказывать одну из самых юмористических историй из всех своих запасов. Франк Стоктон продолжил рассказом о «забытом трупе», и еще не прошло и пары часов с начала нового года, как было повещено столько изысканно смешных случаев — реальных или вымышленных, — что этого хватило бы на успех двух-трех сборников юмора.

В полночь мы погасили газ и пропели куплет-другой «Auld Lang Syne» в знак прощания со старым годом. Затем, когда огни снова ярко вспыхнули, мы приветствовали наступивший год знакомой песней «He's a jolly good fellow».

Макс О'Рэлл был моим гостем на одном из таких вечеров и описал его в одной из своих более поздних книг. Упомянув о том, что «ровно в двенадцать часов гасят свет», он добавил многозначительную сноску: «Для этого случая заимствуют часы».

Я довольно часто виделся с этим остроумным французом во время его многочисленных визитов в Америку. Я написал предисловие к американскому изданию его книги «Джон Булл-младший», и оно послужило защите этой работы при регистрации авторских прав.

Он не заплатил мне за эту услугу ни цента.

А всё потому, что я отказался принять предложенное им вознаграждение.

Я преподношу это как шутку, которую он оценил бы по достоинству.

Он был человеком широких взглядов, чье чувство юмора порой казалось окружающим циничным, — оценку эту я всегда считал несправедливой по той причине, что юмористу, если он вообще хочет быть юмористом, должно быть позволено высказываться острее, чем он чувствует на самом деле. Когда Макс О'Рэлл говорит о некоем типе глупого британского юноши из «высшего класса», который в конце концов поступает на военную службу и сражается с врагами своей родины, а затем добавляет: «И убивает ли он врага своей родины или враг его родины убивает его, от этого страна одинаково выигрывает», он вовсе не имеет в виду то, что говорит. Однажды он признался мне, что испытывал неизменную привязанность к каждому такому юноше, но для писателя, чей хлеб с маслом зависит от способности вызывать улыбки, устоять перед искушением отпустить шутку на его счет было просто невозможно.

Точно так же, как каждый, должно быть, замечал, юмор, создавший репутацию многим газетным редакторам, в значительной степени направлен против женщин в их различных взаимоотношениях с мужчинами, а также против священных сторон жизни. Многое из этого выглядело бы жестоко несправедливым, если бы воспринималось всерьез, каковым оно обычно не является.

Я иногда задавался вопросом, не перевешивает ли эта несправедливость юмор и стоила ли улыбка, вызванная шуткой, раны, нанесенной несправедливостью.

Завзятые юмористы

Профессиональный юморист — будь то с пером, карандашом или языком — становится жертвой ложной перспективы. Он настолько сосредоточен на своей остроте, каламбуре или шутке, что упускает из виду более серьезные вещи. Он не колеблется пожертвовать даже правдой и справедливостью, или высшими интересами любого рода, ради того чтобы «сказать свое слово». Он, возможно, ошибочно полагает, что его читатель или человек, рассматривающий его карикатуру, отнесется к шутке легко и без потери уважения к более серьезным вещам, стоящим за ней. На деле же это происходит крайне редко. Читатель шутки принимает ее за изложение истины или во всяком случае воспринимает ее именно в таком ключе.

Поэтому в целом я не могу не считать закоренелого юмориста в литературе или искусстве вредным явлением.

Я вовсе не имею в виду включать в это осуждение таких добродушных литературных юмористов, как Чарльз Баттелл Лумис, Франк Р. Стоктон и Чарльз Дадли Уорнер, которые делали вещи смешными лишь благодаря тому, что смотрели на них под интеллектуальным углом, который никого не обманывал и никого не вводил в заблуждение. Я имею в виду исключительно штатных газетных шутников и тому подобных людей, которые за плату берутся высмеивать всё, что интересует народные массы, и которые ради шутки готовы извратить в комическом ключе даже саму молитву «Отче наш». Эти люди теряют всякое чувство приличия, меры, перспективы и даже самой нравственности. Они шутят по определенной цене за строку и вопреки любым соображениям правды, справедливости и здравого смысла.

В литературе эти кривляки кажутся мне вредными нахалами, а в беседе — просто надоедливыми занудами. Я не могу забыть один случай, когда покойный епископ Поттер и выдающийся судья Верховного суда обсуждали вопрос о возможности полезных реформ в определенной сфере. Присутствовал там и юморист — человек, чьей единственной идеей разговора было стремление блеснуть. Он упорно стремился блистать. Он прерывал самые серьезные высказывания своими каламбурами, игрой слов или отсылками к забавным воспоминаниям. Это стало настолько невыносимым, что кто-то из присутствующих взял епископа и судью под руки и отвел их в сторону с предложением найти в клубе тихий уголок, где он с удовольствием усадил бы их и послушал продолжение их беседы. Когда они повернулись к юмористу спиной и отошли, епископ спросил:

— Как вы сказали, фамилия этого паяца?

Судья ответил:

— Тогда я знал. И рад, что забыл.

— И очень хорошо, — ответил епископ. — Есть много вещей, которые в этой жизни лучше забыть, чем помнить.

В связи с Клубом авторов есть одна примечательная вещь. Почти с момента своего зарождения он поставлял стране весьма заметную долю своих самых выдающихся дипломатов и государственных деятелей. Упомянув лишь некоторых: Джеймс Расселл Лоуэлл, Эндрю Д. Уайт, Дэвид Джейм Хилл, Уильям Л. Уилсон, Карл Шурц, генерала Хорас Портер, Джон Хэй, Теодор Рузвельт, Оскар С. Штраус, Эдвард М. Шепард и еще дюжина других, которых легко назвать, могут служить примером того, насколько часто национальное правительство обращалось к клубу, насчитывающему всего около 180 членов, для удовлетворения своих потребностей в дипломатии и государственной службе.

Идея Клуба авторов проводить встречу в ночную пору была заимствована рядом других организаций, но, думаю, ни в одной из них она не стала столь устоявшимся событием года. Во всяком случае, каждое тридцать первое декабря она переполняет наши комнаты до предела.

Другой традицией клуба стало то, что значительное число членов и гостей засиживались после официальных встреч до самого рассвета, рассказывая истории или обсуждая интеллектуальные вопросы. Это стало изюминкой клубных встреч с тех пор, как Чарльз Генри Уэбб, более известный в литературе как «Джон Пол», однажды в два часа ночи изрек:

— Ей-богу, Клуб авторов — одно из самых приятных мест, какие я знаю, — после того как авторы разошлись по домам.

«Liber Scriptorum»

Вскоре после того, как клуб обосновался в помещении на Двадцать четвертой улице, трое из нас — Росситер Джонсон, Джон Д. Чамплин и я — ощутили острую необходимость в дополнительных средствах и лучшей обстановке. Мы предложили издать уникальную книгу как способ собрать деньги и обустроить интерьер. Наш план предусматривал роскошный томик тиражом всего в двести пятьдесят один экземпляр — один для клуба, а остальные для продажи по сто долларов за штуку. Мы предполагали, что члены клуба предоставят необходимые стихотворения, рассказы и эссе; что каждый из них обязуется никогда и нигде больше не публиковать свой вклад и что каждое стихотворение, рассказ или эссе будут подписаны автором от руки чернилами в каждом экземпляре книги.

Мы сразу же столкнулись с всеобщим скепсисом. Старожилы клуба были уверены, что нам никогда не удастся собрать нужные материалы. Наши друзья-издатели заранее и категорически знали, что даже если мы сможем составить эту книгу, нам никогда ее не продать. Мистер Джо Харпер предложил мне поспорить на шляпу, что мы не продадим и двадцати пяти из двухсот пятидесяти экземпляров. Мне довелось дожить до того дня, когда я носил эту шляпу и радовался ей, ибо мы не только создали книгу — «Liber Scriptorum», — но и выручили от ее продажи свыше двадцати тысяч долларов, создав фонд, на который приобрели обтянутые кожей кресла моррис, мягкие ковры, красивые книжные шкафы и прочие предметы роскоши, которыми могли наслаждаться наши друзья-скептики.

Считается, что авторы — народ непрактичный, который смыслит в делах недостаточно, чтобы управлять своими финансами так, чтобы уберечь себя от нищеты. Возможно, это мнение справедливо. Но Клуб авторов — единственный известный мне клуб в Нью-Йорке, у которого нет ни доллара долга и на чьем банковском счету имеется солидный положительный баланс.

И этот случай не одинок. Писали, что Уильям Питт, хотя и сумел вытащить британскую казну из тяжелейшего финансового кризиса в ее истории, так и не смог оградить собственный порог от назойливых кредиторов.

LXIII

Я успешно вел свою маленькую литературную лавочку в течение трех или четырех лет после ухода из Evening Post, когда мистер Парк Годвин пришел ко мне и сообщил, что он вместе с несколькими друзьями собирается выкупить контрольный пакет акций газеты The New York Commercial Advertiser и хочет, чтобы я присоединился к его команде. Я ответил, что не имею никакого желания возвращаться в журналистику, что мне нравится моя тихая литературная жизнь дома и что мне удается зарабатывать достаточно, чтобы содержать семью.

Он возразил, что я вполне мог бы взять на себя обязанности литературного редактора его газеты; что это потребует присутствия в офисе лишь по нескольку часов в неделю и никоим образом не помешает моим литературным начинаниям иного рода.

Я питало глубокое личное уважение к мистеру Годвину; испытывал величайшее восхищение перед его характером и неизменную привязанность к нему как к человеку. Когда он стал настаивать на этом предложении, уверяя, что мое согласие избавит его от тяжелого бремени, я решил взяться за то, чего он просил. Я пошел на это тем охотнее по одной особой причине. В те дни практически все книги — американские или английские — сначала предлагались издательству Harpers, и мне приходилось изучать их все: американские в рукописях, а английские в корректурных листах. В результате, независимо от того, издавались они Harpers или кем-то другим, я был прекрасно знаком с ними задолго до того, как они выходили из печати. Я предвидел, что мне будет легко рецензировать их благодаря уже имеющемуся знакомству с их содержанием.

Снова в газетной стихии

Я твердо решил больше не возвращаться к газетной жизни, но, соглашаясь на предложенное литературное сотрудничество, я не видел в этом никакой опасности.

Соответственно, я стал литературным редактором Commercial Advertiser под руководством мистера Годвина, занявшего пост главного редактора этой газеты. Газета никогда не велась по тем принципам, которые он предлагал, или по каким-либо другим четким принципам, насколько мне удавалось заметить, и я предвидел, что перед ним стоит тяжелая задача. Вся репутация газеты работала скорее против нее, чем на нее. Я стремился помочь ему преодолеть первые трудности на этом пути и потому, помимо литературных обязанностей, не только писал ежедневные передовицы, но и помогал формировать штат сотрудников отдела новостей, которые по крайней мере умели распознавать новость, когда сталкивались с ней на улице.

Мистер Годвин сам был главным редактором, и энергия его выступлений быстро принесла плоды. Но его выпускающему редактору не хватало — ну, скажем, по крайней мере некоторых качеств, способных сделать газету успешной. Мистер Годвин был исключительно терпеливым человеком, но со временем он устал от еженедельных убытков, которые газета ему приносила. Тем временем я обнаружил, что работа в газете серьезно мешает моим литературным занятиям и что пятьдесят долларов в неделю, которые мне платили в газете, не окупают времени, отнимаемого у других дел в ущерб им. Я написал мистеру Годвину, порекомендовав очень способного молодого человека на свое место и попросив освободить меня от обязательств, которые были для меня чем угодно, но только не выгодными.

В ответ я получил от мистера Годвина письмо с просьбой встретиться с ним у него дома. Там он попросил и уговорил меня стать выпускающим редактором газеты с этого самого момента. Он рассказал, что теряет на ее издании огромные суммы денег, и умолял прийти ему на помощь, подчеркивая, что он сам «слишком стар и слишком ленив», чтобы вдохнуть жизнь в это предприятие.

Вопрос о жалованьи между нами не поднимался. Он призывал меня на помощь, и я был готов прийти на нее ценой любых личных интересов и неудобств. Но когда месяц спустя собрался совет директоров корпорации, он предложил установить для меня достойное жалованье и распространить его задним числом на тот день, когда я принял руководство. Какой-то чрезмерно прижимистый эконом из числа директоров возразил против назначения жалованья задним числом на том основании, что никакой договоренности на этот счет не заключалось и что он «по своим убеждениям выступает против ненужного транжирства денег».

Тотчас же мистер Годвин произнес:

— Жалованье, установленное для нашего выпускающего редактора, — это справедливая плата за ту работу, которую он выполняет. Он выполнял ее с самого первого часа своего вступления в должность. Он имеет точно такое же право на компенсацию за то время, как и за будущее. Либо совет выплатит ее, либо я выплачу ее из собственного кармана. Мы не попрошайки и не грабители, и мы не берем ничего, за что не платим. — В этих словах весь проявился тот великий, честный человек, которым Парк Годвин был всегда.

Задачу я взял на себя трудную. На пути стояло множество препятствий. Главное из них отметил мистер Джон Бигелоу, когда сказал мне:

— Вы собираетесь сделать свою газету изданием для образованных классов. По моему мнению, газет для образованных классов и так уже слишком много.

Я склонен думать, что старый журналист и государственный деятель пророчески предвидел скорое наступление времен, когда успех в газетном деле будет измеряться умением издателей обращаться к необразованным массам — к миллионам, а не к нескольким тысячам.

Затруднения редактора

Однако меня поджидала сложность гораздо более озадачивающая. У меня была строго фиксированная и совершенно недостаточная сумма денег, которую еженедельно разрешалось тратить на выпуск газеты, и, когда я изучил свою платежную ведомость, оказалось, что большая часть выделенной суммы уходит на жалование весьма почтенным людям, чья способность приносить реальную пользу «живой» современной газете была крайне мала. Я отчаянно нуждался в тех деньгах, которые эти люди получали каждую неделю, чтобы нанимать репортеров, умеющих добывать новости, и редакторов, знающих, как писать. Упомянутые господа занимали свои места благодаря излишне щедрому стремлению мистера Годвина обеспечить их средствами к существованию.

Я обрисовал ему ситуацию без всяких прикрас. Я прямо сказал ему, что, каких бы средств он ни мог себе позволить лично, нынешние доходы газеты не оправдывают содержание столь солидного пенсионного фонда. Либо я увольняю всех этих людей и пускаю деньги, шедшие на их жалование, на более плодотворные цели, либо я должен отказаться от продолжения взятой на себя работы.

Он разрешил проблему, созвав совет, сложив с себя полномочия редактора и сделав меня главным редактором с неограниченными полномочиями.

Со всей возможной деликатностью я соскреб этих ракушек и получил полную свободу действий для создания настоящей газеты. Мне посчастливилось заручиться поддержкой двух сыновей мистера Годвина, владевших крупными пакетами акций газеты, а также мистера Генри Маркванда, которому также принадлежала значительная доля.

Мне также посчастливилось привлечь к работе репортеров и помощников редактора, чья энергия и способности оказались для меня бесценными.

Многие из них уже умерли — как, увы! большинство тех людей, с которыми я был тесно связан. Но те из них, кто жив, добились положения и репутации таким образом, который оправдывает мою былую гордость их способностями, энергией и добросовестной преданностью делу, проявленными во время совместной работы. И в самом деле, глядя на карьеру этих людей, большинство из которых пришли ко мне зелеными новичками прямо из колледжа, я склонен гордиться не только своей проницательностью в распознавании их еще не проявившихся талантов, но и тем наставничеством, которое я им дал в журналистике. Стремление, с которым другие газеты впоследствии переманивали их на важные должности, и быстрота их продвижения по службе в тех изданиях всегда служили для меня предметом гордости — гордости, которая, полагаю, не является тславной или чрезмерно личной.

Возможно, читатель позволит мне здесь воздать должное тем преданным людям, которые так охотно оставались со мной, когда максимум того, что я мог им платить, составлял менее половины — а порой и менее трети — того, что они могли заработать в других газетах.

Некоторые из моих блестящих «новичков»

Среди них был Чарльз Е. Расселл, который впоследствии завоевал себе высокое литературное положение. Другим был Тимоти Шейлер Уильямс, которого позже сманили из литературы, к которой у него были большие способности, в сферу бизнеса, и который долгие годы занимал пост президента компании Brooklyn Rapid Transit. Менеджером у меня был Эрл Д. Берри, и более способного человека и пожелать нельзя. В отделе новостей работали Де Франсуа Фолсом — умерший много лет назад; Эдвард Фейлс Ковард, сделавший себе впоследствии блестящую карьеру; Хьюитт, автор песни Дикси «So English, You Know»; Сидней Стротер Логан — один из самых проницательных охотников за новостями, каких я только знал (к сожалению, умерший много лет назад), и Джордж Б. Мэллон, пришедший ко мне прямо из колледжа и работавший так хорошо, что это лишь укрепило мое убеждение: даже в репортерском отделе газеты образованный ум имеет преимущество перед простой природной сметкой и знакомством с современным сленгом и жаргоном. Работа мистера Мэллона была настолько хороша, что я лично поручал ему задания исключительной сложности. Нью-йоркская газета Sun впоследствии подтвердила мою оценку его способностей, сделав его своим городским редактором — пост, который он занимал более семи лет.

Другим моим «новичком» был Генри Армстронг, чьи способности впоследствии обеспечили ему место в блестящем штате авторов редакционных статей Sun. Еще одним был Генри Райт, который сейчас является главным редактором газеты, где он «азы постигал» — хотя издание с тех пор сменило название на Globe. Еще один — Нельсон Хирш, впоследствии ставший редактором Sunday World.

В моем редакторском штате состояли Генри Р. Эллиот (ныне покойный) и Джеймс Дэвис, который держал на кончиках пальцев все детали удивительно разносторонней эрудиции, готовые к немедленному использованию, а его изящное перо, озаренное поистине тончайшим юмором, должно было сделать его знаменитым — и сделало бы, если бы смерть не настигла его слишком рано.

Без сомнения, здесь были и другие, кого мне следовало бы упомянуть с чувством благодарной памяти, но неустанная суета двух с лишним десятилетий, прошедших с момента окончания нашей совместной работы, стерла из моей памяти множество деталей. Скажу лишь, что каждому из них я приношу благодарность за преданную и высокоинтеллектуальную помощь в той сложной задаче, с которой мне довелось тогда бороться.

Имея такой штат, мы были способны добывать новости и печатать их, и делали это так, что это привлекало внимание как в редакциях других газет, так и среди читателей. Благодаря таким авторам, как упомянутые выше, и другим сотрудникам, редакционные выступления газеты привлекали внимание, которого им никогда прежде не уделяли.

Судя по бухгалтерским книгам, Commercial Advertiser никогда прежде не зарабатывала и не выплачивала дивидендов. По итогам первого года при новом режиме она выплатила пятидесятипроцентные дивиденды. По окончании второго года акционерам выплатили сто процентов. Прибыль третьего года была разумно потрачена на приобретение новых печатных машин и оборудования. Еще до окончания четвертого года я оставил пост редактора, чтобы стать автором передовых статей в The World.

Я с огромным удовольствием занимался «производством кирпича без соломы» в Commercial Advertiser — имея в виду, что при штате в один человек на десятерых в крупных утренних газетах и при одном долларе расходов там, где они швыряли сотни, мы умудрялись не просто не отставать от них, но и опережать их в таких новостных кампаниях, как освещение дела взяточников-олдерменов и Джейка Шарпа, процесс Диз де Барр и другие захватывающие новостные расследования того времени.

Однако напряжение было невыносимым, и вскоре мое здоровье пошатнулось. Неспешные странствия по всему континенту несколько восстановили его, но по возвращении ноша показалась еще тяжелее — особенно бремя ответственности, из-за которого сон стал трудной задачей, а отдых — невозможным.

Тем временем, разумеется, моя литературная работа была принесена в жертву Молоху журналистики. Я отменил все подобные договоренности и разорвал связи, которые изначально планировал сохранить на всю жизнь. Одним словом, меня снова затянуло в водоворот ежедневной журналистики, от которой я дважды спасался. Я был измотан, утомлен и неизъяснимо угнетен обязанностями ответственного редактора — ответственности, которой я никогда не искал, но которую обстоятельства дважды возлагали на мои плечи.

Мучительный труд редактора

Интересно, сможет ли читатель понять или хотя бы смутно вообразить, что всё это значит. Интересно, смогу ли я передать его сознанию хотя бы тень этого. Подумайте, что значит трудиться весь день над созданием газеты и чувствовать по завершении работы, что результат катастрофически несовершенен. Подумайте, что значит для уставшего человека отправляться домой с заботой о завтрашнем номере как о новом бременем, да еще с гнетущим осознанием того, что всё сделанное для сегодняшнего выпуска мертво для завтрашнего. Подумайте, каково чувствительному человеку осознавать, что от его проницательности, расторопности и рассудительности зависят не просто ежедневные результаты выхода газеты в свет, но процветание или крах чужих инвестиций на сотни тысяч долларов.

Ибо ценность газеты изо дня в день зависит от того, как ею управляют. Это вопрос деловой репутации. Если редактор угождает своей аудитории, вложения владельцев остаются прибыльным активом. Если же он разочаровывает эту аудиторию, у газеты не остается ничего для продажи, кроме печатных машин и оборудования, что составляет лишь малую долю вложенных в нее средств.

Эта ответственность давила на меня тяжким грузом. Всю свою жизнь до того момента я был способен спать. Но тут началась бессонница такого рода, от которой я никак не мог избавиться. В привычный час отправления ко сну меня одолевала дремота, но стоило мне провести на подушке пять минут, как приходило бодрствование. Я научился бороться с этим, уходя в библиотеку и решительно садясь в темноте, пока не приходил сон, но процесс этот был мучительным и наутро оставлял меня разбитым для дневной работы.

Тем временем, как я уже говорил, я наслаждался своей работой так, надо полагать, как приговоренный к смерти наслаждается написанием своей «исповеди». Я наслаждался тесным общением с Генри Марквандом, одним из самых приятных компаньонов, каких я когда-либо знал, по той причине, что его ум откликался на любую высказанную мысль, а во всем, что он говорил, всегда сквозил мягкий юмор. У него была превосходная шхуна-яхта, на борту которой я много раз спасал свою жизнь или рассудок, проводя воскресенье в открытом синем море, не думая ни о чем более важном, чем трубки-носогрейки, которые мы покуривали, лодырничая в пижамах на главном люке.

Маркванд имел обыкновение приглашать в гости блестящих людей — таких как доктор Холстед, ныне работающий в Университете Джонса Хопкинса; доктор Таттл, сделавший себе впоследствии имя; недавно скончавшийся доктор Рузвельт; Джеймс Таунсенд, доктор Уильям Гилман Томпсон, в ту пору еще сравнительно молодой человек, а ныне один из главных авторитетов в медицинской науке, и других столь же высокоинтеллектуальных персон. Время от времени «присутствовали дамы», но это было редким отступлением. Я говорю это без всякого неуважения. Но отдых и женщины обычно несовместимы.

Мы имели обыкновение подниматься на борт яхты в районе Стейтен-Айленда в субботу после полудня, выплывать к плавучему маяку и обратно, а затем становиться на якорь в Хорсшу на ужин и ночлег. В воскресенье мы плыли в сторону Файр-Айленда или Лонг-Бранча, или куда-нибудь еще по нашему выбору. Мы стремились только к отдыху — к тому отдыху, который способно подарить лишь море и который в этом вечно беспокойном мире обретают лишь те, кто по-настоящему любит океан.

Днем и вечером на палубе, а также в салоне за ужином и другими трапезами мы, надо полагать, беседовали на интеллектуальные темы. В море мы отдыхали, курили, хранили молчание и были абсолютно счастливы. Я всегда любил море. Я пересекал океан множество раз и плавал на самых разных судах по самым разным морям, наслаждаясь каждым глотком воздуха, который дарил океан; однако, пожалуй, могу с уверенностью сказать, что ни одно другое путешествие не доставляло мне столько удовольствия, сколько эти маленькие прогулки на яхте «Рут» в компании мужчин, само присутствие которых было интеллектуальным вдохновением.

Парк Годвин

Но самое неизгладимое воспоминание о моей работе в Commercial Advertiser связано с Парком Годвином. Он был человеком великих мыслительных импульсов, выраженных лишь наполовину. То, что он передавал миру в печатном виде, было лишь краем его интеллектуальных одежд. Определенная природная лень, которой потворствовало его слишком раннее обретение состояния, достаточного для того, чтобы избавиться от необходимости зарабатывать на жизнь писательством, мешала ему высказать миру всё лучшее, что было в нем. У него рождалась великая мысль, и он планировал ее записать. Иногда он даже начинал это делать. Но в конце концов предпочитал выговорить ее какому-нибудь благодарному слушателю.

Я помню один такой случай. Он несколько раз приглашал меня навестить его в летнем доме в Бар-Харборе. И каждый раз требования редакторской работы заставляли меня отказываться от этого удовольствия. Однажды летом он написал мне:

— Интересно, смог ли бы ты забыть Commercial Advertiser на столько, чтобы провести со мной две недели здесь, в Бар-Харборе. Видишь ли, я не люблю рассылать приглашения, чтобы их «отвергали», поэтому я не стану звать тебя, пока ты не напишешь мне, что приедешь.

В ответ на это приглашение я провел у него две недели. С самого первого и до последнего дня он запрещал даже упоминать о газете, главным владельцем которой он был, а ответственным редактором — я. Но за это время он, как выразился при расставании, «вговорил в меня» массу глубоких мыслей, которые следовало бы воплотить в печатном слове.

У его ума было одно примечательное свойство, роднившее его с Эмерсоном, — способность оплодотворять каждый ум, с которым он вступал в тесный контакт. Человек уходил после беседы с ним чувствуя себя обогащенным, вдохновленным, возвышенным не столько теми мыслями, которые тот высказал, сколько размышлениями, которые он пробудил в уме слушателя.

Так было со мной и в тот раз. Я уехал полный мысли, которая выросла и принесла плоды в моем сознании. Вскоре, когда представился удобный случай, я изложил ее в серии газетных статей. Они привлекли внимание доктора Уильяма М. Слоуна, ныне работающего в Колумбийском университете, а тогда — профессора истории в Принстоне и редактора Princeton Review. По его настоянию я представил ту же мысль на страницах его журнала, а чуть позже по приглашению выступил с докладом на эту тему в клубе Nineteenth Century Club. Я назвал его «Американская идея». По сути она заключалась в том, что наша страна была основана и выросла великой благодаря представлению о том, что каждый рожденный на свет человек имеет право делать всё, что ему угодно, до тех пор, пока он не посягает на равные права любого другого человека поступать по своему усмотрению, и что в свободной стране единственная функция государства заключается в поддержании условий для свободы и в том, чтобы оставлять людей в покое.

Эта идея, казалось, успешно апеллировала к умам людей в то время, однако много лет спустя — всего год или около того назад, по сути, — я озвучил ее в выпускной речи в одном виргинском колледже и обнаружил, что профессора и попечители встретили ее в штыки, пусть и молчаливо, на том основании, что она якобы отказывает государству в праве принимать законы о запрете алкоголя или иным образом делать людей нравственными при помощи статутов. Эта доктрина была чистейшим томатовщиной — то есть нет, чистейшим еддесоновским учением (прим. автора: чистейшим томасом джефферсонизмом), и профессора с попечителями искренне считали себя последователями Джефферсона. Но доктрина задела их за живое, и это всё изменило.

Несколько воспоминаний о мистере Годвине

Однажды мистер Годвин выразил восхищение всем, что я написал об «Американской идее». Я ответил:

— Это вполне естественно. Ведь эта идея принадлежит вам, а не мне, и во всем, что я написал о ней, я лишь пересказывал то, что вы говорили мне, когда мы стояли и смотрели на то, как прибой разбивается о скалы в Бар-Харборе.

— Ничего подобного, — ответил он. — Ни один человек не может разъяснить и развить чужую мысль, не привнеся в нее столько собственного я, чтобы она в корне и полностью стала его собственной. Возможно, я и уронил семечко в твой ум, но я не знал об этом и не планировал. Плоды — целиком твои. Мои размышления на этот счет были случайными, бродячими, неорганизованными. Я никогда не формулировал их для себя самого. Видишь ли, мы все собираем идеи в беседах с другими. Для того человеку и дана речь. Но ценность идей зависит от того, как ими распоряжаются.

В один из периодов своей жизни мистер Годвин был довольно близко знаком с Лайошем Кошутом, венгерским патриотом и государственным деятелем. Как помнят все старые газетчики, у Кошута была привычка часто умирать. Приходили новости о его кончине, и все газеты печатали пространные некрологи. Через день-два новости официально опровергались, и некрологи откладывали в долгий ящик до лучших времен. В один из таких моментов мистер Годвин написал для меня исключительно интересную статью, поделившись личными воспоминания о Кошуте. Не успел я ее опубликовать, как пришли депеши, опровергающие известие о смерти старого венгра. Я засунул рукопись мистера Годвина в дальний ящик, и мы оба благополучно о ней забыли. Год или около того спустя Кошут действительно умер, и, роясь в своих бумагах в поисках чего-нибудь готового к печати по этому поводу, я обнаружил очерк мистера Годвина. Он был без подписи, но преподносился как личные воспоминания человека, хорошо знавшего патриота.

Я поспешил выпустить его в печать, опередив тем самым утренние газеты на двенадцать-четырнадцать часов.

На следующее утро мистер Годвин навестил меня, заявив, что столкнулся лицом к лицу с самой необычной психологической задачей в своей жизни.

— Опубликованная вами вчера глава воспоминаний о Кошуте, — сказал он, — была настолько точным изложением моих собственных воспоминаний об этом человеке, какое я сам не смог бы вам выдать, даже если бы вы прислали репортера взять у меня интервью; и самое странное в том, что статья описывает множество вещей, которые, как я мог бы поклясться, были известны только мне одному. Это поразительно, необъяснимо.

— Это не тот случай, когда мысль «вговаривается» в другого человека, — ответил я, вспоминая предыдущий эпизод. — На этот раз вы изложили всё на бумаге сами, и то, что я напечатал, было набрано с рукописи, которую вы передали мне год или около того назад.

Это разрешило психологическую загадку и в какой-то мере успокоило его ум. Но оставалась другая сложность: как ни напрягай он мозг, в нем не удавалось отыскать ни единого следа воспоминаний об этом деле.

Тайна забывания

— Я прекрасно помню, — сказал он, — что часто думал, будто должен записать свои воспоминания о Кошуте, но я совершенно не помню, чтобы когда-либо делал это. Я помню, как много раз корил себя за лень и откладывание дела, которое, как я знал, обязан выполнить, но это делает ситуацию еще более необъяснимой. Когда я бичевал себя за пренебрежение этой задачей, почему моя память не подсказала мне, что я на самом деле уже исполнил долг? И теперь, когда я прочитал воспоминания в печати, почему я не в состоянии вспомнить тот факт, что написал их? Статья занимает несколько колонок. Уж о труде-то, связанном с написанием такого объема, у меня должно было остаться хоть какое-то воспоминание. Вы абсолютно уверены, что рукопись принадлежала мне?

Я послал в типографию за оригиналом («копией») и показал ее ему. Взглянув на нее, он произнес:

— «Как ни странно, на клубной бумаге». Помните «круглую» статью Теккерея с таким заголовком? Это имеет прямое отношение к делу, поскольку текст написан на бумаге, которую для своих членов предоставляет исключительно Century Club. Следовательно, я должен был написать это в Century Club, и это должно было воскресить в моем памяти какие-то воспоминания об этом, но нет. Нет. У меня нет ни малейшего воспоминания о том, что я излагал этот материал на бумаге.

В этот момент его удивительно живой ум переключился на другую мысль.

— Если бы мы с вами верили в оккультизм, мистику, так называемое сверхъестественное, чего мы на самом деле не делаем, — сказал он, — какую тайну мы могли бы раздуть из этого в виде психического проявления, каковые обычно относятся к области психопатологии! Только подумайте! Пока я мысленно карал себя за небрежение и нежелание изложить всё это на бумаге, ваш разум подчинил себе мой, и вы написали всё вместо меня. Овладение было настолько полным, что ваш почерк, обычно ясный и разборчивый, превратился в точную копию моего, неразборчивого и трудного. Затем вы, находясь под этим влиянием, не сохранили в памяти никаких воспоминаний о написанном, в то время как я, ничего не зная о вашем бессознательном вмешательстве, попросту не имел ничего, что мог бы вспомнить. Разве не так мистики стряпают свои «факты» для оболванивания незрелых умов?

В более поздние годы я рассказал этот случай одному убежденному полуверцу в мистические вещи, добавив шутливое конъектурное объяснение мистера Годвина, на что последовал ответ:

— А не могло ли это быть истинным объяснением, вопреки вашему и мистера Годвина скептицизму?

У меня осталось ощущение, что то, что мистер Годвин задумал как преувеличенную карикатуру, оказалось подлинным отражением вполне реальной доверчивости, существующей даже среди людей, обычно считающихся здравомыслящими и уж точно образованными. Это наблюдение наводило на уныние всякого, кто надеется на прогресс человечества через здравие ума.

LXIV

В те времена, о которых я писал выше, в ведении газет с устоявшейся репутацией присутствовали достоинство, сдержанность, благопристойность — назовите это как угодно. Между ними существовало соперничество в стремлении первыми опубликовать новости о событиях, но это было достойное соперничество, предполагавшее сравнительно мало того самовосхваления, которое впоследствии стало жирно выделяемой особенностью работы многих газет. Эпоха иллюстраций и эксплуатации изображений еще не родилась из удешевления репродукционных процессов. Газеты обычно печатались прямо с набора, поскольку стереотипирование было тогда процессом дорогим и медленным. В результате газеты печатались в строгих колонках, расположенных последовательно, и статьи, начатые в одной колонке, продолжались в следующей. Не существовало никаких подписей вроде «продолжение на странице пятой» и тому подобного.

Заголовки ограничивались той колонкой, с которой начиналась статья. Искусство растягивать их наполовину или во всю ширину страницы, заставляя по полдюжины заголовков вести гимнастическую борьбу за первенство в заметности, тогда еще не было изобретено, а за его отсутствием никто и помыслить не мог об использовании цирковых шрифтов и цирковых преувеличений в формулировках.

Время от времени рекламодатель, жаждавший заметности, платил огромные деньги за то, чтобы разделительные линии колонок были прорезаны и его объявление могло растянуться на две или более колонки, но стоило это настолько дорого, что прибегали к подобному крайне редко даже самые амбициозные рекламодатели, в то время как в редакционных колонках эта практика была абсолютно неизвестна.

Цена газет

Еще одна вещь. Тогда считалось, что при продаже экземпляра газеты вырученная за него сумма должна по меньшей мере покрывать стоимость его производства плюс небольшой запас прибыли. Все крупные утренние газеты, кроме Sun, продавались по четыре цента за экземпляр; Sun же благодаря исключительной литературной краткости расходовала примерно вдвое меньше бумаги, чем остальные, и продавалась по два цента. Вечерние газеты стоили три цента.

Издатели газет тогда еще не усвоили доминирующую ныне идею о том, что если удается достичь огромного тиража, продавая газеты дешевле стоимости уходящей на них бумаги, то увеличение объема и стоимости рекламы превратит их в невероятно ценные активы.

Эта идея родилась не вдруг. Даже после того, как революция свершилась, стоимость белой бумаги, расходуемой на выпуск газеты, продолжала определять ее розничную цену. Лишь когда феноменальный успех дешевых газет годы спустя привел в эту сферу еще более безрассудных авантюристов, издатели в массе своей переложили всё бремя извлечения прибыли на рекламные полосы, утвердив тем самым деловой офис на месте, прежде занимаемом редактором, и подчинив издательскую политику, позицию и поведение исключительно коммерческим соображениям.

Между тем предпринималось множество попыток основать более дешевый тип журналистики, но они не имели достаточного оборотного капитала; ими обычно руководили люди невысоких способностей; за ними не стояло никаких традиций доброго имени, и, главное, они не могли получить франшизу Ассошиэйтед Пресс. Для пользы читателей, не знакомых с фактами, поясню, что Ассошиэйтед Пресс — это созданная крупными газетами организация по сбору новостей с целью получения информации, которую ни одна газета не могла бы позволить себе добывать в одиночку. Она содержит бюро во всех крупных новостных центрах мира, которые собирают и распределяют среди заинтересованных газет огромный массив рутинных новостей, иначе оставшихся бы для них недоступными. Если публикуется президентское послание, инаугурационная речь или какой-либо другой объемный государственный документ, очевидно, что заинтересованные газеты не могут ждать телеграфных отчетов о его содержании. В целях экономии времени и расходов на телеграф документ передается в Ассошиэйтед Пресс, и его копии рассылаются во все заинтересованные газеты со строгим ограничением часа публикации. До наступления этого часа ни одно издание, входящее в ассоциацию, не имеет права печатать его или каким-либо образом, посредством ссылок или иначе, раскрывать любую часть его содержания. Но тем временем они могут набрать его в типографии вместе со своими редакционными комментариями, так что к моменту снятия эмбарго они смогут напечатать всё целиком — текст и комментарий — без потери времени. Газета, не наделенная франшизой Ассошиэйтед Пресс, вынуждена ждать свой экземпляр документа сутки или даже дольше.

Не менее важно и то, что в каждом городе, селении и деревне страны у Ассошиэйтед Пресс есть свой агент — местный редактор, телеграфист или кто-то еще, кому поручено сообщать обо всех происшествиях, случающихся на его участке. Часто эти сообщения интересны, иногда они важны, и в любом случае газета, не связанная с пресс-ассоциацией, оказывается обделенной.

В то время, о котором я пишу, Ассошиэйтед Пресс была единственной организацией в стране, способной оказывать подобные услуги, и любое газетное предприятие, лишенное ее франшизы, было заранее обречено на провал.

Революция Пулитцера

Но газетная революция уже назревала и вскоре обрушилась на нас.

В 1883 году мистер Джозеф Пулитцер выкупил World и установил совершенно новую систему ведения газетного дела.

Его появление в нью-йоркской журналистике назвали «вторжением», и оно вызвало отторжение не только у других газет, но еще больше — у значительной части консервативной общественности.

В своем основополагающем принципе революционный метод мистера Пулитцера опирался на ту же идею, которую высказал мистер Джон Бигелоу, заявив мне, что существует слишком много газет для образованных классов. Мистер Пулитцер взялся делать газету не для образованной прослойки, а для людей всех сословий и положений. Он не собирался сбрасывать со счетов образованный класс, но ясно видел, сколь малой частью общества он является, и отказывался обращаться исключительно или даже преимущественно к нему.

Результаты оказались мгновенными и ошеломляющими. Газета «World», которая никогда не была способна выйти на окупаемость за счет тиража или доходов от рекламы, внезапно стала продаваться в феноменальных количествах, в то время как ее рекламный бизнес превратился в то, что мистер Пулитцер однажды назвал «ошеломляющим хаосом успеха, приносящим доход, с которым административный отдел едва справлялся».

Интересен тот факт, что рост тиража «World» произошел не за счет какой-либо другой газеты. Бухгалтерские книги ясно показывают, что пока «World» наращивала тиражи десятками и сотнями тысяч экземпляров, ни одна другая утренняя газета не несла потерь. Простой факт заключался в том, что, обратившись к более широким слоям населения, «World» сформировала огромную массу читателей, которые до этого вообще не читали газет. С неохотой и лишь постепенно другие утренние газеты переняли методы «World» и завоевали более широкую читательскую аудиторию, чем когда-либо прежде.

Все это практически не отразилось на вечерних газетах. У них была своя аудитория. Их сфера деятельности стояла совершенно особняком от сферы утренних изданий. Тираж в десять или двадцать тысяч экземпляров казался им вполне удовлетворительным; любой больший тираж считался исключительным, а если в период общественного ажиотажа их продажи превышали двадцать тысяч, они воспринимали это не только как феноменальное явление, но и как нагрузку на свои печатные и распределительные мощности, которую не хотелось бы повторять слишком часто.

Но эта революция была призвана вскоре затронуть и их. В то время никто из издателей утренних газет не помышлял о выпуске вечерних изданий. Игра не стоила свеч. Но вскоре проницательность мистера Уильяма М. Лаффана — тогда еще подчиненного в штате «Sun», а впоследствии владельца и редактора этой газеты — увидела и ухватила возможность. Утренние газеты усвоили свой урок и теперь обращались к широким массам, а не к узкому кругу избранных. Вечерние газеты по-прежнему ориентировались исключительно на «образованный класс». Мистер Лаффан решил обратиться с вечерним изданием к более массовой аудитории. По его инициативе семнадцатого марта 1887 года была основана «Evening Sun», которая мгновенно достигла тиража в сорок тысяч экземпляров — от двух до четырех раз больше, чем у ее более консервативных конкурентов.