«Воспоминания разнообразной жизни»

Я подвинул к нему исписанные мной листы и велел ему читать их, пока я продолжаю писать. Перед его уходом из редакции пришла телеграмма с вопросом, как будет называться повесть, дабы газета, отправляющаяся в печать в ту же ночь, могла содержать броский анонс ее начала в следующем номере.

«Человек чести»

От начала и до конца повесть писалась в таком спешном режиме: каждая часть шла в набор еще до того, как была написана следующая. Между тем мне нужно было приглядывать за редакционным руководством газетой и каждую неделю писать большую часть передовицы.

Неизбежным результатом стало сырое, необдуманное произведение, местами аматорское и насквозь лишенное лоска. И тем не менее оно оказалось приемлемым в качестве сериала, а когда вышло в свет отдельной книгой, по предварительным заказам было продано десять тысяч экземпляров. Издатели были довольны; публика вроде бы тоже осталась довольна, а что до автора, у него не оставалось иного выбора, кроме как смириться с результатами, которые он никоим образом не мог объяснить тогда и не может объяснить сейчас.

Ближе всего к объяснению, какое мне когда-либо удавалось вообразить, лежит то соображение, что название — «Человек чести» — оказалось удачным. Тому имелось немало доказательств тогда и впоследствии. Повесть едва успела начаться с продолжением, как Эдгар Фосетт выпустил двух- или трехномерную повесть с тем же названием, кажется, в Appletons' Journal. Затем Дион Бусико спер название, приспособил его к пьесе, которую «позаимствовал» у какого-то французского драматурга, и выдал все это за собственное творчество.

Наконец, примерно дюжиной лет позже произошло забавное событие. В то время я работал литературным консультантом у Харперов (Harper & Brothers). Закона об международном авторском праве тогда не существовало, но когда издатель покупал гранки английской книги и издавал ее здесь одновременно или почти одновременно с ее выходом в Англии, определенная торговая этика запрещала другим солидным издательским домам вмешиваться. Харперы держали в Лондоне двух агентов: один пересылал сюда гранки для покупки, а другой — книги по мере их выхода в свет.

Однажды среди присланных мне на отзыв авансовых гранков я обнаружил роман миссис Стэннард, дамы, писавшей под псевдонимом Джон Стрэндж Винтер. Это была довольно интересная работа, но она носила мое название — «Человек чести». Рекомендуя ее к покупке, я выразил протест против использования этого названия в планирующемся американском издании. Конечно, протест не имел юридической силы, поскольку наше американское авторское право не защищает названия, но для такого почтенного дома, как Харперы, моральной стороны дела было вполне достаточно.

Ситуация оказалась озадачивающей. Харперы по сути уже купили повесть у миссис Стэннард для американского издания. Они должны были опубликовать ее одновременно с появлением романа в Англии, иначе они теряли всякие права на защиту со стороны торговой этики. До дня публикации у них просто не оставалось времени связаться с автором и добиться смены названия.

В этом затруднении мистер Джозеф В. Харпер, тогдашний глава издательства и мой личный друг, осведомился, не соглашусь ли я на использование названия, если они напечатают на первой странице книги сноску с изложением факта моих первоначальных прав на него и указанием на то, что фирма обязана моим любезным согласием за привилегию его использовать.

Я с готовностью согласился, и книга вышла в таком виде. Чуть позже в письме миссис Стэннард прислала мне несколько приятных слов, отметив в особенности, что не встречала среди своих соотечественников столь любезного здравомыслия в подобных вопросах, какое проявил я. В качестве примера она рассказала, что за несколько лет до этого, когда она выпустила «Уп-ла», ей пришлось выплатить крупную компенсацию малоизвестному литератору, который ранее использовал это название в каком-то незначительном провинциальном издании, никогда не имевшем широкой известности и давным-давно позабытом.

В случае с «Человеком чести» история на этом не закончилась. Роман миссис Стэннард с тем названием и сноской все еще шел первыми месяцами американского обращения, как вдруг однажды я обнаружил среди присланных мне для ознакомления недавно вышедших английских романов творение Джона Стрэнджа Винтер (миссис Стэннард) под названием «В поход» («On March»). Изучив его, я понял, что это ровно та же книга, которую Харперы выпустили под названием «Человек чести». Полагаю, после упомянутой выше переписки миссис Стэннард решила дать английскому изданию своего труда это новое название, но позабыла уведомить Харперов об изменении.

«Чернокнижник» на тропе войны

Упоминание этой истории с неприятностями из-за названий напоминает мне о весьма забавном случае, который позабавил меня в момент своего происшествия и, возможно, позабавит читателя. В 1903 году я выпустил роман под названием «Хозяин Ворлока» («The Master of Warlock»). Летом того же года я однажды получил заказное письмо от человека по фамилии Ворлок, писавшего откуда-то из Бруклина. Послание было кратким и ультимативным. Его отправитель требовал немедленно изъять книгу из обращения и предупреждал, что ни один экземпляр ее больше не должен продаваться. Он не приводил никаких причин для своих приказов и не предлагал никаких объяснений своих полномочий отдавать их. Я написал ответ с вопросом, на каком основании он берется чинить препятствия, и в ответ он лаконично заявил: «Мои основания — личные и юридические». Больше он ничего не объяснял.

Он написал точно так же издателям книги, и они ответили ему ровно тем же образом, что и я.

Месяц спустя от него пришло еще одно заказное письмо. В нем он сообщал, что прошел месяц с момента его требования, и поскольку я не обратил на него никакого внимания, он теперь повторяет его. Он заявлял, что вооружен достаточными доказательствами того, что за этот месяц было продано множество экземпляров книги, — утверждение, которое, я рад сказать, соответствовало действительности. Должно последовать незамедлительное и полное изъятие романа с рынка, заявлял он.

На сей раз нетерпимый джентльмен милостиво удосужился дать мне хотя бы намек на основание, по которому он претендовал на право требовать запрета романа. Он заявлял, что я должен был знать о своем неприятии использовать чью-либо фамилию в беллетристике, особенно если это уникальное имя, подобное его собственному.

Поскольку я проводил лето на своей даче у озера Джордж, я отправил ему короткую записку, в которой сообщил, что продолжу действовать по своему усмотрению, и приложил адрес адвоката в Нью-Йорке, который примет от него повестку по любому иску, какой он решит подать.

Какое-то время после этого я с тревожным ожиданием ждал начала его судебного процесса. Я предвидел огромный спрос на книгу как следствие этого и планировал всячески этому способствовать. Я договорился с кое-ким из моих друзей-газетчиков в Нью-Йорке, чтобы они направили своих толковейших репортеров освещать суд. Чарльз Генри Уэбб — «Джон Пол», автор бурлесков «Святой Двенадцатый» и «Лиффит Ланк» — предложил взять на себя довод мистера Ворлока о том, что у романиста нет права использовать чью-либо фамилию в романе, и весело высмеять его, написав набросок повести в том же ключе. В предисловии он собирался изложить тот факт, что едва ли найдется хоть одно мыслимое имя, которого не было бы в справочнике Нью-Йорка, а если какое-то имя и пропущено в этом всеобъемлющем труде, оно почти наверняка принадлежит кому-то где-нибудь, так что по доктрине Ворлока его использование должно таить в себе опасность. Он намеревался показать, что романист должен поэтому обозначать своих персонажей как «Томас Икс Эсквайр», «Табита Двадцать Три» и так далее со следющим за ними длинным списком математических безликих сущностей. Затем он планировал привести образец написанного таким образом романа, в котором лихой молодой кавалер Чарльз Огастес + обращается со страстными речами к чарующей Лидии =, чтобы услышать с ее трепетных губ, что она уже помолвлена с французским дворянином графом [**Символ: кубический корень]y.

К несчастью, мистер Ворлок так и не подал свой иск; Джон Пол упустил возможность, а публика лишилась порции веселья.

В завершение истории с этой нелепостью стоит отметить, что в романе, на который жаловались, не было ни одного персонажа по фамилии Ворлок. В книге это имя служило лишь обозначением, под которым была известна некая виргинская плантация.

XLIV

«Пайк-каунтиские баллады»

Во время наших ранних усилий добиться для Hearth and Home места в народной любви меня охватило на редкость масштабное честолюбие. «Пайк-каунтиские баллады» Джона Хэя обсуждались повсеместно. Фразы из них были ходячей монетой разговоров. Критики с любопытством изучали их как новую и эффективную форму литературы, а многие благочестивые души пребывали в страшной тревоге из-за того, что они считали богохульством в труде мистера Хэя, особенно фразы «чертовски дело получше, чем слоняться у ттрона» в конце «Малышки Бричес».

Я немного знал мистера Хэя. Некоторое время не занимая дипломатических постов, он был тогда пишущим литератором, для которого перо служило единственным источником дохода. Я твердо решил добыть Пайк-каунтискую балладу для Hearth and Home, пусть даже стоимость ее стоила бы нашим издателям потери какого-то количества сна. Зная, что его рынок сбыта хорош для всего, что он мог бы пожелать написать, я явился к нему с предложением, какого дотоле едва ли удостаивался хоть один писатель, в надежде перебить ставки всех прочих, кто мог иметь виды на его талант.

Все было напрасно. Он сказал, что предложенная цена «просто захватывает дух», но с убедительностью серьезного заверения сообщил мне, что «не смог бы написать Пайк-каунтискую балладу, даже если бы от этого зависела его жизнь». «То было то, что называют «карманной жилой», — добавил он, — и она выработана полностью».

Он продолжал рассказывать мне историю баллад и обстоятельства, в которых они создавались. Поскольку много лет спустя он рассказывал мне то же самое более подробно, добавив к этому немало мелких воспоминаний, я при написании этой темы обращусь к более поздней памяти, нежели к более ранней.

Шел апрель 1902 года, когда он находился на пике своей блестящей карьеры в качестве государственного секретаря, и я навестил его по приглашению. В ходе беседы я напомнил ему о том, что он рассказывал мне примерно тридцать лет назад касательно происхождения баллад, и сказал:

— Интересно, не позволили бы вы мне напечатать эту историю? Мне кажется, это нечто такое, чем публика имеет право поделиться.

Он ответил без колебаний:

— Разумеется. Печатайте обязательно, если хотите, и чтобы вы передали все верно после стольких лет, я поведаю ее вам снова. Все вышло так: я некоторое время гостил в одном гостеприимном загородном доме, и жарким летним воскресеньем отправился со всеми в церковь, где сонно слушал проповедь. По ходу дела добрый старый пастор — в чьем складе ума не было ни малейшего намека на чувство юмора — монотонно бубнил историю, в сущности ту же самую, что и в «Малышке Бричес».

— Пока я сидел там в сонной духоте летнего воскресенья, в атмосфере, казалось, пропитанной запахом жареных сосновых скамей и палящих чехлов для сидений, я задумался о палк-каунтиских методах мышления, о том, какой юмор обрела бы та история при рассказе на пайк-каунтиском диалекте и какое впечатление сама история, так истово поведанная проповедником, произвела бы на пайк-каунтиский ум. Знаете, существует два округа Пайк — один в Иллинойсе, а другой противостоит ему через реку, в Миссури. Но жители обоих округов Пайк очень похожи друг на друга — изомерны, как выражаются химики, — и у них общие, исключительно свои диалектная речь, точка зрения и интеллектуальный настрой. Я больше нигде не встречал ничего подобного.

Личный рассказ Джона Хэя о балладах

— Когда я покидал церковь тем воскресеньем, я был полон под завязку воображаемой пайк-каунтиской версией истории проповедника, и в поезде, следуя в Нью-Йорк, развлекал себя написанием «Малышки Бричес». Штука эта делалась исключительно ради собственного развлечения, без малейшей мысли о печати. Но когда я показал ее Уайтело Риду, он ухватился за рукопись и опубликовал ее в Tribune.

— К тому времени ритм и раскатистый ход Пайк-каунтиской баллады завладели мной. Я был переполнен духом Пайк-Каунти, так сказать, и комическая сторона моего ума упивалась ее богатейшими возможностями. В течение недели после появления «Малышки Бричес» в печати все Пайк-каунтиские баллады были написаны. После этого импульс во мне иссяк полностью. Не было ни малейшей возможности создать что-либо подобное вновь. Когда вы попросили меня о чем-то в этом роде для Hearth and Home, я сказал вам правду: я попросту не мог этого произвести. Больше Пайк-каунтиских баллад во мне не таилось, и с тех пор их никогда не появлялось.

— Позвольте рассказать вам об этом странную вещь. С того часа, когда была написана последняя из баллад, и поныне я никогда не был способен чувствовать, что они принадлежат мне, что мой разум имел хоть какое-то отношение к их созданию или что они несут хоть след родства с моей мыслью или моими интеллектуальными импульсами. Они кажутся мне совершенно чужими — столь же чужими, будто я впервые столкнулся с ними в печати как с работой кого-то другого. Это странное ощущение. Конечно, каждый пишущий творец испытывает нечто подобное в отношении большей части своего труда, но я, по крайней мере, никогда не ощущал этого и десятой доли так сильно в отношении чего-либо другого из всего, что мне доводилось делать.

— А теперь позвольте рассказать вам, — продолжал мистер Хэй, — о некоторых довольно интересных случаях, которые выпадали на мою долю в связи с балладами. Однажды в отеле Gilsey House в Нью-Йорке мне вручили визитную карточку джентльмена, и когда он вошел в мой номер, то заявил:

— Я сын того человека, которого вы прославили в одной из своих баллад как Джима Бладсо, механика, не отступившего от долга и заявившего, что он «прижмет ее нос к берегу, пока последний голодранец не сойдет на сушу».

Мистер Хэй добавил:

— Это дало мне возможность. Марк Твен критиковал балладу, говоря, что Джим Бладсо должен был быть лоцманом, а не механиком, по той причине, что механик, однажды запустив машины, не мог иметь нужды оставаться возле них. Ввиду этой критики я расспросил о ней своего гостя, пересказав ему слова Марка Твена. В ответ посетитель заверил меня, что настоящий Джим Бладсо действительно был механиком. Он пояснил, что поскольку у парохода на Миссисипи две машины, каждая из которых вращает независимое колесо, а течение реки невероятно быстрое, механику необходимо было оставаться на посту, управляя то одной, то другой машиной, порой давая задний ход на одной и передний на другой, если требовалось удерживать ее нос «прижатым к берегу, пока последний голодранец не сойдет на сушу».

Несколько анекдотов от Джона Хэя

В ответ на это я поведал мистеру Хэю, что видел на кладбище в Мемфисе надгробие, воздвигнутое в честь лоцмана и исписанное историей его героической гибели в точно таком же духе Джима Бладсо. К моменту, когда я прочел выбитую на нем надпись, «Джим Бладсо» еще не был написан, но предмет меня заинтересовал, и я навел справки об истинных фактах. История в том виде, в каком я ее услышал, звучала так: судно загорелось, и лоцман ткнул его носом в берег, не предоставлявший никаких удобств для закрепления канатами. Единственным способом высадить «голодранцев на сушу» было оставаться на посту и звонить в колокола машин для движения вперед и назад, дабы «удерживать нос прижатым к берегу». Но к тому времени пламя уже лизало заднюю часть рулевой рубки, и капитан отчаянно умолял лоцмана прыгнуть с передней части надстройки на палубу внизу. Герой отказался делать это до тех пор, пока безопасность пассажиров требовала его присутствия на посту. Он стоял там, невозмутимо куря сигару и хладнокровно названивая в колокола по мере надобности, пока наконец каждый человек на борту не был спасен. К тому моменту пламя полностью охватило рулевую рубку, и не осталось никакой возможности для спасения. Тогда, отпустив штурвал, лоцман скрестил руки и замер подобно статуе, пока пол под ним не провалился и он не погрузился в мучительную смерть в похожем на топку огне внизу.

Детали этой истории были поведаны мне капитаном Джоном Кэнноном с парохода «Роберт Э. Ли», и этот иссеченный ветрами старый мореход не стыдился слез, катившихся по его щекам, когда он рассказывал этот сказ.

Когда я закончил, мистер Хэй произнес:

— Это значит лишь то, что у нас есть два героя, которых следует почитать, а не один. Джим Бладсо был механиком.

Продолжая беседу о совпадениях, мистер Хэй сказал:

— Однажды я забрел в свою родную деревню и, идя по улице, нечаянно толкнул какого-то человека. Когда я стал извиняться, он повернулся ко мне и произнес:

— Я должен знать вас, а вы — меня, потому что вас зовут Джон Хэй, а меня — Джим Бладсо. Но я не тот малый, про которого вы написали те стихи. Он давным-давно мертв, а я, как видите, очень даже жив.

Затем мистер Хэй поведал мне о другой любопытной встрече, связанной с Пайк-каунтискими балладами.

— Помните, — сказал он, — что историю, рассказанную в «Малышке Бричес», я почерпнул из проповеди старого пастора? Так вот, когда я был в Калифорнии в компании президента Мак-Кинли, меня однажды навестил маститый старец, который оказался не кем иным, как тем самым проповедником, из уст которого я услышал первоначальную и авторитетную прозаическую версию той чудесной истории. Удивительно, как случаются такие совпадения.

Суть этой беседы с мистером Хэем легла в основу моей статьи в New York Herald за 27 апреля 1902 года. Корректурные гранки интервью были отправлены мистеру Хэю до публикации с моей просьбой внести в них те исправления, которые он сочтет нужным. Он вернул мне гранки без единой правки и с запиской: «У меня нет никаких предложений. Ваше изложение нашего разговора абсолютно точно. Я лишь жалею, что не сказал чего-то более достойного печати».

То была наша последняя встреча с Джоном Хэем. Это был конец знакомства, бывшего сердечным, хотя и не близким, и растянувшегося на тридцать лет. Когда я уходил, он остановил меня. Он взял экземпляр брошюры со своей великолепной данью памяти президента Мак-Кинли, написал на ней автограф и протянул мне, сказав с ноткой грусти, которая не была до конца меланхолией:

— Вы неравнодушны к моему литературному труду. Быть может, в грядущие годы вам захочется иметь из моих рук этот экземпляр моего последнего и, вероятно, предпоследнего опыта в этой сфере человеческих устремлений.

Событие подтвердило его предсказание. Вскоре после этого он заболел и в 1905 году скончался, оставив по себе нежную печаль у каждого, кто знал его лично, и у десятков тысяч тех, кто знал его лишь по его работам.

Личность мистера Хэя

Личный характер Джона Хэя был фундаментом, на котором строились все его успехи — будь то в журналистике, литературе или государственном строительстве. Он был абсолютно искренен, инстинктивно правдив, как ребёнок, и столь же мягок духом, сколь любая женщина. Те, кто знал его лично, никогда не испытывали затруднений в объяснении того, с какой легкостью в дипломатических делах он склонял людей к своей воле и убеждал их в своей правоте. Каждый, кто вступал с ним в контакт, под воздействием его мягкого здравомыслия неизбежно соглашался с ним. Вся его натура обладала необыкновенно располагающим свойством. Каким бы твердым он ни был в собственных убеждениях, отстаивание их никогда не принимало форму противостояния. По правде говоря, я думаю, что Джон Хэй за всю свою жизнь не сказал ни единой вещи, вызвавшей негодование — и вовсе не из-за каких-то колебаний с его стороны выразить свою мысль, а по причине прозрачной справедливости этой мысли и его мягко убедительной манеры ее высказывать. Его убеждения были тверды, и в его натуре имелось достаточно апостольского пыла, чтобы побуждать его отстаивать их в любых подходящих случаях; но он отстаивал их успокаивающе, убедительно, никогда не прибегая к высокомерным заявлениям или навязчивой ультимативности.

Не испытывая склонности с кем-либо ссориться по собственной воле, он всегда был готов покончить с чужими распрями, когда ему представлялась возможность для примирения.

Я помню случай такого рода, попавший в поле моего зрения. Во время долгого отсутствия мистера Уайтело Рида в стране мистер Хэй остался у руля Tribune. Я в ту пору не был связан ни с какой газетой, а «вел литературную лавочку» собственного покроя, как выражался мистер Хэй, — писал собственные книги, редактировал чужие, консультировал издательскую фирму и писал для различных газет и журналов. Время от времени, когда этого требовал какой-нибудь повод, я писал передовицу для Tribune, как делал это время от времени на протяжении доброго десятка лет до того.

Однажды мистер Хэй попросил меня заглянуть к нему по поводу некоторой работы, которую он хотел мне поручить. Разобравшись со всем остальным, он взял со стола только что вышедшую книгу Джефферсона Дэвиса «Взлет и падение правительства Конфедерации».

— Это предмет, — сказал мистер Хэй, — по которому вы можете писать как эксперт. Я хочу, чтобы вы, если можно, отрецензировали эту книгу для Tribune.

Я возразил, что моя оценка мистера Дэвиса отнюдь не лестная и что при беглом ознакомлении с его книгой, которое я уже успел совершить, я обнаружил несколько столь невероятных искажений фактов, что их невозможно обойти молчанием из милосердия. В качестве одного из таких искажений я привел пространный рассказ мистера Дэвиса — судя по всему, изъятый из более поздних изданий книги — об окончательной эвакуации Форт-Самтера и города Чарлстона, в котором он повествовал о каких-то театральных представлениях, никогда не происходивших, и о пламенных речах офицера, которого там не было и который не появлялся там за восемь месяцев до времени эвакуации.

«Поскольку на то пошло, — сказал мистер Хэй, — это не имеет никакого значения. Как рецензент вы будете знать, что сказать о подобных вещах. Мистер Дэвис выпустил книгу. Она открыта для критики со стороны любого способного и честного рецензента. Пишите о ней добросовестно и с таким добродушием, какое только сможете проявить. Это всё, чего я желаю».

Тогда я указал на другую сложность. Уже довольно долгое время существовала некоторая неприязнь между редактором Tribune и издателями книги мистера Дэвиса. Tribune не рецензировала и никак не упоминала книги, выпущенные этой фирмой. Однажды, когда меня попросили отрецензировать для газеты несколько книг, одна из них была снята именно по этой причине. Я намекнул мистеру Хэю, что, пожалуй, рецензия на книгу мистера Дэвиса, написанная человеком, которого так предупредили о ситуации, может стать неприятной бестактностью. Он ответил:

«У меня не было никаких указаний на этот счет. Мне ничего не известно об этой неприязни. Возможно, мы с вами сможем положить конец этой проблеме, просто проигнорировав ее. Пишите свою рецензию, а я ее опубликую».

Мистер Хэй и «Победители хлеба насущного»

Здесь я могу упомянуть еще об одной вещи, которая, пожалуй, представляет интерес. Когда появился анонимный роман «Победители хлеба насущного», он вызвал немало толков из-за той вольности, с которой автор изобразил видных персон под масками, слишком прозрачными, чтобы скрыть их истинные личности. Роман всеобще и уверенно приписывали мистеру Хэю, и некоторые критики отважились порицать его за определенные особенности произведения. Однажды вечером в Клубе авторов, в то время, когда об этом судачили все подряд и когда авторство мистера Хэя перестало вызывать хоть какие-то сомнения, мы с ним беседовали о других вещах, как вдруг он сказал мне:

«Полагаю, вы разделяете всеобщее мнение относительно авторства „Победителей хлеба насущного“. Позвольте мне сказать вам, что эту книгу написал не я, хотя признаю, что кое-что в ней как будто оправдывает народную молву».

Своеобразная формулировка, в которую он облек свое опровержение, оставила у меня сомнения относительно его точного смысла, и по сей день эти сомнения так и не рассеялись. Разумеется, я не мог подвергать его перекрестному допросу по этому поводу.

XLV

Я несколько отклонился от хронологии своих воспоминаний, но эта книга — не статистическая таблица, а потому не беда, если я заблужусь еще дальше в погоне за блуждающими воспоминаниями.

Упоминание о старом проповеднике мистера Хэя, напрочь лишенном чувства юмора, наводит меня на мысль о другом человеке того же толка, который загорелся страстным желанием написать — за вознаграждение — серию поучительных моральных эссе для Hearth and Home.

Когда член издательской фирмы попросил меня позволить ему сделать это, я ответил, что газета, пожалуй, не испытывает сейчас острой нужды в поучительных моральных эссе, но преподобный джентльмен может прислать одно в качестве образца. Он прислал. Оно начиналось так:

«Какой-то философ мудро заметил, что „каждая дурнушка обладает утешительной уверенностью в том, что станет хорошенькой старушкой, если проживет достаточно долго“. Несомненно, философ имел в виду, что молодая женщина, лишенная телесной красоты со всеми ее искушениями, непременно взрастит в себе те духовные качества, которые придают лицу красоту и нечто большее, чем красоту, в более зрелые годы».

И так этот милый, простодушный старый джентльмен продолжал в том же духе с колонку текста, совершенно не замечая шутки, которую он принял за глубокомысленную философию. У меня было огромное желание опубликовать его многознамыслительное сочинение в юмористической рубрике под названием «Кстати о воспоминаниях», но из уважения к его возрасту и сану я воздержался. Как это часто бывает в подобных делах, мое воздержание не вызвало у него никакой благодарности. В ответ на его настойчивые просьбы объяснить, почему я счел его эссе недостойным, мне хватило глупости указать и растолковать шутливый характер высказывания его «философа», после чего он написал моим издателям, настоятельно призывая их нанять нового редактора, поскольку «молодой человек, который у вас сейчас служит, явно обладает легкомысленным складом ума и видит лишь шутки в высказываниях величайшей важности и поучительного характера».

Поскольку издатели не потребовали от меня отставки, мне было легко простить моего недруга.

Разочарованный автор

Видя множество случаев, когда авторы отклоненных материалов и жертвы неблагоприятной критики изо всех сил советуют издателям сменить редакторов, я порой удивляюсь, почему редакторская братия не превращается постоянно в некое подобие литературных кочевников в поисках работы. Помню один случай, когда выдающийся критик, рецензируя довольно претенциозную книгу, указал на тот факт, что автор спутал редкого старого Бен Джонсона с доктором Сэмюэлем Джонсоном так, что это могло ввести в заблуждение небрежных или недостаточно осведомленных читателей; после чего не только сам автор, но и все его друзья стали рассылать письма с требованием увольнения рецензента, столь обделенного сочувственным пониманием искренних литературных усилий. Когда я рассказал об этом мистеру Джорджу Рипли, он ответил:

«О, это обычное дело. Я херу коллекцию писем, присланных мистеру Грили с требованиями моего увольнения. подумываю завещать ее Библиотеке Астора в качестве исторического материала, отражающего литературные нравы нашей эпохи».

В одном подобном случае, выпавшем на мою долю, был довольно драматический финал. Я работал литературным консультантом у издателей Harper & Brothers, когда ко мне на суд поступила рукопись романа, в которой я обнаружил больше мужественности и живого человеческого интереса, чем в большинстве других романов, а также хорошо построенный сюжет, приятный литературный стиль и несколько необычайно хорошо задуманных и обрисованных персонажей. Произведение было настолько хорошим, что я с самым искренним сожалением осознал, что вынужден его отвергнуть. Сделать это пришлось потому, что оно включало в себя в качестве неотъемлемой части своей структуры суровый и даже едкий выпад против труда и методов мистера Муди и всех прочих «иррегулярных войск» в армии религии, не щадя даже «эвгенических» и «возрожденческих» методов методистов и баптистов. У издательства Harper существовало строгое правило не публиковать книги подобного рода, и я вполне мог бы ограничиться простым заключением о том, что роман содержит вещи, делающие его непригодным для каталога Harper. Но книга так меня заинтересовала и поразила своим высоким качеством как художественного произведения, что вместо краткой рекомендации об отказе я направил подробный критический анализ с довольно полным синопсисом сюжета. Этот «отзыв» занял множество страниц рукописи — больше, чем я когда-либо прежде писал в подобном ключе о любой присланной мне книге.

С неделю спустя я случайно заглянул в издательство Harper, как имел обыкновение делать время от времени. Увидев меня, мистер Джозеф В. Харпер-младший — мы звали его «Бруклинский Джо» — поманил меня к себе и с натужной показной серьезностью, которую совершенно портил озорной огонек в глазах, сказал:

«К моему величайшему сожалению, мне нужно довести до вашего сведения одно дело. Прочтите это».

С этими словами он протянул мне письмо от автора романа, священника епископальной церкви, пользующегося определенной известностью.

Автор пояснял, что отказ в публикации ни в коей мере не ущемил его тщеславия — таково, мол, неизбежное следствие для неизвестного автора (утешительный бальзам, которым всегда успокаивает себя неудачливое писательство), однако он считает своим долгом как священник, моралист и добропорядочный гражданин сообщить издательству, что их рецензент обкрадывает их на сумму своего жалованья. У него имеются неопровержимые доказательства, заявлял он, что рецензент перед отказом не прочел ни единой страницы или строчки из его рукописи.

«Вот как, — произнес Джо Харпер, когда я закончил читать письмо. — Уж от кого-кого, а от вас я такого не ожидал».

«Что вы ответили ему в письме?» — спросил я.

Шедевр Джо Харпера

«Сейчас покажу», — сказал он, беря в руки свою книгу исходящих писем. «Я приложил копию вашего невыносимо длинного отзыва и написал вот это». Затем он дал мне прочесть письмо. В нем он благодарил джентльмена за то, что тот обратил внимание издательства на оплошность рецензента, однако советовал прежде, чем прибегать к крайним мерам в подобном деле, удостовериться в абсолютной точности фактов. С этой целью, писал он, он прилагает точную копию «отзыва», на основании которого роман был отвергнут, и просит автора прочесть его и сообщить, по-прежнему ли тот уверен, будто рецензент осудил произведение, даже не ознакомившись с ним.

Все письмо было выдержано в тоне покорного принятия суждения отвергнутого автора. В целом оно показалось мне едва ли не самым сокрушительным образцом сарказма из всех, что я когда-либо читал, и, несмотря на всю несправедливость, которую тот пытался мне причинить, мне искренне жаль было адресата. Полагаю, мистер Харпер чувствовал то же самое, однако все, что он произнес, кладя книгу писем на стол, было:

«Надеюсь, он пишет свою проповедь в начале недели, ибо это мое письмо должно было дойти до него примерно к пятничному утру и могло вызвать больший или меньший переполох в его мыслях».

Несколько дней спустя пришел ответ. Автор сообщал, что изучение «отзыва» не оставляло никаких сомнений в том, что произведение было прочитано от корки до корки с большим вниманием, хотя, садясь за свое первое письмо, он был уверен в обратном. Он пояснял, что перед отправкой рукописи завязал вокруг нее внутри обложки особый шнурок, и когда она вернулась к нему с тем же завязанным шнурком, он посчитал несомненным, что пакет даже не открывали. Разумеется, он сожалел о совершенной ошибке, однако был абсолютно искренен и т. д., и т. п.

Мистер Харпер позволил себе ответить и на это. Если бы мне не разрешили прочесть тот ответ, я бы ни за что не поверил, что столь едкие слова мог произнести человек столь благодушно-веселого нрава, каким, по моим представлениям, обладал мистер Харпер. Ответ этот производил тем большее впечатление, что от начала и до конца в нем не было ни тени возбуждения, ни намека на злость, ни единого слова или выражения, которые можно было бы счесть грубыми или несдержанными.

За жалобой, поданной автором-священником, крылось ошибочное предположение, знакомое каждому издателю и редактору, а именно: предположение, будто издатель или редактор, которому присылают несовершенные рукописи, несет некую моральную обязанность прочесть их или велеть прочесть. Разумеется, никакой подобной обязанности не существует. Когда издатель или редактор убеждается в том, что не желает приобретать рукопись, совершенно не важно, каким путем он пришел к такому выводу. Тема книги или статьи может оказаться для него неприемлемой; манера автора, проявившаяся на первых страницах рукописи, может оправдать отказ без дальнейшего чтения. Любая из дюжины причин может стать решающей без необходимости изучать рукопись целиком или даже частично. Однажды я посоветовал отклонить книгу, не читая ее, на том основании, что написавшая ее женщина пользовалась швейной иглой и молоком вместо пера и чернил, так что было бы величайшим безнравственным поступком отдавать ее рукопись в руки типографских рабочих, чей заработок зависел от количества знаков, набранных ими за день.

Рукописи и их авторы

Однако среди авторов-любителей, рассылающих свои невостребованные рукописи, царит твердое убеждение, будто редакторы и издатели, которым они адресуют свои литературные творения, морально обязаны не просто изучить их, а внимательно прочесть от начала до конца. Порой они прибегают к хитроумным ухищрениям, чтобы уличить подлых редакторов в пренебрежении этой обязанностью. Они слегка склеивают уголки двух листов; или загибают нижний угол листа тут и там как бы случайно, но так аккуратно, чтобы скрыть из виду слово или два; или кладут лист вверх тормашками, словом, расставляют ловушку, которая заставляет редактора улыбнуться, если он пребывает в хорошем расположении духа, или побуждает его отвергнуть труд из-за обиды на дерзость, если в тот день его не порадовал завтрак.

Однажды я рассказывал об этих вещах мистеру Джорджу П. Патнэму, другу Ирвинга и самому отзывчивому к литературе из всех живших тогда издателей, как вдруг он спросил меня:

«Знаете ли вы какова минимальная стоимость утерянной рукописи?»

Я признался в неведении, на что он ответил:

«Пятьсот долларов». Вскоре в ответ на вопрос он пояснил:

«В былые времена Putnam's Monthly время от времени терялась какая-нибудь из бесчисленных присылаемых рукописей. Не припомню случая, чтобы автор оценил потерянное творение менее чем в пятьсот долларов, какими бы ни были его тема, объем или даже никчемность. Однажды, когда я отказался платить запрошенную автором цену, он подал в суд и горячо доказывал, что его рукопись стоит куда больше требуемых пятисот долларов. Он даже написал мне, будто у него есть конкретное предложение о покупке за большую сумму. К его досаде, кто-то в конторе около того времени отыскал рукопись, и мы вернули ее автору. Он прислал ее обратно с просьбой принять. Я отказался. Тогда он предложил ее за двести пятьдесят, потом за двести и наконец за семьдесят пяти долларов. Я написал ему, что он может не утруждать себя дальнейшим снижением цены, поскольку редакторы не желают принимать материал ни за какую цену. Я часто удивлялся, почему он не продал ее тому человеку, который, по его утверждению, предлагал за нее больше пятисот долларов; однако он этого так и не сделал, ибо вещь до сих пор не опубликована, а ведь прошло уже много лет».

XLVI

Именно во время работы в Hearth and Home я впервые встретил двух людей, которые сильно меня заинтересовали. Один из них был новейшей знаменитостью в американской литературе, другой же был достаточно стар, чтобы Эдгар Аллан По успел пропесочить его в своей серии статей под названием «Литераторы».

Первым был Хоакин Миллер, вторым — Томас Данн Инглиш.

Хоакин Миллер

Хоакин Миллер недавно вернулся в лучах славы после покорения лондонского света и британского литературного признания. Он принес мне рекомендательное письмо от мистера Ричарда Уотсона Гилдера из Century или Scribner's Monthly, как, кажется, еще назывался тогда этот журнал. На нем была широкополая шляпа весьма живописного фасона. Его брюки — лондонского пошива и явно дорогие — были заправлены в самые роскошные высокие сапоги, какие я только видел в жизни, и в целом его облик представлял собой занятный гибрид или сплав «неотесанного дитяти природы», только что из прерий, и сшитого на заказ щеголя. Точнее говоря, он казался тщательно одетым сценическим воплощением дикого западного жителя, коим он и представлялся на словах. Не знаю, было ли все это — или хоть что-то в этом — аффектацией в уничижительном смысле термина. Я воспринимал это не более чем как ловкий рекламный ход. Он был подлинным поэтом — да и кто усомнится в этом, читая его? Он обладал проницательностью и тонким пониманием слабостей и сильных сторон человеческой природы. Он хотел быть услышанным и знал самый короткий, простой и верный путь к этому. Вместо того чтобы издавать свои стихи и перекладывать на издателя заботу привлекать к ним внимание медленными темпами газетной рекламы, он отправился в Лондон и сам стал собственной рекламой, приняв живописную позу, которая не была сплошным позерством, хотя выглядела насквозь живописно, и доверившись самим стихам, на которые он таким образом обратил внимание, чтобы те снискали благосклонность.

Утверждая, что принятие им роли неотесанного дитяти природы не было полностью игрой, я имею в виду, что хотя его детские годы прошли в школах Индианы, и он некоторое время учился там в колледже, большую часть юности он все же провел в диких местах и среди обитателей фронтира. Пусть он не был «неотесанным» в буквальном смысле, однако школам он был обязан очень малому, а систематическому изучению литературы — почти ничем. Его творчество отличалось неизменно неподдельными, лишенными напускной фиктивности шероховатостями, в то время как подлинность поэтического чувства и поэтического видения, вдохновлявших его, несомненно, являлась спонтанным плодом его собственной души и ума.

В моей редакторской берлоге он уселся прямо на мой письменный стол, хотя рядом стояло удобное кресло. Было ли это элементом театральной игры? Не думаю, по той причине, что Томас Бейли Олдрич, человек наименее аффектированный, почти всегда оседлал задом наперед стул, опираясь руками о его спинку, когда навещал меня в кабинете — что он иногда делал, чтобы полчаса спокойно покурить трубку и позабавить меня своим удивительным умением «все ставить с ног на голову», перед тем как «отправиться страдать и творить добро по приглашению», как он однажды выразился по поводу какого-то приема.

Лондон принял позу Хоакина Миллера без всяких оговорок. Даже лондонские юмористические журналы, высмеивая ее, казалось, ни на секунду не сомневались в ее искренности. Но по эту сторону океана до нас стали доходить слухи, что этот сын прерий и гор, этот отшельник, безграничную тишину обитания которого он сам передал в строках:

«Столь одинокий край, что дивишься невольно:

Вспомнит ли Бог о тебе, если замертво рухнешь?»

был в конце концов человеком цивилизованным и знакомым с местами, столь далекими от пустынных, что коронер непременно вовремя узнал бы о смерти, случись она без вмешательства врача.

Поскольку он с самого начала обращался ко мне по имени и всячески выказывал склонность полностью отбросить условности, я рискнул расспросить его об одном из этих слухов, который интересовал меня больше всего.

«Я слышал, мистер Миллер, — сказал я, — что вы мой земляк и родом из Индианы, как и я. Правда ли это?»

Он некоторое время посидел в задумчивости, а затем произнес:

«Джордж, я наговорил столько лжи о своем рождении и прочем, что в ней могут обнаружиться неувязки. Думаю, мне лучше не приумножать эти неувязки».

Я не стал настаивать на ответах. Вместо этого я попросил его дать мне стихотворение для Hearth and Home.

Взгляды Хоакина Миллера на одежду

«Не могу, — ответил он, — у меня на всей земле нет ни единой строчки непроданной рукописи, а сейчас я посвящаю себя конным прогулкам в Центральном парке. У меня седло за семьсот долларов, и я обязан им пользоваться; а вы, как старый кавалерист, знаете, до чего же уныло шагать вокруг Центрального парка на лошади, приученной уважать полицейского — если не бояться его — в вопросах скоростного режима, правильной стороны дорожки и всякой прочей чепухи. Но это седло и эти сапоги должны использоваться по назначению, так что мне придется продолжать ездить в парке, пока они не обветшают, и я не способен мыслить в рифму, пока не уеду куда-нибудь, где деревья не стоят рядами, словно часовые перед палатками, и где люди не одеваются на один лад. Знаете ли, это величайшая глупость, какую когда-либо порождал этот идиотский мир! Для британских солдат это еще куда ни шло, поскольку офицеры должны как-то отличать в толпе солдата от штатского; кроме того, кадровые солдаты — вообще не люди. Они всего лишь кегли, которые один человек расставляет по порядку, а другой сбивает шаром.

«Но какой смысл людям так одеваться? Мы с вами высоки и стройны, но у нас разные комплекции. Мы — свободные американские граждане. С какой стати любой пригласивший нас обоих на обед ожидает, что мы наденем одинаковые наряды? И мало того, почему они ждут от нас облачения ровно в те же одежды, что непременно напялит толстопузый банкир, наш сотрапезник? Это все чушь, говорю вам. Идея, рожденная безыскусным гением безумного общества, чьи члены боятся любого намека на оригинальность или индивидуальность точно так же, как женщина боится появления мыши в своей спальне».

Я возразил, что не согласен с ним.

«Общественное правило на этот счет кажется мне на редкость разумным и удобным, — сказал я. — Когда мужчину куда-то приглашают, он точно знает, что надеть. Если это дневное мероприятие, ему достаточно облачиться в сюртук с брюками более светлого тона; если же вечернее — фрак, черные брюки, жилет с низким вырезом и белый галстук экипируют его столь же безупречно, сколь это сделали бы и дюжина портных. В любом случае ему не нужно ломать голову над костюмом, чтобы быть уверенным: его облачение окажется не только правильным, но и в точности таким же, как у всех остальных, так что никто из присутствующих вовсе не обратит на него внимания. Это колоссальная экономия умственной энергии и денег, и, что еще важнее, это дарует мужчинам свободу. Подавляющему большинству из нас было бы не по карману ходить на любые приемы, сколь бы интересными они ни были, если бы приходилось наряжаться для них индивидуально и наперегонки, как это делают женщины».

«О, разумеется, — ответил он, — в этом есть свои плюсы, но до чего же это удручающе монотонно — как говорят дети, „все на одно лицо“».

«Под коим вы подразумеваете, что это лишает человека всякого повода выделяться своим нарядом — а именно этого большинство из нас при любых обстоятельствах делать и не хочет. К тому же вовсе не обязательно подчиняться этому обычаю, если он вам претит».

«Это верно, — ответил он, — во всяком случае, я не подчиняюсь».

Разумеется, в этом вопросе он доходил до крайностей. Даже десять лет спустя он заявлялся в Клуб авторов в брюках, заправленных в сапоги, но во время нашей первой встречи правило «вечернего костюма» отнюдь не было незыблемым. Для мужчин по-прежнему оставалось вопросом личного выбора, надевать ли его на вечерние мероприятия, а ношение фрака в другое время суток все еще не вызывало насмешек. Почти на каждом банкете, обеде или ином вечернем рауте тех времен неизменно присутствовало немало людей в сюртуках, и я помню, что на памятном завтраке в Бостоне по случаю семидесятилетия доктора Оливера Уэнделла Холмса в 1879 году нашлось несколько гостей в вечерних туалетах, хотя мы сели за стол в час дня и разошлись до захода солнца. Я наблюдал то же самое на двух завтраках в честь мистера Эдмунда Госса в Нью-Йорке в начале восьмидесятых. Лишь ближе к середине этого десятилетия покойный Уильям Генри Хёрлбат авторитетно постановил, что «джентльмен ни в коем случае не должен появляться без вечернего костюма после шести часов вечера и никогда, никогда не должен надевать его до этого часа, даже на свадьбу — даже на собственную свадьбу».

Реформа одежды а-ля Стедман

Я помню один случай, порожденный этим некогда животрепещущим вопросом, который, пожалуй, стоит вспомнить. Когда в 1882 году был основан Клуб авторов, нашей главной заботой было сделать его и сохранить неформальным, братским объединением литераторов, исключив из его правил и практик все, что могло бы налагать ограничения на свободу общения. Мы стремились к лучшей разновидности богемности — богемности свободы, а не вседозволенности; богемности, которая пренебрегает бессмысленными формальностями, но уважает приличия и любезность светского общения.

Эдмунд Кларенс Стедман был страстным приверженцем этой политики. Он, по его признанию в те дни, был охвачен великим страхом, как бы клуб не пошел по стопам прочих организаций, с которыми он был связан; как бы он не утратил свой характер сообщества авторов, сочувствующих работе и устремлениям друг друга, и не превратился в простое модное агентство, устраивающее банкеты и приемы, на которых члены общества вечно щеголяют напоказ. Чтобы предотвратить такое вырождение, он предложил, в частности, чтобы члены клуба всегда обращались друг к другу по именам, как школьники. Это оказалось невыполнимым в клубе, среди членов которого числились доктор Дрислер, доктор Юманс, президент Ноа Портер, епископ Херст, Парк Годвин, Джеймс Расселл Лоуэлл и прочие столь же уважаемые персоны, а также множество молодых людей, для которых знакомство с ними начиналось прямо в клубе. Зато другое предложение Стедмана встретило всеобщее одобрение. Он предложил предать анафеме вечерние костюмы на наших собраниях. В шутливой форме он высказался так: если какой-нибудь член клуба явится на заседание в этом традиционном облачении, его следует заставить встать перед всем собством, объясниться и принести извинения.

Мы со смехом приняли это правило, и первым человеком, павшим его жертвой, оказался сам Стедман. Около десяти часов вечера он вошел в клуб в полном парадном костюме. Его немедленно предали остракизму, и, стоя посреди того, что он назвал «шумной толпой», он пустился в объяснения. Он прибыл, по его словам, прямо с филистерского обеда, на котором ношение такого наряда было столь же неизбежно необходимо, как причесанные волосы, начищенные сапоги или вымытые руки; его дом находился далеко, и ему пришлось выбирать между визитом в клуб во фраке и отказом от него вообще. Из двух бед он выбрал первую как путь усеянный розами — путь, которому он всегда следовал, а не тернистый и бурный, когда ему предоставлялась свобода выбора. Затем в знак «плодов, достойных покаяния» он извлек из кармана черный галстук и в присутствии клуба сменил на него белый, в котором щеголял до того. В те времена с вечерним костюмом не разрешалось носить ничего, кроме белого галстука, так что заменой на черный он вывел себя из категории осужденных и вновь стал товарищем по общему веселью за пуншем и трубками.

XLVII

Зарождение газетной иллюстрации

В начале семидесятых произошло то неизбежное, что во всяком случае начало происходить с газетными иллюстрациями. Чрезмерная стоимость иллюстрирования периодики с помощью ксилографии и время, требуемое для столь долгой работы, наряду с растущей тягой публики к картинкам заставили множество сообразительных людей трудиться над изобретением какого-нибудь более дешевого и быстрого способа воспроизведения рисунков и фотографий. Я и сам изобрел весьма грубый и несовершенный процесс такого рода, который, как мне казалось, поддавался успешной доработке. Я нанял некоего журналиста с беспорядочными привычками и большими претензиями, обладавшего неплохими способностями к рисованию, чтобы он присоединился ко мне в деле разработки и эксплуатации метода: он должен был поставлять нужные мне рисунки различного рода, а я — экспериментировать с репродукцией. Разумеется, мне пришлось объяснять ему устройство моего процесса, а он, будучи ушлым молодым человеком, чьи моральные устои выглядели куда менее привлекательно, чем его неизменно безупречный костюм, усвоил мой секрет и продал его за бесценок человеку, который быстро запатентовал технологию и, внеся несколько изменений, додуматься до которых у меня не хватило смекалки, внедрил ее в обиход как собственное изобретение.

Я высказал несколько неприятных слов в адрес моего нечестного компаньона, чья манера их выслушивать убедила меня в том, что он привык слышать в свой адрес подобные характеристики. Затем я посмеялся над собой, отправился домой, почитал про Моисея и зеленые очки в «Вексельском священнике» и таким образом успокоил душу.

Но мой метод оставался крайне неудовлетворительным даже после того, как изобретатель, купивший его у моего негодного соратника, улучшил его до предела своих возможностей, а над той же проблемой трудились куда более способные головы. К 1874 году один из них добился столь заметного успеха, что предприимчивая фирма, владевшая его патентами, решила основать в Нью-Йорке ежедневную иллюстрированную газету Graphic.

Крах этого предприятия предрекали с самого начала, и в итоге оно потерпело крах, но совсем по другим причинам, нежели те, что называли прорицатели. Graphic прогорела главным образом потому, что у нее никогда не было редактора или управляющего, знающего, как делать газету. Дополнительной причиной неудачи стала неспособность войти в то грандиозное новостное объединение — Associated Press, агенты которого, местные и заграничные, охватывали всю страну и весь мир с такой скрупулезностью, с какой не могла надеяться соперничать ни одна отдельная газета.

Однако пока создатели предприятия Graphic были полны первоначальных надежд, они выкупили доброе имя и подписную базу Hearth and Home, чтобы сделать из этого периодического издания еженежное приложение к своей ежедневной иллюстрированной газете.

Это оставило меня «без работы», но сделало совершенно счастливым. Я очень устал. За время моей тяжелой службы в Hearth and Home у меня был всего один отпуск длиной в неделю. Из-за ухудшения здоровья дорогого мне человека я перебрался в старый голландский фермерский дом в Нью-Джерси. Я стал постоянным автором всех ведущих журналов той поры и автором успешных книг. Поэтому я с радостью освободился от сизифова труда в редакции. Я решил навсегда покончить с газетной работой во всех ее проявлениях и посвятить грядущие годы исключительно литературе. Я уединился в своей библиотеке, окна которой затеняли благоухающие кусты сирени и вьющиеся розы, а за ними раскинулся фруктовый сад, окружавший старый дом. Мне казалось, что остаток дней своих — эта фраза ласкала слух уставшего от трудов человека тридцати с небольшим лет — я проведу за спокойным литературным трудом, не тревожимый назойливыми заботами любого рода. Разумеется, я собирался писать передовицы для тех крупных столичных ежедневных изданий, для которых время от времени выполнял подобную работу, когда позволяли порыв и случай, но дал себе зарок никогда больше не браться за какую-либо редакционную ответственность.

Роль случайности в литературной жизни

В качестве иллюстрации той роли, которую случайность или непредвиденное обстоятельство играют в определении карьеры работающего литератора, могу рассказать историю о том, как я в ту пору стал вдобавок ко всему автором детской беллетристики. В то время я писал для Atlantic, Galaxy, Appleton's Journal и других журналов, и времени было в обрез, когда до меня дошло письмо с вопросом, на каких условиях я соглашусь предоставить приключенческую повесть с продолжением для журнала, ориентированного на мальчиков и девочек. Почему редактор вспомнил обо мне в этом контексте, вообразить не могу. Я никогда не писал детских рассказов — ни длинных, ни коротких. Я никогда не сочинял приключенческих историй вообще. Об этом я и сообщил в ответном письме, отклоняя предложение. Вскоре пришло второе письмо с настойчивой просьбой передумать и все же назвать условия, на которых я возьмусь за работу. Полагая, что это открывает легкий и надежный путь к отступлению, я решил запросить такие условия, которые, как я был уверен, мой корреспондент-редактор сочтет совершенно неприемлемыми. Я написал ему, что напишу повесть, если он выплатит мне за одни лишь права на публикацию с продолжением ту же цену за тысячу слов, что платили ведущие журналы, при этом я оставлял за собой право книжного издания и получал безвозмездно клише любых иллюстраций, которые журнал изготовит для сопровождения моего текста.

Покончив таким образом «с этим делом», как мне казалось, я выбросил вопрос из головы как решенный раз и навсегда. Спустя двадцать четыре часа от редактора пришла телеграмма:

«Условия приняты. Пишите повесть. Контракты высылаем почтой для подписания».

Эти десять телеграфных слов круто изменили мою карьеру в важнейшем отношении. К тому же они меня ужаснули. Они возложили на меня обязательства по контракту, о заключении которого я и не помышлял. Они вменили мне в обязанность заняться литературным трудом такого рода, о пробах пера в коем я даже не мечтал и для которого чувствовал себя совершенно непригодным. Мало того что я никогда не писал детских историй и даже не думал об этом; я совершенно не знал подобной литературы; я «не владел этим фокусом», как выражается бедняга в «Гамлете», когда его уговаривают сыграть на свирели. Тем не менее мне предстояло сделать это, причем немедленно, поскольку в переписке назывался срок сдачи первой части рукописи всего через три недели.

Спасения не было. Пришлось браться за повесть. Но о чем в ней писать? Где разворачиваться действию? Каким должен быть сюжет и кто — персонажи? У меня не было даже смутного намека на идею, и на протяжении следующих двадцати четырех бессонных часов все мои попытки вызвать ее из бездны или еще откуда-либо не принесли никаких результатов.

Моя первая детская книга

Пока я рылся в опустевшей от подсказок голове, мои сынишки забрались ко мне на коленки и стали упрашивать рассказать им «историю про индейцев». Я имел обыкновение развлекать их незрелые умы чрезвычайно незрелыми выдумками, сочиняемыми на ходу, баснями без сюжета, без какого-либо узнаваемого начала и конца. Порой эти «истории» были полностью воображаемыми, порой я черпал темы из собственного мальчишеского опыта. На сей раз настойчивое требование моих маленьких повелителей рассказать «историю про индейцев» навело меня на мысль о Крикской войне в Алабаме и Миссисипи. Так вышло, что за несколько лет до этого рассказывания историй я провел добрых несколько недель среди чероки, маскоги и чокто на Индейской территории, охотясь с ними днем и засыпая у костра по ночам. Благодаря этому я заинтересовался их драматичной историей, а по возвращении в цивилизацию перечитал всю литературу, какую только смог отыскать по поводу войны, в которой была сокрушена власть этих племен в наших южных штатах, а сами они были схвачены, образно говоря, за шкирку и выброшены из столь многообещающе продвигавшейся цивилизации, которую они отчасти заимствовали, но по большей части выстроили сами, и заброшены обратно в полудикую жизнь, от которой безуспешно пытались спастись.

Пока я рассказывал малышам нужную им историю, мне пришло в голову, что вот он — готовый сюжет и вдохновение для большой повести, написать которую я обязался. За неделю-две «Большой брат» был написан, а рукопись — сдана.

Ее журнальная публикация так и не завершилась. Когда была напечатана примерно половина глав, новый и амбициозный детский журнал St. Nicholas выкупил и закрыл издававшее ее периодическое издание. Издательство Putnams выпустило мою повесть отдельной книгой, и ее успех подтолкнул их к просьбе написать новые книги для детей; поскольку тема Крикской войны была далеко не исчерпана, я почерпнул из нее материал для «Капитана Сэма» и «Сигнальщиков», создав таким образом трилогию, охватывающую весь период от резни в форте Мимс до битвы за Нью-Орлеан.