«Tюремные мемуары анархиста»

Постепенно груз дел отражается на переписке моей подруги. Наша дискуссия затихает и вскоре прекращается вовсе. Внешний мир, временно ставший ближе, снова отступает, и насущные потребности поглощают меня в жизни тюрьмы.

II

Дух надежды витает в тюремном корпусе. Новый закон о сокращении сроков ощутимо приближает свободу. В мастерских и во дворе заключенные возбужденно обсуждают увеличение зачетных дней, а арестанты снуют с бумагой и карандашом, разыскивая грамотного товарища, чтобы «высчитать» время своего освобождения. Даже одиночники, стоящие на грани отчаяния, и долгосрочники, перед которыми простираются мрачные годы, преисполнены нового мужества и надежды.

Тон разговоров меняется. С назначением нового начальника тюрьмы постоянное ворчание по поводу еды прекратилось. Проявляется приятное удивление от долгожданных перемен в «пайке». Меня удивляет толерантное молчание по поводу разочаровывающего рождественского обеда. Мужчины с нетерпением обрывают случайных «критиканов». Начальник тюрьмы еще «зелен», рассуждают они; он не знал, что по праздникам нам положен изюмный хлеб; он исправится, «только дайте ему шансик». Улучшение ежедневных обедов всячески превозносится, и заключенные замирают в изумленном ожидании невероятной вести: «Устрицы на новогодний обед!» С удовлетворением мы слышим выражение майором отвращения к грязному состоянию тюрьмы, его осуждение камер-корзин и карцеров как варварских и обещание радикальных реформ. В подтверждение своего режима он выпустил из одиночника тех заключенных, которых начальник тюрьмы Райт наказал за выступление в качестве свидетелей по делу защиты Мерфи и Монга. Жаждущие крупной награды Хопкинс и его стукачи обвинили этих двоих в таинственном убийстве, совершенном в Элк-Сити несколько лет назад. Уголовный процесс, повлекший за собой самоубийство офицера [50], которого начальник тюрьмы заставил дать показания против подсудимых, завершился оправданием заключенных, после чего капитан Райт приказал наказать заключенных-свидетелей защиты.

Новый начальник тюрьмы, сам врач, вводит правила гигиены, отменяет «натирание пемзой» [51] полов тюремного корпуса из-за вредного воздействия пыли и решает отделить больных туберкулезом и сифилисом заключенных от относительно здоровых. При осмотре у 40 процентов контингента обнаруживаются различные стадии туберкулеза, а у 20 процентов — помешательство. Смертность от чахотки колеблется от 25 до 60 процентов. На легких работах в блоке и во дворе майор находит занятие для болезненных заключенных; специальные бригады выделены на поддержание чистоты в тюрьме, остальные работают в мастерских. За исключением ряда опасно умалишенных, которых отправят в лечебницу, работой обеспечен каждый заключенный заведения, и извечная проблема безделья из-за закона против труда заключенных тем самым решена.

Смена рациона, улучшение гигиены и отмена карцеров приводят к заметному улучшению тюремной жизни. Мрак тюремного корпуса заметно рассеивается, и вскоре заключенных во время музыкального часа с шести до семи вечера радуют звуки веселого регтайма в исполнении новообразованного тюремного оркестра.

III

На блоке меня встречают новые лица. Но многие старые друзья отсутствуют. Билли Райан умер от чахотки; «Френчи» и Бен сошли с ума; Малыш Мэт, забастовщик из Дюкена, покончил жизнь самоубийством. С грустной памятью я думаю о них, ставших близкими и дорогими за годы совместных страданий. Некоторые из старожилов выжили, но сломленные духом и здоровьем. «Молящийся» Энди все еще в блоке, его рассудок затуманен, губы постоянно шепчутся в молитве. «Я невиновен, — повторяет старик, — Бог он знает». В прошлом месяце совет снова отказался помиловать пожизненника, и теперь он лишен надежды. «У меня больше нет денег. Мои дети копили да копили и приносили мне для помилования, а теперь денег больше нет». Алек Киллен также получил отказ от совета на той же сессии. Он самый старый заключенный в тюрьме по выслуге лет и самый популярный пожизненник. Его невиновность в убийстве — одна из легенд Риверсайда. В лодке, которую он сдал в аренду компании отдыхающих, была найдено мертвой женщину. Никаких зацепок обнаружить не удалось, и Алека приговорили к пожизненному заключению, поскольку его нельзя было заставить выдать имена людей, нанявших его лодку. Он останавливается, чтобы рассказать мне печальную новость: власти воспротивились его помилованию, требуя, чтобы он предоставил нужные им сведения. Он выглядит иссохшим от заключения, его глаза полны немой груди, для которой нет слов. Его лицо глубоко изрезано, черты суровы, почти неподвижны. За долгие годы нашей дружбы я никогда не видел, чтобы Алек смеялся. Пару раз он улыбнулся, и все его существо словно излучало редкую мягкость. Он говорит отрывисто, с заметным усилием.

«Да, Алек, — говорит он, — это правда. Мне отказали».

«Но ведь Макка помиловали, — горячусь я. — Он признался в хладнокровном убийстве, а отсидел всего четыре года».

«Удача», — замечает он.

«Как — удача?»

«Отец Мака случайно наткнулся на нефть на своей ферме».

«Ну и что с того?»

«Триста баррелей в день. Богач. Достал сынку помилование».

«Но на каком основании они отклонили твое прошение? Они же знают, что ты невиновен».

«Окружной прокурор приходил ко мне. „Ты невиновен, мы знаем. Скажи нам, кто совершил убийство“. Мне нечего было сказать. Помилование отклонено».

«Есть ли надежда в будущем, Алек?»

«Когда нынешняя администрация перемрет вся, пожалуй».

Он медленно проходит мимо при приближении охранника. Он идет слабо, спотыкаясь.

«Старина Сэмми» снова здесь, его хромота стала тяжелее, плечи согнулись ниже. «Я снова здесь, друг Алек», — виновато улыбается он. — «Что я мог поделать? Старуха умерла, а парни мои куда-то уехали. Ферму, где я родился, продали», — его голос дрожит от волнения. — «Я не смог найти парней, и никто не хотел меня принимать, и работу никто не давал. „Иди в богадельню“, — говорили они мне. Я не мог, Алек. Я работал всю жизнь; мне не нужна милостыня. Я разыграл комедию», — улыбается он сквозь слезы. — «Взломал магазин, и вот я здесь».

С удивлением я узнаю «Крепыша» Монка среди перворазрядников. Годами его держали в полосатой робе и постоянно наказывали за плохую работу в чулочном отделении. Его называли самым ленивым заключенным в тюрьме: ни разу за пять лет он не выполнил норму. Но новый начальник тюрьмы перевел его в строительный цех, где Монк трудился по своей специальности кузнеца. «Я ненавидел это проклятое вязание носков, — рассказывает он мне. — Теперь я все делаю как надо, и майор говорит, что я лучший работник в цехе. Не поверишь ведь, да? Майор пообещал мне червонец за ту вычурную кованую работу, что я сделал для тех электрических столбов во дворе. Говорит, это художественно, понимаешь? То-то и оно; это работа по мне. Я и время терять не стану. Начальник говорит, Старый Сэнди был дураком, раз заставлял меня вязать носки моими большими лапами. Майор — что надо, парень что надо».

С приступом радости я встречаю «Улыбчивого» Ала, моего чернокожего друга из тюрьмы. Добродушный парень выглядит старым и немощным. Его доброта принесла ему много хлопот; его неоднократно наказывали за то, что он брал на себя чужие ошибки, и теперь инспекторы сообщили ему, что он лишится большей части зачетных дней. Он осунулся от переживаний из-за неопределенности с освобождением. Каждое утро наполнено ожиданием. «Может, сегодня выйду, Алек», — с надеждой улыбается он, когда я останавливаюсь у его камеры. Но недели идут. Неизвестность терзает молодого негра, и он заметно сдает день ото дня.

Знакомый голос приветствует меня. «Здорово, Берк, разве ты не рад видеть старого приятеля?» Большой Дэйв озаряет меня жизнерадостной улыбкой.

«Нет, Дейви. Я надеялся, ты не вернешься».

Его лицо становится очень серьезным. «Да, я поклялся, что удавлюсь, чем вернусь. Не дали шанса. Видишь ли, — объясняет он, и в его голосе слышится горечь, — я пошел на работу и устроился, причем на хорошую; и держался подальше от выпивки и корешей. Но проклятые легавые сели мне на хвост. Добились, что меня уволили с работы три раза, ну а потом я треснул одного из них по макушке. Будь проклята его душа в аду, жаль, не прикончил. „Рецидивист“, — говорят они судье, и тот влезает на семь лет. Был же я дураком, что пытался жить честно».

IV

В большой клетке в центре блока собираются заключенные, занятые работой по хоздвору тюрьмы, когда у них выдается свободная минута. Тени бесшумно скользят туда-сюда по ограждению, высматривая приближение надзирателя. Внутри слышится гул приглушенных голосов: заключенные толпятся вокруг бочки с опилками, завороженно слушая рассказ «Змейки» Уилсона о его затяжной борьбе со «Старым Сэнди». Он живо описывает, как упорно не спал ночами, яростно топал ногами по полу, кричал: «Убийство! Я вижу змей!» С восхищением молодые арестанты ловят каждое слово старого уголовника, чье упорство в симуляции в конце концов заставило прежнего начальника тюрьмы выделить «Змейке» отдельную комнату в больнице, где его склонность видеть змей должна была утихнуть, чтобы вновь вспыхнуть с новой силой в тот самый момент, когда его переведут в камеру. Десять лет продолжалась эта борьба, в ходе которой не раз пускались в ход дубинки, карцер и смирительная рубашка, пока начальник тюрьмы не сдался, и «Змейка» не обосновался окончательно в относительной свободе отдельной комнаты.

Небольшие группы толпятся вокруг клетки, искрометно шутя на манер «Очкарика Ягга», который величает себя «Биллом Найем», или взволнованно обсуждая тонкости закона о сокращении сроков заключения, шансы Питтсбурга выиграть бейсбольный вымпел в следующем сезоне и воскресный обед. С большим оживлением обсуждается ходящий в низах слух об отставке заместителя начальника тюрьмы. Поговаривают, что Майор постепенно избавляется от «старой шайки». Должность помощника начальника тюрьмы должен получить некий полковник милиции. Эта тема для разговоров неисчерпаема, любая деталь местной жизни служит поводом для бесконечных толков и жарких дебатов. Но при хныкающем предупреждении «наблюдателя» о приближении надзирателя кружок распадается, и каждый арестант делает вид, что усердно подметает и убирает. Проходит офицер Митчелл; широко расставив короткие ноги, он стоит и озирает собравшихся праздных зевак из-под своих свирепых бровей.

— Тихие, как бабуля в церкви, а? И разом все. И чертовски занятые, каждый из вас. Ты, «Змейка», какого черта ты тут забыл, а?

— Я это, за метлой зашел.

— Ах ты старый пройдоха, я же видел, как ты прокрался сюда час назад, и вы тут трепались вовсю. Думаешь, тут тебе кабак, что ли? А ну марш по камерам, все до одного.

Он медленно плетется прочь, бормоча: «Бездельники, попадитесь мне тут еще раз — посмейте только разговаривать так громко».

Один за другим заключенные крадутся обратно в клетку, шутливо подначивая друг друга по поводу счастливого спасения. Вскоре к группе присоединяются несколько работяг из других рядов. Разговор оживляется, голоса взмывают в споре. Но гнев утихает, и среди мужчин воцаряется тишина, когда Слепой Чарли нащупывает дорогу вдоль стены. Билл Най тянется к его руке и ведет его к сиденью на бочке. — Как себя чувствуешь сегодня, Чарли? — ласково спрашивает он.

— Да-а. Кажется… чуток получше, — неуверенно и запинаясь произносит слепой. На его лице застыло растерянное выражение, словно он все еще не смирился со своим страшным несчастьем. Это случилось всего несколько месяцев назад. Вместе с двумя изрядно выпившими друзьями он проходил мимо дома на окраине Аллегейни. Смеркалось, и им хотелось выпить. Чарли постучал в дверь. В верхнем окне показалась чья-то голова. — Грабители! — внезапно закричал кто-то. Сверкнула вспышка. С криком боли Чарли схватился за глаза. Он зашатался, затем закружился на месте, беспомощный и одурманенный. Он не видел своих товарищей, дом и улица исчезли, и вокруг воцарилась кромешная тьма. Земля словно уходила у него из-под ног, и Чарли рухнул лицом вниз, стоня и подзывая друзей. Но те в ужасе бежали, и он остался один во тьме — один и слепой.

— Я рад, что тебе лучше, Чарли, — по-доброму говорит Билл Най. — Как твои глаза?

— Кажется… немного… лучше.

Выстрел перерезал зрительные нервы на обоих глазах. Его зрение уничтожено навсегда; но из-за смутного осознания внезапной беды Чарли верит, будто его глаза повреждены лишь временно.

— Билли, — произносит он спустя мгновение, — когда я проснулся сегодня утром, мне… не казалось все таким… темным. Было похоже на… пелену перед глазами. Наверное… мне еще может стать лучше, — его голос дрожит в ожидании подтверждения его надежды.

— Тьфу, чего ты сам себя обманываешь, — вмешивается «Змейка».

— Заткнись, болван чертов, — вспыхивает Билл, хватая «Змейку» за горло. — Чарли, — добавляет он, — у меня однажды было парализовано левое глазное яблоко. Выглядело точь-в-точь как у тебя сейчас, и мне казалось, будто на нем пелена. Ты видишь все как в тумане, Чарли?

— Да, да, именно так.

— Ну вот, со мной было то же самое. Но мало-помалу все стало светлеть, и теперь глаз видит ничуть не хуже прежнего.

— Правда, Билли? — с тревожной надеждой спрашивает Чарли. — Что же ты делал?

— Ну, доктор капал мне в глаз всякое. Местный коновал ведь прописывает тебе всякие примочки, а?

— Да; но он говорит, это от воспаления.

— Все верно. Мне врачи то же самое говорили. Ты просто расслабься, Чарли; не переживай. Ты выберешься, вот увидишь.

Билл виновато краснеет от невольно вырвавшегося выражения, но тут же прикладывает к губам предупреждающий палец, призывая к тишине хихикающего «Снежка». Затем с внезапным исступлением он восклицает: — Клянусь богом, Чарли, если я когда-нибудь встречу этого твоего судью темной ночью, я задушу его вот этими самыми руками, так мне бог судья! Это чертовски несправедливо — отправлять тебя сюда в таком состоянии. Тебя должны были положить в больницу, вот я что скажу. Но держись, старина, тебе не придется отбывать свои три года; можешь на это рассчитывать. Мы все скинемся, чтобы поднять твое дело на помилование, ведь так, парни?

С непривычной энергией старый ягг совершает обход клетки, собирая обещания пожертвований. Из-за угла появляется «Доктор Джордж», усердно полирующий латунные детали, и Билл призывает его подтвердить свой диагноз относительно состояния слепого. Лицо слепого озаряется улыбкой робкой радости, когда Билл Най хлопает его по плечу и жизнерадостно восклицает: «Что я тебе говорил, а? Скоро ты будешь в полном порядке, а пока думай о том, как отомстить за причиненную тебе несправедливость», и, свирепо подмигнув в сторону «Змейки», ягг пускается в воспоминания о своей юности. Насколько он помнит, рассказывает он, дух мести был силен в нем сызмальства. Он всегда религиозно мстил за любую обиду, которую ему приходилось перенести, но больше всего радости ему доставил один случай из мальчишеских лет. Ему тогда было пятнадцать, и он жил с овдовевшей матерью и тремя старшими сестрами в небольшой деревушке. Однажды вечером, когда семья собралась в большой гостиной, его сестра Мэри сказала что-то, что его глубоко оскорбило. В великой ярости он выбежал из дома. Как раз когда он переходил улицу, ему встретился высокий, хорошо одетый господин, явно приезжий. Мужчина с опаской поинтересовался, не может ли мальчик подсказать какой-нибудь адрес, где можно приятно провести вечер. «Мгновенно, как молния, меня озарила блестящая идея», — повествует Билл, входя во вкус. «У меня вообще никогда не было недостатка в идеях, — вставляет он в скобках, — но тут подвернулась месть! „Вы имеете в виду публичный дом, не так ли?“ — спрашиваю я парня. Да, именно это ему и нужно было, отвечает мой собеседник. „Давайте так, — выпаливаю я с неожиданным видом, — видите тот дом прямо через дорогу? Это то, что вам нужно“, и указываю ему на дом, где старушка-мать и три мои сестры сидят вокруг стола в ожидании — ну, знаете, ждут меня. Ну вот, мужчина дает мне четвертак, поднимается туда, стучит в дверь и шагает прямо внутрь. Я прячусь в темном углу посмотреть, что будет, понимаете, и точно — не успел я опомниться, как дверь с грохотом открывается, что-то с размаху вылетает наружу и падает на веранду, у матушки в руке метла, а девчонки — каждая до единой — выскакивают с утюгом и совком для мусора, и брейк, ббах, лупят со всех маху эту штуку на ступеньках! Я думал, у меня бока лопнут от смеха. Через некоторое время я возвращаюсь домой, а мать и сестры жутко взволнованы, и я невинно так спрашиваю: „Что стряслось, девчонки?“ О, вам стоило их послушать! Разве они молчали? „Этот зверь в человеческом обличье, эта грязная скотина, что заявилась в дом и оскорбила нас…“ — они даже не могли произнести те ужасные слова, что он наговорил; а Мэри — та самая сестра, на которую я разозлился — плачет: „Ох, Билли, ты такой большой и сильный, жаль тебя не было рядом, когда этот противный старый хрен пришел“».

Ребята хохочут до упаду над этой историей, и «Доктор Джордж» подзывает меня в сторону, чтобы потолковать «о былом». Крепким рукопожатием я приветствую друга, которого не видел со времен первого следствия. Под подозрением в соучастии его перевели в мастерские и лишь недавно вернули на прежнюю должность в блоке. Его некогда роскошные густые волосы истончились и поседели; он выглядит постаревшим и изможденным. С грустью я замечаю в его тоне нотки озлобленности. «Они чуть не убили меня, Алек! — говорит он. — Если бы не жена, я бы прикончил этого старого начальника тюрьмы». На протяжении всего своего долгого заключения жена неизменно поддерживала его, и ее неиссякаемые мужество и преданность помогали ему выстоять в часы мрака и отчаяния. «Дорогая девочка, — размышляет он, — я бы уже умер, если бы не она». Но его освобождение близко. Он почти отбыл шестнадцатилетний срок за предполагаемое соучастие в ограблении банка в Личбурге, во время которого был убит кассир. Двое других осужденных за это преступление мужчин умерли в тюрьме. Выжил один Доктор — «спасибо милой девочке», повторяет он. Однако шесть месяцев в работном доме наполняют его тревогой. Ему сообщили, что это место — настоящий ад, даже хуже каторги. Тем не менее его жена неустанно хлопочет, пытаясь добиться приостановки приговора к работному дому, и уже близка полная свобода.

ГЛАВА XLIII

«ПРЕВОХОДЯЩАЯ ЛЮБОВЬ ЖЕНЩИНЫ»

Присутствие моего старого друга доставляет мне огромную радость. Джордж — человек эрудированный; долгие годы заключения не сузили его интеллектуальный кругозор. Приближение свободы усиливает его интерес к жизни за воротами, и мы проводим часы досуга в беседах на темы, представляющие взаимный интерес, обсуждая социальные теории и злободневные проблемы. Он обладает широким кругозором, однако его темперамент и католические традиции противоречат близким мне идеям. И тем не менее его позиция свободна от перехода на личности и узких предрассудков, а наши беседы ведутся в научном и философском ключе. Недавняя смерть Либкнехта и американское лекционное турне Петера Кропоткина дают повод для обсуждения современных социальных вопросов. У нас немало общих тем для разговора, и мой друг, прадед которого был в числе подписавших Декларацию независимости, гневно обличает политику истребления, проводимую его страной на Филиппинах, и растущие имперские тенденции Республики. Будучи демократом толка Джефферсона, он яростно критикует старого начальника тюрьмы за фаворитизм и пристрастное отношение. По его признанию, тюремный опыт изрядно поколебал те демократические взгляды, которых он некогда придерживался.

«Видишь ли, Алек, тут нет никакой справедливости, — горячо говорит он; — нет, даже в лучшей демократии. Десять лет назад я бы поставил на карту жизнь ради судов. Сегодня я знаю, что они потерпели крах; вся наша юриспруденция порочна. Видишь ли, я нахожусь здесь уже девять лет. Я встретил и подружился с сотнями преступников. Некоторые были весьма отчаянными парнями, а многие — негодяями. Но мне еще предстоит встретить хоть одного, в котором я не смог бы обнаружить какое-нибудь хорошее качество, если копнуть как следует. Взгляни на вон того парня», — он указывает на молодого заключенного, драющего верхний ярус, — «это „Джонни Венгр“. Он сидит за убийство. Ну что судья и присяжные знали о нем? Только то, что он был трудолюбивым пареньком на заводах. В одну субботу он отправился на свадьбу со своим приятелем. Выйдя на улицу, они оба были пьяны. Они шумели, и полицейский попытался их арестовать. Приятель Джонни оказал сопротивление. Коп, должно быть, потерял голову — он пристрелил парня на месте. Это произошло как раз возле дома Джонни, и тот побежал внутрь, раздобыл пистолет и убил полицейского. Должно быть, сошел с ума от выпивки. Ну, его собирались повешить, но он был всего лишь сопляком, едва шестнадцати лет. Ему дали пятнадцать лет. Теперь он совсем сдал — они просто сломали мальчишке жизнь. И что за парень этот Джонни, знаешь ли ты? Угадай, что он сделал. Всего несколько месяцев назад. Какой-то надзиратель сказал ему, что вдова копа, которого он застрелил, бедствует; у нее трое детей, и она берется за стирку. Знаешь, что сделал Джонни? Он обошел заключенных и собрал пятьдесят долларов за счет изящных поделок из бумаги, которые мастерит; он в этом просто художник. Он отправил женщине деньги и умолял ее простить его».

— Это правда, доктор?

— Каждое слово. Я заходил по делу к Миллигану, а парень как раз перевел деньги этой женщине. Капеллан был так растроган, что рассказал мне всю историю. Но погоди, это еще не все. Знаешь, что сделала эта женщина?

— Что?

— Она написала Джонни, что он грязный убийца и что если он когда-нибудь попытается добиться помилования, она будет этому противиться. Она написала, что не хочет иметь с ним ничего общего. Но деньги оставила себе.

— Как Джонни отнесся к этому?

— Человеческая природа поистине удивительна. Парень плакал над письмом и сказал капеллану, что больше не будет ей писать. Но каждую свободную минуту он занимается этой изящной работой и каждый месяц шлет ей деньги. И вот этого преступника судья приговорил к пятнадцати годам в этом аду!

Мой друг твердо убежден, что закон совершенно бессилен справиться с нашими социальными язвами. «Ну посмотрите на суды! — восклицает он. — Они не занимаются преступлением. Они просто наказывают преступника, совершенно не обращая внимания на его прошлое, окружение и предрасполагающие причины».

— Но, Джордж, — возражаю я, — именно экономическая система эксплуатации, зависимость от хозяина ради куска хлеба, нужда и страх нищеты несут ответственность за большинство преступлений.

— Лишь отчасти, Алек. Если бы не коррупция в нашей общественной жизни, не коммерческая чума, при которой всё продается, и не дух материализма, обесценивший человеческую жизнь, насилия и преступлений было бы не так много даже при том, что вы называете капиталистической системой. Во всяком случае, нет сомнений, что закон абсолютно несостоятелен в борьбе с преступностью. Преступник относится к сфере терапии. Отдайте его врачу вместо тюремщика.

— Ты хочешь сказать, Джордж, что преступника следует рассматривать как продукт антропологических и физических факторов. Но неужели ты не видишь, что необходимо также исследовать общество, чтобы определить, в какой степени социальные условия ответственны за преступные деяния? И если бы это было сделано, я верю, большинство преступлений оказалось бы проявлением направленной не в русло энергии — направленной не туда из-за ложных стандартов, неверного окружения и непросвещенного эгоизма.

— Ну, над этой стороной вопроса я особо не задумывался. Но если отвлечься от социальных условий, посмотри, какую мерзость делают из людей пенитенциарные учреждения. Во-первых, беспорядочное смешение молодых и старых без учета степени их испорченности и преступности превращает тюрьмы в подлинные школы преступности и порока. Блэкджек и карцер — явно не подходящие средства для исправления, какими бы ни были социальные причины преступлений. Сдерживание и карательные методы не способны исправить. Сама идея наказания исключает улучшение. Истинное исправление может исходить только из добровольного побуждения, вдохновленного и взращенного разумным советом и добрым обращением. Но исправление, являющееся результатом страха, лишено самой сути своей цели и растает как дым в тот момент, когда страх ослабнет. И знаешь, Алек, реформатории даже хуже тюрем. Посмотри на парней отсюда из различных исправительных школ. Послушай, это же позор! Парни, которые приходят с воли, — приличные ребята. Но эти сопляки из реформаториев — треть зеков здесь прошла через них — они ужасны. Их можно узнать с первого взгляда. Они хуже уличных проституток.

Мой друг крайне резко отзывается об узниках, известных под разными прозвищами вроде «девочки», «Салли» и «панки», которые ради выгоды торгуют сексуальным удовлетворением. Но он смотрит на моральный аспект гомосексуальности широко; его осуждение направлено против торговли плотскими желаниями. Будучи человеком медицинского склада ума и исследователем, он глубоко интересуется проявлениями подавленной сексуальности. Он с глубоким сочувствием говорит о блестящем английском литераторе, которого мир ханжества и глупости загнал в тюрьму и довел до смерти лишь потому, что его половая жизнь не соответствовала принятым стандартам. Мой друг подробно прослеживает различные фазы своего психического развития после заключения, и я проникаюсь к нему чувством глубокой человечности, когда он обнажает сокровенные эмоции своего существа. Будучи врачом общей практики, он раньше не сталкивался лично с проявлениями гомосексуальности. Он слышал о педерастии; но, подобно большинству своих коллег, не имел ни понимания, ни сочувствия к половым практикам, которые считал ненормальными и порочными. В тюрьме он был ужаснут извращениями, которые то и дело попадались ему на глаза. В течение двух лет одна мысль о подобных вещах наполняла его отвращением; он даже отказывался разговаривать с мужчинами и мальчиками, уличенными в гомосексуальности, безоговорочно осуждая их — «руководствуясь скорее предрассудками, чем разумом», как он замечает. Но силы подавления делали свое дело. «Только это по секрету, Алек, — предостерегает он меня. — Я знаю, ты поймешь. Наверное, ты и сам испытал нечто подобное. Я рад, что могу с кем-то обговорить это; остальные парни здесь не поймут. Меня тошнит при виде того, как все они начинают возмущаться, когда кого-то ловят. И офицеры тоже, хотя ты прекрасно знаешь, как и я, что немало из них предается этим утехам. Ну, я расскажу. Полагаю, со всеми здесь то же самое, особенно с теми, кто сидит долго. Когда я попал сюда, я был страшно подавлен и потерял всякую надежду. Шестнадцать лет — я ни на минуту не верил, что смогу выжить. Я изрядно истязал себя. И все же через некоторое время, когда я получил работу и начал проявлять интерес к здешней жизни, это прошло. Но шло время, и сексуальный инстинкт пробудился. Я был молодым: около двадцати пяти лет, сильным и здоровым. Иногда мне казалось, что я сойду с ума от страсти. Ты помнишь, когда мы сидели в одной клетке на том верхнем ярусе, на Р; ты тогда работал в чулочной мастерской, не так ли? Разве ты не помнишь?»

— Конечно помню, Джордж. Ты был в соседней со мной камере. Оттуда было видно реку. Это было летом: мы слышали прогулочные пароходы, как девушки пели и танцевали.

— Это тоже помогло вернуть меня к онанизму. Я искренне верю, что весь этот благословенный ярус тогда «предавался этому». Подумай о каком драгоценном материале, скармливаемом рыбам, — улыбается он. — Уборные-то, знаешь, выходят прямо в реку.

— Быть может, в тех оргиях миру были потеряны какие-то гении.

— Да, оргиях; именно так это и называлось. По правде говоря, я не думаю, что в тюрьме найдется хоть один человек, который не предавался бы самоудовлетворению в тот или иной момент.

— Если такой и есть, то он величайшее исключение. Я знал людей, которые мастурбировали по четыре-пять раз на дню. И занимались этим месяцами напролет.

— Да, и они либо доводят себя до чахотки, либо сходят с ума. Как медик я считаю, что самоудовлетворение, если практиковать его не чаще обычного соития, было бы не более вредным, чем последнее. Но так не получается. Это затягивает страшным образом. И вторая стадия опаснее первой.

— Какую стадию ты называешь второй?

— Ну, первая — это стадия уныния. Потеряв надежду и отчаявшись, ты ищешь забвения в онанизме. Тебе все равно, что будет. Это то, что я назвал бы механическим самоудовлетворением, которое вызывается вовсе не реальным половым влечением. Эта стадия проходит вместе с твоим унынием, как только ты начинаешь проявлять интерес к новой жизни, к чему все мы рано или поздно вынуждены прийти. Вторая стадия — психическая и ментальная. Она не является результатом уныния. По мере постепенной адаптации к новым условиям начинается сравнительно нормальная жизнь, проявляющая сексуальные желания. На этой стадии твое самоудовлетворение вызывается реальной потребностью. Это более опасная фаза, поскольку частота практики растет вместе с возвращающимися мыслями о доме, о жене или возлюбленной. Если первая была механической, не приносящей особой радости и влекущей за собой лишь растущую вялость, то вторая стадия вращается вокруг чар какой-нибудь любимой женщины или же той, о которой мечтаешь, и дарует интенсивную радость. В этом ее соблазн и опасность; и именно поэтому привычка набирает силу. Чем несчастнее жизнь, тем чаще ты будешь прибегать к своему единственному источнику удовольствия. Многие становятся беспомощными жертвами. Я заметил, что заключенные с более низким уровнем интеллекта хуже всех обстоят в этом отношении.

— У меня был такой же опыт. Чем уже твой умственный кругозор, тем больше ты зацикливаешься на своих личных бедах и обидах. Вероятно, именно поэтому малограмотные сходят с ума от заключения.

— Без сомнения. У тебя были исключительные возможности для наблюдения за одиночниками и новичками. Что ты заметил, Алек?

— Ну, в некоторых отношениях существование заключенного похоже на жизнь фабричного рабочего. Как правило, больше всего от одиночки страдают люди, привыкшие к жизни на воле. Они менее способны приспособиться к тесному пространству, и испорченный воздух быстро бьет им по легким. Кроме того, те, у кого нет никаких интересов за пределами личной жизни, быстро становятся жертвами безумия. Я всегда советовал новичкам увлекаться какой-нибудь наукой или рукоделием — это их единственное спасение.

— Если ты сам уцелел, то лишь потому, что жил своими теориями и идеалами; я в этом уверен. А я продолжал медицинские изыскания и стремился полностью погрузиться в научные темы.

Джордж на мгновение умолкает. Вена на его лбу вздувается, словно он ведет тяжелую внутреннюю борьбу. Вскоре он произносит: «Алек, я собираюсь говорить с тобой предельно откровенно. Эта тема меня очень интересует. Я поведаю тебе о своем сокровенном опыте и хочу, чтобы ты был со мной столь же откровенен. Я считаю это одним из важнейших вопросов и хочу узнать о нем всё, что могу. Об этом известно очень мало, а понимают и того меньше».

— О чем, Джордж?

— О гомосексуальности. Я говорил о второй фазе онанизма. С огромным усилием я поборол ее. Не полностью, конечно. Но мне удалось взять эту привычку под контроль, предаваясь ей лишь через определенные промежутки времени. Однако по мере того, как шли месяцы и годы, мои чувства дали о себе знать. Это было похоже на психическое пробуждение. Во мне силно было желание любить кого-то. Однажды я поймал в камере маленькую мышь и немного приручила ее. Она ела у меня с руки, прибегала во время еды, а постепенно стала оставаться на весь вечер, чтобы поиграть со мной. Я научился любить ее. Честно, Алек, я плакал, когда она подохла. И после этого долгое время мне казалось, что в моем сердце образовалась пустота. Мне нужно было кого-то любить. Меня просто захлестнуло дикой жаждой привязанности. Почему-то мысль о женщине постепенно улетучивалась из моей головы. Когда я видел свою жену, она казалась мне просто дорогим другом. Но я ничего не чувствовал к ней в сексуальном плане. Однажды, проходя по коридору, я заметил юношу. Он сидел совсем недавно, щеки у него были румяные, личико гладкое, а губы сладкие — он напомнил мне девушку, за которой я ухаживал до женитьбы. После этого я то и дело ловил себя на мыслях об этом пареньке. Я не испытывал к нему никакого вожделения, разве что просто хотел познакомиться и подружиться. Я сошелся с ним, и когда он узнал, что я медик, то стал часто заходить ко мне за советом по поводу болевшего у него желудка. Местный врач упорно пичкал бедного паренька солями и слабительным. Ну так вот, Алек, я и сам едва мог в это поверить, но я так привязался к мальчику, что чувствовал себя несчастным, если проходил день без нашей встречи. Я шел на огромный риск, чтобы оказаться рядом с ним. Я тогда был смотрителем яруса, а он — помощником на верхнем ярусе. У нас часто выпадала возможность поговорить. Я привил ему интерес к литературе, советовал, что почитать, потому что он не знал, куда девать время. У него был прекрасный характер, у этого мальчика, к тому же он был умен и сообразителен. Сначала это была просто симпатия, но она все росла и росла, пока я уже не мог думать ни о какой женщине. Но пойми меня правильно, Алек; дело было вовсе не в том, что мне захотелось какого-то «мальчика». Клянусь тебе, остальные юноши не привлекали меня ни капли; но этот мальчик — его звали Флойд — стал мне настолько дорог, что я отдавал ему все, что только мог раздобыть. У меня был дружески настроенный охранник, и он приносил мне фрукты и прочее. Бывало, мне нестерпимо хотелось есть, но я всегда отдавал все Флойду. И, Алек — ты помнишь, как я провел в карцере шесть дней? Так вот, это было из-за того мальчика. Он что-то натворил, а я взял вину на себя. И в последний раз — меня продержали прикованным девять дней — я ударил одного парня за то, что тот обижал Флойда: тот был маленьким и не мог за себя постоять. Тогда я не отдавал себе в этом отчета, Алек, но теперь-то я знаю, что был просто влюблен в этого парня; безумно, безумно влюблен. Это приходило очень постепенно. Два года я любил его без малейшего намека на половое влечение. Это была чистейшая привязанность, какую я когда-либо испытывал в жизни. Она поглощала меня целиком, и я бы отдал за него жизнь, если бы он попросил. Но постепенно психическая стадия начала проявлять все признаки любви между противоположными полами. Я помню первый раз, когда он поцеловал меня. Это было ранним утром; на ногах были только смотрители ярусов, и я подкрался к его камере, чтобы передать ему лакомство. Он просунул между прутьев обе руки и прижался губами к моим. Алек, говорю тебе, никогда в жизни я не испытывал такого блаженства, как в тот миг. Прошло уже пять лет, но меня бросает в дрожь всякий раз, когда я вспоминаю об этом. Все случилось внезапно; я не ожидал. Это было абсолютно спонтанно: наши взгляды встретились, и казалось, будто некая сила притянула нас друг к другу. Он сказал, что очень привязан ко мне. С тех пор мы стали любовниками. Я стал забрасывать работу и подвергал себя страшной опасности ради возможности поцеловать и обнять его. Я еще и ужасно ревновал, хотя у меня не было причин. Я прошел через все фазы страстной любви. С той лишь разницей... я ощущал привкус прежнего отвращения при мысли о реальном половом контакте. До этого я не доходил. Мне казалось это осквернением мальчика и моей любви к нему. Но через некоторое время это чувство тоже улетучилось, и я захотел с ним сексуальной близости. Он сказал, что любит меня достаточно сильно, чтобы пойти ради меня даже на это, хотя раньше никогда такого не делал. Ты же знаешь, он не сидел ни в каких реформаториях. И все же почему-то я не смог себя заставить; я слишком сильно любил паренька для этого. Возможно, ты улыбнешься, Алек, но это была настоящая, искренняя любовь. Когда Флойда неожиданно перевели в другой блок, я чувствовал, что стал бы самым счастливым человеком на свете, если бы смог хотя бы еще раз коснуться его руки или получить еще один поцелуй. Ты... ты смеешься?» — резко спрашивает он, и в его голосе проскальзывает тревога.

— Нет, Джордж. Я признателен тебе за откровенность. Я считаю это удивительным; и, Джордж — я испытывал точно такой же ужас и отвращение к подобным вещам, как и ты. Но теперь я смотрю на них совсем иначе.

— Правда, Алек? Я рад, что ты так говоришь. Меня часто терзали сомнения — порочность это или что такое, думал я; но мне никогда не с кем было обговорить это. Здесь все воспринимают всё в таком грязном свете. И все же в глубине души я знал, что это была подлинная, честная эмоция.

— Джордж, по-моему, это прекраснейшая эмоция. Такая же прекрасная, как любовь к женщине. У меня здесь был друг; его звали Расселл, возможно, ты помнишь его. Я не испытывал к нему никакой физической страсти, но, кажется, любил его всем сердцем. Его смерть стала для меня ужаснейшим ударом. Она чуть не свела меня с ума.

Джордж молча протягивает руку.

ГЛАВА XLIV

ДЕРЗОСТЬ ЛЮБВИ

Замок на Огайо, 18 августа 1902 г.

Мой дорогой Каролус:

Знаешь поговорку: «Der eine hat den Beutel, der andere das Geld». Мне трудно поддерживать связь с корреспондентами. У меня есть досуг, но за ними преимущество в запасе бумаги. Так устроен мир. Но ты, самый верный корреспондент, был надолго заброшен. Поэтому этот неожиданный шанс sub rosa — для тебя.

Мой дорогой мальчик, какими бы ни были твои испытания после расставания со мной, не лепи свою философию по образу и подобию разочарования. Вся жизнь есть умноженная боль; ее высшие проявления, любовь и дружба, служат источниками тягостнейшей скорби. Таков был мой опыт; несомненно, он и твой тоже. И ты знаешь, что здесь, в тюремных условиях, разочарования, горе и терзания куда острее, горше и долговечнее. Что же тогда? Следует ли запечатать свои чувства или забаррикадировать сердце? О, если бы это было возможно, было бы мудрее, утверждают некоторые. Но помни, дорогой Карл, простая мудрость — это бесплодная жизнь.

Я полагаю, что потребность в потакании своим желаниям — это естественная реакция на твое тюремное существование. Но, надеюсь, это временная фаза. Ты говоришь, что хочешь жить и наслаждаться. Однако ты определенно заблуждаешься, считая, что прошло то время, когда мы с радостью жертвовали всем ради нужд дела. Первый прилив эмоционального энтузиазма мог поблекнуть, но на смену ему пришло более глубокое и долговечное убеждение, проникающее во все существо человека. Наступают моменты, когда человек задается вопросом об оправданности своего существования, о смыле своей жизни. Никакое мучение не бывает столь мучительным и непреодолимым, как неспособность найти ответ. Ты не найдешь его ни в физических наслаждениях, ни в холодных интеллектуальных удовольствиях. Требуется нечто более существенное. В этом отношении жизнь на воле не так уж сильно отличается от тюремного существования. Чем уже твой кругозор — тем сильнее ты поглощен своим непосредственным окружением и зависим от него — тем быстрее ты разлагаешься морально и ментально. Избежать низости жизни в известной мере можно лишь одним способом: живя ради чего-то более высокого.

Возможно, в этом и заключается секрет моего выживания. Широкие интересы придавали мне сил. Есть и другие стороны. По собственному опыту ты знаешь, какое поддерживающее удовлетворение находишь в тюрьме в постоянной борьбе за чувство человеческого достоинства из-за непрекращающихся попыток задушить твое самоуважение. Я видел, как заключенные оказывали самое отчаянное сопротивление в защиту своей мужественности. С моей стороны это была непрерывная борьба. Ты помнишь мой последний визит в карцер? Это случилось в период пребывания товарища Кропоткина в этой стране, во время его последнего лекционного турне. Старый начальник тюрьмы был тогда здесь; он сообщил мне, что мне не позволят увидеться с нашим Великим Стариком. Я сцепился с ним, но добиться визитной карточки мне не удалось. Несколько дней спустя я получил письмо от Петра. На конверте под моим именем было помечено: «Политический заключенный». Начальник тюрьмы пришел в ярость. «У нас в свободной стране нет политических заключенных», — гремел он, разрывая конверт. «Зато у вас есть политические взяточники», — парировал я. Мы горячо спорили, и я потребовал отдать мне конверт. Начальник тюрьмы настаивал, чтобы я извинился. Разумеется, я отказался, и мне пришлось провести три дня в карцере.

С тех пор многое изменилось. Твой приезд в Питтсбург в прошлом году и угроза предать огласке это заведение (они знали, что у тебя есть факты) помогли сдвинуть дело с мертвой точки. Меня назначили смотрителем яруса, и я до сих пор занимаю эту должность. Новый начальник тюрьмы относится ко мне по-человечески. Он «не хочет проблем со мной», сказал он мне. Но он оказался большим разочарованием. Он начал с обещаний реформ, но постепенно скатился к прежним методам. В некоторых отношениях его режим даже хуже предыдущего. Он внедрил систему «экономии», которая едва обеспечивает нас достаточным питанием. Карцер и пайка хлеба с водой, которые он поначалу отменил, снова в ходу, а дисциплина с каждым днем становится всё суровее. Результат — рост жестокости и избиений, новые драки и поножовщина, всеобщее недовольство. Новое руководство не может ссылаться на неведение, ведь в прошлое 4 июля заключенные устроили демонстрацию в поддержку гуманного обращения. Начальник тюрьмы собрал узников в часовне, пообещав разрешить им провести день во дворе при условии хорошего поведения. Инспекторы и старые охриники отговаривали его, ссылаясь на «великий риск» подобного шага. Но майор решил рискнуть. Он призвал заключенных к чести и выпустил их во двор. Он не был разочарован; день прошел прекрасно, без малейших происшествий; не было зафиксировано даже ни одного рапорта. Мы начали вздыхать свободнее, как вдруг всю систему повернули вспять. Отчасти это объяснялось влиянием старых офицеров на начальника тюрьмы; кроме того, последний совершенно потерял голову, когда один из приближенных заключенных совершил побег из больницы. Похоже, это до такой степени испугало начальника тюрьмы, что он отказался от всех реформ. Инспекторы также сделали ему выговор из-за сокращения доходов от тюремных производств. Теперь нормы выработки увеличены, и работать заставляют даже больных и чахоточных. Рабочие организации штата тщетно выражают протест. До чего же жалок Гигант Труда, поскольку не осознает своей силы!

Мужчины стонат и желают возвращения Старого Сэнди. Короче говоря, всё обстоит точно так же, как в твое время. Заключенные и начальники тюрем могут приходить и уходить, но система остается неизменной. Я все больше убеждаюсь в великой истине: дай власть и возможность для эксплуатации, и результаты будут по сути теми же самыми, какой бы конкретный набор людей или «принципов» ни оказался в седле.

К счастью, я на «финишной прямой». Я рад, что ты чувствовал: отказ в моем иске Высшим судом меня не угнетет. Я не строил на этот счет никаких воздушных замков. И все же я рад, что это было испробовано. Было полезно в очередной раз продемонстрировать, что ни суды низших инстанций, ни советы по помилованию, ни высшие трибуналы не заинтересованы в отправлении правосудия. У моих адвокатов была столь сильная правовая база, что Государственный совет по помилованию прибег к любым возможным уловкам, лишь бы не допустить ее представления. А теперь Высший суд счел за благо проигнорировать аргумент о том, что меня удерживают незаконно. Они просто отклонили прошение, отделавшись несколькими бессмысленными фразами, которые совершенно уходят от сути поднятого вопроса.

Ну и к черту их. Мне осталось «два с хвостиком» (хвостик — 11 месяцев), и я чувствую в себе мужество выстоять. Но я надеюсь, что следующее законодательное собрание не отменит новый закон о сокращении сроков. Об этом много говорят, ибо политики злятся из-за провала их усилий в пользу богатых американских взяточников в Восточной пенитенциарности. Они жалеют для «обычного» заключенного прибавку льготных дней. Как бы то ни было, я «дотяну». Разумеется, ты понимаешь, что и самоволучка, и побег по-голландски теперь исключены. Я решил оставаться здесь — пока не смогу выйти через ворота на своих двоих.

По поводу самоволучки: читал ли ты о деле Биддлов? По-моему, это была самая выдающаяся попытка за всю историю страны. Только подумать: жена начальника тюрьмы помогает заключенным бежать! Парни здесь были просто безумно рады. Каждый надеялся, что им удастся ускользнуть, а старый Сэмми говорил мне, что молился, чтобы их не поймали. Но все ищейки закона были спущены с цепи; у парней Биддлов не оставалось ни шанса.

История такова. Братья Биддл, Джек и Эд, и Уолтер Дорман во время грабежа магазина убили человека. Выстрелил Дорман, но он пошел на сделку со следствием. Государство вознаграждает предательство. Дорману удалось избежать петли, но обоих братьев приговорили к смерти. Как водится, в тюрьме их навещали «благочестивые дамы», среди которых была и жена начальника тюрьмы. Ты, вероятно, помнишь его — Соффел; он был помощником начальника, когда мы сидели в тюрьме, и еще той крысой. Ну так вот, Эд был симпатичным парнем, с мягкими манерами и всё такое. Миссис Соффел влюбилась в него. Полагаю, это было взаимно. Теперь узрите, на какой героизм способна женщина, когда она любит. Миссис Соффел решила спасти двух братьев; как я понял, они пообещали ей завязать с преступной жизнью. Каждый день она навещала приговоренных, чтобы утешить их. Делая вид, что читает Евангелие, она стояла близко к дверям, давая им возможность перепилить решетки. Она снабдила их револьверами, и они договорились бежать вместе. Разумеется, она не могла вернуться к мужу, потому что любила Эда — любила настолько сильно, что была готова даже никогда больше не видеть своих детей. День побега был назначен. Братья намеревались разделиться сразу после прорыва, а впоследствии встретиться вместе с миссис Соффел. Но последняя настояла на том, чтобы идти с ними. Эд умолял ее этого не делать. Он знал, что для всех них это чистой воды самоубийство. Но она упорствовала, и Эд уступил, прекрасно понимая, что это кончится трагически. Не находишь, что это проявление благородства в парне? Он не хотел, чтобы она думала, будто он бросает ее. Побег из тюрьмы удался; у них даже был фора в несколько часов. Но выпал снег, и выследить двух мужчин и женщину в санях не составляло труда. Жестокость охотников за людьми превосходит всякое вероиятие. Когда детективы настигли парней, они выпустили в обоих братьев заряды из своих «винчестеров». Даже когда раненые распростерлись на земле, кровоточащие и беспомощные, один детектив опустошил свой револьвер в Эда, убив его на месте. Джек умер позже, а миссис Соффел упрятали в тюрьму. Можешь представить дикую ярость респектабельной толпы. Муж отрекся от миссис Соффел, а все благочестивые христианские женщины закричали «Нечиста!» и потребовали наказания для своей несчастной сестры. Теперь она здесь, отбывает два года за соучастие в побеге. Мне довелось мельком увидеть ее, когда она поступала. У нее сочувственное лицо, отмеченное печатью глубокого страдания; ей выпало пройти через ужасные испытания. Подумай, каково было ее внутреннее борение, прежде чем она решилась на этот отчаянный шаг! А затем дни и недели тревоги, пока парни пилили решетки и готовились к последнему шансу! Я бы оценил любовь женщины, чья привязанность сильнее железных оковов условностей. В каком-то смысле эта женщина напоминает мне Деву — представительницу того типа, у которого хватает мужества и сил подняться над любыми соображениями ради любимого человека или дорогого дела. Как же мало мир понимает жизненные силы бытия!

А.

ГЛАВА XLV

ЦВЕТЕНИЕ «БЕСПЛОДНОГО ПОСОХА»

I

Девятнадцатое сентября. Тюремный корпус безмолвен и сеp в полумраке послеполуденных часов. Во дворе дождь шагает размашисто, спеша в тусклых сумерках туда, куда ушли тени. Я стою у дверей погруженный в мечты. В мрачном свете я вижу себя, влекомого через вон те воротá, — это было ровно десять лет назад в этот самый день. Стены зловеще возвышались во тьме, железо сдавило мое сердце, и я затерялся в отчаянии. Тогда я бы не поверил, что смогу пережить долгие годы страданий и боли. Но проворные шаги дождя стучат обнадеживающе; его слезы разгоняют тучи и приносят свет; и вскоре я шагную в лучах солнца, выйдя окрепшим и возмужавшим, подобно тому как мир должен возмужать в борьбе сквозь страдания —

— Свежая рыба! — объявляет дневальный, указывая на длинную шеренгу полосатых людей, уныло бредущих по двору и спотыкающихся друг о друга в непривычном тюремном шагу. Дверь отворяется, и Алек Киллен, пожизненник, делает мне знак. Он шагает по коридору размеренным, ровным шагом. Дневальный «Коз» и Гарри, мой молодой помощник, украдкой протискиваются за ним в мою камеру. Таинственный воздух вокруг них пробуждает во мне тревогу.

— В чем дело, парни? — спрашиваю я.

Они колеблются и переглядываются, робко улыбаясь.

— Говори ты, Киллен, — шепчет Гарри.

Заключенный-пожизненник бережно разворачивает небольшой сверток, и я ощущаю сладкий аромат цветов, наполняющий камеру. Старый арестант смущенно заикается, протягивая мне большую алую розу. — Мы сперли ее в оранжерее, — говорит он.

— Для тебя, Алек, — добавляет Гарри.

— В честь твоей десятой годовщины, — поправляет «Коз». — Удачи тебе, Алек.

Молча они жмут мне руку и ускользают из камеры.

В одиночестве я размышляю об этом трогательном знаке внимания. Эти люди — позор общества, который оно прячет за серыми стенами. Эти и им подобные. Каждый день они приходят сюда, чтобы быть заживо погребенными в этой могиле; долгие годы они шли сюда, и этому не видно конца. Лишенные радости и жизни, их существа обесценены в экономике бытия. И в то же время мир, как говорят, продвигается вперед; наука и философия, искусство и литература сделали огромные шаги. Но в чем же заключается улучшение, которое приумножает страдания и переполняет тюрьмы? Открытие рентгеновских лучей послужит дальнейшим научным исследованиям, говорят мне. Но где же рентген социального проникающего взгляда, который обнаружит в человеческом понимании и взаимопомощи элементы истинного прогресса? Обманчив прогресс, сопряженный с безжалостной жертвой мира, здоровья и жизни; поверхностна и зыбка цивилизация, покоящаяся на предательских песках раздоров и войн. Прогресс науки и промышленности, вместо того чтобы способствовать человеческому счастью и социальной гармонии, лишь усиливает недовольство и обостряет контракты. Знание, приобретенное ценой стольких страданий и жертв, приносит горькие плоды из-за нехватки мудрости в применении усвоенных уроков. Нет предела человеческим достижениям, если бы человечество не было разделено против самого себя, истощая свою лучшую энергию в кровавых конфликтах, самоубийственных и ненужных. И эти тысячи людей, о которых проявила материнскую заботу лишь жестокая глупость, — жертвы, наказанные обществом за его собственные безумия и грехи. Вот юный Гарри. Дитя трущоб, он никогда не знал прикосновения любящей руки. Без матери, с отцом-пьяницей, он познал тяжелую руку закона уже в десять лет. Из исправительной школы в исправительное заведение — таковы вехи скитаний этого социального сироты. — Знаешь, Алек, — говорит он, — я ведь никогда по-настоящему не ел досыта, понимаешь, если не считать того раза на Рождество в «исправке». В свои девятнадцать лет он не видел ни единого дня свободы с самого раннего детства.

Три года назад его перевели в пенитенциарное учреждение по приговору к шестнадцати годам заключения за попытку побега из исправительной школы Морганза, которая привела к смерти надзирателя. Последний был мастером в портняжной мастерской, где Гарри работал вместе с несколькими другими подростками. Офицер уговорил Гарри выполнять сверхурочную работу сверх установленной нормы, за что вознаграждал мальчика редким лакомством — хлебом с маслом или кусочком кукурузного пирога. Постепенно добровольный труд Гарри стал частью его повседневной рутины, а награда в виде лакомств стала выдаваться все реже. Но когда они прекратились вовсе, мальчик взбунтовался, отказавшись трудиться сверх положенной нормы. На него написали рапорт, но суперинтендант сделал выговор надзирателю за несанкционированное увеличение объема работ. Гарри был воодушевлен; однако вскоре началась систематическая травка, делавшая жизнь мальчика с каждым днем все более невыносимой. Бесчисленными способами враждебный охранник стремился отомстить юнцу за свое поражение, пока наконец, доведенный до отчаяния, Гарри не решился на побег. Вместе с несколькими другими заключенными четырнадцатилетний мальчик планировал бежать в Скалистые Горы, чтобы охотиться там на «диких» индейцев и жить независимой и беззаботной жизнью Джесси Джеймса. — Знаешь, Алек, — вспоминает Гарри с ностальгией, — мы запросто могли бы это сделать; нас было одиннадцать. Но малолетки все затаили злобу на мастера. Он оскорблял и бил нас, и некоторые парни не хотели идти, пока мы сначала не прикончим этого цербера. Именно мой приятель Наки ударил его первым, хорошенько и сильно, а потом и я ударил, легко. Но в суде все заявили, что это я ударил его оба раза. У семьи Наки были деньги, и он замял дело, а мне впаяли шестнадцать лет. Его глаза наполняются слезами, и он жалобно произносит: — Я не был на воле с самого детства, а теперь я болен и, может быть, умру здесь.

II

Разговаривая вполголоса, мы подметаем галерею. Я укорачиваю шаги, чтобы Гарри мог поспевать за мной. Слабея, он тащит метлу по полу. Его внешний вид жалок и гротесксен. Болезненные черты лица, бледные с оттенком тюремной побелки, напоминают лицо маленького ребенка. Но глаза выглядят староватыми в морщинистых глазницах, а голова болезненно непропорциональна щуплому, иссохшему телу. Время от времени он переводит на меня взгляд, и в его лице запечатлено меланхоличное удивление, словно он ищет что-то, что прошло мимо него. Я часто размышляю: есть ли преступление ужаснее и отвратительнее того, что общество совершило над ним — тем, кто не является ни мужчиной, ни юношей и никогда не был ребенком? Раздавленное пятой жестокости, это растение так и не распустилось. И все же в нем есть задатки настоящего человека. Его склад ума прискорбно примитивен, но он обладает характером, мужеством и скрытой первозданной силой. Его эмоциональная откровенность граничит с невероятным; он безнравствен и асоциален, как полевая ромашка среди гигантских деревьев, но робко цепляется за собственное существование. Меня тяготит тоска, появляющаяся в его глазах при упоминании «воли». Он часто спрашивает: — Скажи, Алек, каково это — ходить по улице, знать, что ты волен идти куда черт победит, и никакой цербер за тобой не ходит? Ах, если бы ему представился хоть один шанс, повторяет он, он был бы так осторожен, чтобы не вляпаться в неприятности! Он хотел бы завести компанию с милой девушкой, доверчиво краснеет он; у него ее никогда не было. Но он боится, что дни его сочтены. Его легкие совсем плохи, а теперь, когда умер отец, ему некому помочь добиться помилования. Возможно, отец и не помог бы; он вечно пьянствовал и никогда не заботился о детях. — Ему и не следовало заводить детей, — страстно комментирует Гарри. И он не может рассчитывать на помощь сестры; бедняжка едва сводит концы с концами на фабрике. — Она уже черт знает сколько работает на заводе по производству солений, — объясняет Гарри. — Этот малый, начальник там, должно быть, богат; это крупная фабрика, — наивно добавляет он, — он мог бы дать ей столько, чтобы она могла выйти замуж. Но он боится, что умрет в тюрьме. Ему некому помочь, и у него нет друзей. — У меня никогда не было друзей, — тоскливо говорит он; — настоящих друзей нет. Старшие парни в «исправке» всегда использовали меня, да они используют всех малолеток. Но они не были друзьями, и в суде все были против меня, и всю вину свалили на меня. Все всегда были против меня, — горько повторяет он.

Один в камере, я обдумываю его слова. «Все всегда были против меня», — слышу я слова мальчика. Я просыпаюсь ночью от дрожащего крика в темноте: «Все против меня!» Остаться сиротой в детстве, вырасти в угаре жестокого пьянства, быть брошенным в трущобы, чтобы оказаться раздавленным под колесами джаггернаута закона — такова судьба этого социального сироты. Неужели это плод прогресса? Неужели в этом дух нашей христианской цивилизации? В часы одиночества картина бытия калейдоскопично разворачивается передо мной. В пестром узоре и расходящихся ракурсах она представляет бесконечную панораму изуродованных умов и истерзанных тел, всеобщих страданий и нищеты в элементарном аспекте опустошенной жизни мальчика. И я вижу, как все страдания и муки растворяются в господстве устоявшегося порядка, в традициях и обычаях, которые тяжелой коркой покрывают человечество, придавливая и без того скованную душу, пока ее крылья не ломаются и она беспомощно не бьется о созданные искусственно барьеры… Выбеленное лицо нищеты вырисовывается на фоне ночи. Тишина рыдает жалобным криком сокрушенного мальчика. И я слышу этот крик, и он наполняет все мое существо чувством ужасной неправедности и несправедливости, чувством стыда за свой род, который льет крокодиловы слезы, пожирая свою беспомощную добычу. Утвержденные в низах стонут в темноте. Я буду отзываться их агонией в ушах всего мира. Я страдал вместе с ними, я заглянул в сердце боли, и ее голосом и тоской я буду говорить с человечеством, чтобы пробудить его от лени и апатии и подарить надежду отчаянию.