«Tюремные мемуары анархиста»

Каждый день Рассела вызывают в контору, причиняя мне муки страха и ужаса, пока взгляд на возвращающегося заключенного, который ободряюще улыбается, проходя мимо моей камеры, не дает мне знать, что опасность на сегодня миновала. С глубокой болью я замечаю все большую бледность его лица, нарастающую тревогу в глазах, вялую походку. Непрекращающийся допрос ломает его. С дрожащим голосом он шепчет на ходу: «Алек, я их боюсь». Начальник тюрьмы, сообщает он, угрожал ему, если он будет упорствовать в своем притворном неведении насчет тоннеля. Его дружба со мной хорошо известна, рассуждает начальник тюрьмы; нас часто видели вместе в корпусе камер и во дворе; я наверняка доверил Расселу свои планы побега. Крупный, атлетически сложенный юноша тает на глазах от страшного напряжения. Дорогой, верный друг! Как виноватым я чувствую себя перед тобой, как разрывается мое сердце от того, что я заподозрил твою преданность — пусть даже в тот краткий миг, когда в панике ты отрицал перед начальником тюрьмы любые сведения о клочке бумаги, найденном в твоей камере. Это набросило на меня тень подозрения как на автора странной еврейской мазни. Начальник тюрьмы презрительно отверг мое объяснение, что единственной причиной, по которой я написал для Рассела алфавит, было его желание изучать иврит. Взаимное отрицание казалось указанием на какой-то секрет; эта мазня была похожа на шифрованную записку, найденную в доме на Стерлинг-стрит, настаивал начальник тюрьмы. Как странно, что мне удалось столь успешно запутать инспекторов противоречивыми показаниями по поводу тоннеля, что меня вернули на мою прежнюю должность на ярусе! И все же этот ничтожный инцидент с иероглифической имитацией еврейского алфавита Расселом дал начальнику тюрьмы предлог приказать отправить меня в одиночку! До чего же растерянным и озлобленным я должен был чувствовать себя, обвиняя мальчика в предательстве! Его собственная молчаливость лишь усиливала мои подозрения, а в это время в горле мальчика подступали слезы, душившие невинного юношу безмолвием. Как мало я подозревал о той страшной ране, которую мое поспешное обвинение нанесло моему преданному другу! Он месяцами страдал молча, не имея возможности объясниться, пока наконец по чистой случайности я не узнал об этой роковой ошибке.

Тщетно я пытаюсь направить свои мысли в другое русло. Мое непонимание Рассела преследует меня с неотступным упорством; несправедливое обвинение мучает мои бессонные ночи. Какое невероятное чувство радости я испытал, когда сегодня смиренно просил у него прощения, встретившись с ним в конторе капитана. Глубокое чувство облегчения, почти умиротворения охватило меня при его бездумном: «О, неважно, Алек, все в порядке; мы оба были взволнованы». Я был потрясен чувством признательности и восхищения перед этим благородным мальчиком, а в следующее мгновение вид его бледного лица, истощенного тела пронзил меня, словно удар ножом. С искренней убежденностью глубокой веры я пытался объяснить инспекторам прискорбную ошибку с еврейским письмом. Но они скептически улыбались. Было слишком поздно: их мнение о заранее сговоре с Расселом устоялось. Однако показания помощника замначальника Хопкинса о том, что он видел Нольда и разговаривал с ним за несколько недель до обнаружения тоннеля и видел, как тот входил в «криминальный» дом, предоставили мне возможность расколоть мнения инспекторов. Мне не составило труда убедить двух членов совета, что Нольд никак не мог быть связан с тоннелем, поскольку почти за год до этого и после он состоял на службе у фирмы из Сент-Луиса. Они приняли мое предложение доказать с помощью официальных расписаний компании, что Нольд находился в Сент-Луисе как раз в тот день, когда Хопкинс утверждал, будто разговаривал с ним. Счастливая и совершенно естественная ошибка Хопкинса, перепутавшего схожую внешность Тони и Карла, позволила мне подорвать доверие к главному звену, связывавшему моих друзей с тоннелем. Расходящиеся взгляды полицейских чиновников городов-близнецов еще сильнее запутали инспекторов, и они с серьезным видом сообщили мне, что обвинение в попытке побега против меня не получило убедительных доказательств. Они приказали восстановить меня в должности дневального по ярусу, но капитан, узнав об этом вердикте, тут же обвинил меня перед советом в ведении тайной переписки с Расселом. Под предлогом якобы еврейской записки инспекторы утвердили решение начальника тюрьмы, и я был приговорен к одиночке и немедленно заперт в Южном крыле.

ГЛАВА XXXVIII

«КАК ЛЮДИ КАЛЕЧАТ СВОИХ БРАТЬЕВ»

I

В одиночке стоит удушливая августовская жара. Окна коридора, расположенные высоко над полом, бросают болезненный свет, окутывая нижний ярус мрачным полумраком. Куда ни кинь взгляд, мой взор натыкается на раздражающую белизну стен, местами пожелтевших от сырости. Долгие дни тягостны своей тишиной; каменная клетка скорбно отзывается эхом на мои вялые шаги.

Я снова чувствую себя заброшенным в ночь, вырванным из самой гущи живых. Провал тоннеля навсегда перечеркивает надежду на свободу. Напуганный перспективами задуманного побега, приговор начальника тюрьмы предопределяет мою участь. Я закончу свои дни в строжайшем уединении, объявил он мне. Суровому наказанию подвергается любой, кто посмеет заговорить со мной; даже офицерам запрещено останавливаться у моей камеры. Старик Эванс, ночной охранник, боится даже ответить на мое приветствие с тех пор, как его наказали лишением десяти дней жалованья за то, что его заметили у моей двери. Это была не его вина, бедный старик. Ночь выдалась духовитой; створки коридорного окна напротив моей камеры были наглухо закрыты. Почти задыхаясь от спертого воздуха, я попросил проходившего мимо Эванса приоткрыть окно. Начальник тюрьмы приказал держать его закрытым, сообщил он. Когда он повернулся, чтобы уйти, три резких стука по прутьям верхней ротонды буквально пригвоздили его к месту от изумления. Было два часа ночи. Никого не должно было быть там ночью. «Иди сюда, Эванс!» Я узнал резкие нотки в голосе начальника тюрьмы. «Какого черта ты делаешь у двери этого человека?» Я отчетливо слышал каждое слово, прорезавшее ночную тишину. Напрасно испуганный офицер пытался объясниться: он всего лишь ответил на вопрос, он остановился лишь на мгновение. «Я слежу за тобой там уже полчаса», — настаивал разъяренный начальник тюрьмы. «Явись ко мне утром».

С тех пор охранники во время обходов лишь бросают взгляд сквозь прутья и молча идут дальше. Меня перевели под более пристальное наблюдение ночного бродячего капитана, и теперь я помещен недалеко от ротонды, во второй камере на первом этаже, на ярусе Y. Строжайшие приказы об исключительной слежке так запугали моих друзей, что они не решаются смотреть в мою сторону. К окрестностям моей двери приставили специального офицера, чья единственная обязанность — держать меня под надзором. Я чувствую себя заживо погребенным. Связь с моими товарищами прервана, начальник тюрьмы задерживает мою почту. Меня лишили книг и газет, все мои привилегии урезаны. Если бы только у меня были птицы! Общество моих маленьких питомцев принесло бы мне утешение. Но их у меня забрали, и я боюсь, что охрана их убила. Лишенный работы и прогулок, я провожу дни в одиночке — одиноко, монотонно, бесконечно.

II

Постепенно тревога за моих друзей утихает. Тайна тоннеля остается нераскрытой. Начальник тюрьмы вновь и вновь повторяет свою моральную уверенность в том, что подземный ход предназначался для освобождения заключенного-анархиста. Взгляды полицейских и сыскных ведомств городов-близнецов безнадежно расходятся. Каждая сторона утверждает, что досконально знакома с делом и имеет твердую уверенность относительно виновных лиц. Но поскольку предполагаемые улики оказываются ложными, дело в конце концов забрасывают. Проход залили цементом, и официальное расследование завершено.

Безопасность моих товарищей проливает лучик света во тьму моего существования. Утешительно сознавать, что сколь бы плачевным ни был провал для меня самого, мои друзья не станут жертвами моей тоски по свободе. С момента обнаружения тоннеля подозрения ни разу не падали на тех, кого следовало. Узкий чиновничий кругозор не простирается дальше привычных имен Девочки, Нольда и Бауэра. На них неоднократно указывал обвиняющий перст, но те, кто действительно был замешан в тайной попытке, даже не упоминались. Провал моих планов не несет им никакой угрозы. В обращении к местной газете Нольд неопровержимо доказал свое непрерывное проживание в Сент-Луисе в течение года до прокладки тоннеля и после него. Бауэр недавно женился; полиция ни на минуту не теряла из виду его местонахождение и знает, что моего бывшего товарища по несчастью следует сбросить со счетов как участника попытки побега. Пожалуй, тюремное начальство должно было узнать из моей почты, что этот крупный немец воспринимается моими друзьями лишь как бывший товарищ. Но подозрения властей, направленные на Девочку, — с горечью в сердце я думаю о ее злоключениях и отсутствии в стране в тот судьбоносный период подземных работ. С обидой я размышляю о том, что если бы не это, я бы уже мог быть на свободе! Ее организаторский талант, растущее влияние в движении, ее энергия и преданность обеспечили бы успех предприятия. Однако необъяснимая задержка Тони привела к тому, что она уехала, так и не узнав о моих планах. Именно ему, его упрямству и самомнению в основном обязан провал проекта, пусть он и преданный, верный человек.

Я по очереди возлагаю ответственность то на одного, то на другого друга, впадая в яростную ярость на ренегата, который присвоил значительную сумму денег, предназначавшихся для продолжения подземных работ. И все же, когда вспышки гнева утихают, я стараюсь найти утешение в правильности интуитивного суждения, подсказавшего выбор моих «лавочников» — преданных товарищей, столь героически трудившихся ради меня в недрах земли. Полуголыми они трудились долгими днями и ночами, вытянувшись во весь рост в узком проходе, их тела то изнемогали от жары, то леденели от холода, а руки кровоточили от тяжелейшего труда. И сквозь недели и месяцы изнурительной работы и заточения в тоннеле, постоянного страха разоблачения и тревоги за исход дела мои товарищи не проронили ни слова сомнения или страха, полностью полагаясь на своего невидимого друга. Какое самопожертвование ради того, кого некоторые из вас даже никогда не знали! Дорогие, любимые товарищи, если бы вы преуспели, моя жизнь никогда не смогла бы отплатить за ваши почти сверхчеловеческие усилия и любовь. Лишь будущие годы деятельной преданности нашему великому общему Делу могли бы в какой-то мере выразить мою благодарность и гордость вами, кем бы, где бы вы ни были. И ваш героизм, ваше мастерство и неукротимое упорство не пропали даром. Вы явили бесценную демонстрацию элементарной реальности Идеала, удивительной силы и мужества, рожденных солидарным порывом, тех высот, до которых может подняться преданность великому Делу. И этот урок не прошел даром. Голос прессы почти единодушен — только анархисты могли совершить этот удивительный подвиг!

Тема тоннеля завораживает мой ум. Как мало думал я о своих товарищах, трудившихся под землей, в тревожные дни моих собственных мытарств и опасений! С возрастающей яркостью я представляю себе их трепет, постоянный страх разоблачения, геркулесовы усилия вопреки вездесущей опасности. Должно быть, ужасным было их отчаяние из-за невозможности довести работу до успешного конца!..

Мои размышления наполняют меня новыми силами. Я должен жить! Я должен жить, чтобы встретиться с этими героическими людьми, пожать им руки и безмолвными устами излить свою душу в их глаза. Я буду гордиться их товариществом и постараюсь быть его достойным.

III

В коридоре выстраиваются шеренги, и арестанты молча маршируют в мастерские. Я всматриваюсь сквозь прутья, ибо вид знакомого лица приносит радость и воспоминания о днях на ярусе. Мимо моей камеры проходят многие друзья, которых я не видел годами. Как исхудал Большой Джек! Глубокая грудь ввалилась, лицо осунувшееся и желтоватое, с красноватыми пятнами на скулах. Бедный Джек, некогда такой сильный и энергичный, как вяла и слаба теперь его походка! А Джимми совсем развалился от ревматизма и прыгает на костылях. С трудом я узнаю Гарри Фишера. Два года совершенно изменили молодого парня из Морганзы. В свои семнадцать он выглядит старым, румяные щеки сменились мертвенно-бледными, тонкие черты лица застыли, ожесточились, крупные сияющие глаза потускнели и остекленели. Предстают передо мной во всей красе юности и силы моих друзей дни их первого прибытия. До чего же изменилась их внешность! Мои бедные товарищи, читатели «Тюремных цветов», помощники в наших розыскных начинаниях, какими развалинами вас сделала адская пыткая! Я с грустью вспоминаю первые годы моего заключения и свою холодно-бесстрастную оценку социальных жертв. Вот Эванс, пожилой взломщик, украдкой улыбается мне из строя. Далеким кажется тот день, когда я читал его пометку на полях статьи из журнала, которую я послал ему, — статьи о колоссальной стоимости преступности. Меня тогда порядком задели легкомыслие его комментария: «Мы обходимся дорого, но мы им необходимы». Обладая строгим интеллектуализмом революционной традиции, я думал о нем и ему подобных как о неизбежных грибковых наростах, гнилых плодах разлагающегося общества. Несчастные падшие создания, поистине паразиты, почти лишенные человечности. Но нити товарищества медленно сплетались общим несчастьем. Касание сочувствия обнаружило человека под личиной преступника; корка угрюмого подозрения растаяла от дыхания доброты, выставив на свет бьющееся человеческое сердце. Старый Эванс, Сэмми и Боб — сколько страданий и боли должно было остудить их пылкие души зимой свирепой горечи! И воскресение трепещет внутри! До чего же страшна человеческая темнота, которая навеки обрекает себя на бичевание собственным слепым безумием! И эти мои друзья, Дэвис и Рассел, эти невинно виновные, — какое худшее наказание общество могло бы нанести самому себе, кроме утраты их скрытого благородства, которое оно убило?.. Не совсем напрасны годы страданий, пробудивших мое родство с человечностью отверженных, которых социальная глупостьвергла в долину смертной тени.

ГЛАВА XXXIX

НОВЫЙ ПЛАН ПОБЕГА

I

Мой новый сосед направляет мои мысли в иное русло. Это «Боевой» Том, вернувшийся после нескольких лет отсутствия. С помощью нитки, привязанной к проволоке, мы по ночам «переправляем» друг другу записки, и Том поражает меня признанием, что именно он был автором той таинственной записки, которую я получил вскоре после своего прибытия в пенитенциарное заведение. Планировался побег, сообщает он, и меня собирались «посвятить» по его рекомендации. Но у одного из заговорщиков «сдали нервы», и заговор выдали начальнику тюрьмы, после чего Том «отправил стукача в лазарет». В результате, однако, его продержали в одиночке до самого освобождения. В тюрьме он поднаторел в изготовлении метел и собирался продолжить это ремесло. По его мнению, в криминальном мире ловить было нечего, и он решил жить честно. Но в день освобождения у ворот его арестовали сотрудники из Иллинойса по старому обвинению. Он поклялся отомстить помощнику замначальника Хопкинсу, при котором однажды случайно обронил фразу, что никогда не вернется в Иллинойс, потому что там его «разыскивают». Пять лет в Джолиетской тюрьме он жил единственной надеждой «квитаться» с человеком, который так подло его предал. Выйдя на свободу, он вернулся в Питтсбург с твердым намерением убить Хопкинса. В ночь своего приезда он взломал дверь его дома, готовый отомстить за свои обиды. Но помощник замначальника накануне уехал в отпуск. Придя в ярость от неудачи, Том уже собирался поджечь дом, как свет его спички упал на серебряную безделушку на комоде в спальне. Она заворажила его. Он не мог отвести от нее глаз. Внезапно им овладело желание изучить содержимое дома. Старая страсть захватила его. Он не смог устоять. Едва осознавая свои действия, он собрал серебряные вещи в скатерть и тихонько выскользнул из дома. На следующий день его арестовали, когда он пытался заложить добычу. Старый рецидивист, он получил десять лет тюрьмы. С момента своего прибытия восемь месяцев назад он сидит в одиночке. Здоровье его подорвано, у него нет надежды пережить свой срок. Но если суждено умереть — клянется он, — он прихватит с собой «своего человека».

Зная о решимости «Боевого» Тома, я понимаю, что безопасность ненавистного офицера обусловлена лишь отсутствием у Тома возможности осуществить свою месть. Я испытываю мало симпатии к Хопкинсу, чья изощренность в выведывании тюремных секретов закрепила за ним место на жаловании у агентства Пинкертона; но я изо всех сил стараюсь убедить Тома, что это чистейшее безумие — вот так сознательно совать голову в петлю. Он все еще молодой человек, ему едва за тридцать. Не стоит жертвовать жизнью ради какой-то шавки в мундире охранника.

Тем не менее Том остается упрям. Мои доводы, кажется, лишь вызывают сопротивление и укрепляют его решимость. Но более близкое знакомство обнаруживает во мне его чрезмерное самомнение по поводу своего искусства и техники эксперта по взлому вторых этажей. Я играю на его тщеславии, высмеивая топорность его планов мести. Разве не больше соответствовало бы его репутации искусного «медвежатника», рассуждаю я, «сделать дело» более «гладко»? Том принимает скептическую позу, но постепенно начинает интересоваться все больше. Вскоре, с неожиданным энтузиазмом, он загорается предложением «рвануть». Ну а оказавшись снаружи, что ж — «я его прищучу как надо», — ухмыляется он.

II

План побега полностью поглощает нас. По очереди через ночь мы по очереди засекаем обходы охраны, появление Ночного капитана, открывание дверей ротонды. Множество деталей, кажущихся незначительными, но потенциально фатальных, предстоит освоить. Путь к успеху преграждают многочисленные препятствия, но время и настойчивость их преодолеют. Том всецело увлечен проектом. Я понимаю всю отчаянность предприятия, но единственная альтернатива — медленная смерть в одиночке. Это последний шанс.

Мы ведем приготовления с предельной тщательностью. Лето давно позади; плотные сезонные туманы помогут нашему побегу. Мы спешим завершить все детали, охваченные величайшим нервным напряжением от волнения перед работой. Приближается время для назначения точной даты. Но душевное состояние Тома наполняет меня опасениями. В последнее время он стал молчаливым. Вчера он казался особенно угрюмым, мрачно отказываясь отвечать на мой сигнал. Снова и снова я стучу в стену, призывая к ответу на мою последнюю записку. Том хранит молчание. Изредка из его камеры доносится тяжелый стон, но мои повторяющиеся сигналы остаются без ответа. Встревоженный, я бодрствую всю ночь в надежде заставить охранника проверить причину стонов. Но мои попытки заговорить с офицерами игнорируются. На следующее утро я вижу, как Тома выносят из его камеры на носилках, и с ужасом узнаю, что за ночь он истек кровью.

III

Странная смерть моего друга не выходит у меня из головы. Самоубийство это или несчастный случай? Том был ослаблен долгим заключением; каким-то образом он мог порвать кровеносный сосуд и умереть из-за отсутствия медицинской помощи. Вряд ли вероятно, что он покончил бы с собой накануне нашей попытки. И все же некоторые намеки в его недавних записках, проигнорированные в свое время, приобретают новый смысл. Очевидно, он находился под наваждением, будто Хопкинс «охотится за ним». Раз или два мой друг выражал опасения за свою безопасность. Он намекал, что его могут отравить. Я отмахнулся от этого смехом, привыкнув к спорадическим маниям людей в одиночке. Строгое заточение производит похожий эффект на большинство заключенных. Некоторые особенно предрасположены к самовнушению; молодой Сид обычно проявлял все симптомы болезней, о которых читал. Возможно, мания бедного Тома стала причиной его гибели. Спенсер тоже покончил с собой за месяц до освобождения в твердой уверенности, что начальник тюрьмы не позволит ему выйти на свободу. Может быть, в приступе внезапного отчаяния Том покончил с собой. Возможно, я мог бы спасти друга: я не осознавал, как постоянно он размышлял об опасности, которой, как он верил, подвергался. Как мало я знал о той страшной борьбе, что должна была бушевать в его истерзанном сердце! И все же мы были так близки; я верил, что понимаю каждое его чувство и эмоцию.

Мысль о Томе завладеет моим умом. Новости от Девочки об убийстве Бреши королю Италии вызывают во мне мало интереса. Бреши отомстил за крестьян и за женщин с детьми, расстрелянных перед дворцом за то, что они смиренно просили хлеба. Он поступил правильно, и волнения, вызванные его поступком, могут продвинуть Дело вперед. Но на мою судьбу это никак не повлияет. Последняя надежда на побег ушла вместе с моим бедным другом. Я обречен сгинуть здесь. И Бреши сгинет в тюрьме, но товарищи будут восхвалять его и его поступок и продолжат свои усилия по возрождению мира. И все же я чувствую, что отдельный человек в определенных случаях имеет более прямую и непосредственную ценность, чем человечество. Что есть последнее, как не совокупность индивидуальных существований — и неужели они, лучшие из них, должны вечно приноситься в жертву метафизической общности? Здесь, вокруг меня, тысяча несчастных ежедневно претерпевает муки Голгофы, покинутые Богом и людьми. Они кровоточат, борются и кончают жизнь самоубийством с отчаянным криком о капле солнечного света и жизни. Как им помочь? Как помочь среди несправедливости и жестокости общества, чьи главные памятники — тюрьмы? И потому мы должны страдать и сводить счеты с жизнью, и бесчисленные другие после нас, пока игра социальных сил не превратит человеческую историю в историю истинного человечества, — а тем временем наши кости будут белеть на длинной унылой дороге.

Лишенный последней надежды на свободу, я становлюсь безразличен к жизни. Однообразие тесной камеры с каждым днем становится все отвратительнее. Все мое существо жаждет покоя. Покоя, больше не просыпаться. Мир не заметит моего отсутствия. Будучи крупицей материи, я вернусь в бесконечное пространство. Все пойдет своим чередом, но я больше не узнаю горькой борьбы и распрей. Мои друзья будут скорбеть и в то же время радоваться, что мои муки закончились, и продолжат свой путь. И появятся новые Бреши, и падут новые короли, и тогда все — и друг, и враг — пойдут моим путем, и новые поколения будут рождаться и умирать, и человечество со всем миром закружатся в пространстве и исчезнут, и снова маленькая сцена будет готова, и та же история и те же факты придут и уйдут, будучи игрушками космических сил, вечно обновляющихся и преображающихся.

До чего же все это ничтожно в глазах разума, как мала и ничтожна жизнь и вся ее боль и тяготы!.. Закрыв глаза, я вижу себя подвешенным за шею к верхним прутьям камеры. Мое тело мягко раскачивается у двери, тихо ударяясь о нее, раз, другой — точь-в-точь как Паскуале, когда он повесился в соседней со мной камере несколько месяцев назад. Пара судорог, и последний вздох улетучился. Мое лицо мертвенно-бледное, тело деревенеет; оно медленно остывает. Проходит ночной охранник. «Что это тут, э?» Он звонит в колокольчик ротонды. Лязгают ключи, тянут рычаг, и мою дверь отпирают. Офицер резким движением ножа полощет веревку у прутьев: мое тело падает на пол, голова ударяется о железную кровать. Враг опускается на колени рядом со мной; я чувствую его руку на своем сердце. Теперь он поднимается.

«Хорошая работа, доктор?» — я узнаю голос помощника.

Врач кивает.

«Чертовски рад этому», — усмехается Хопкинс.

Входит начальник тюрьмы с ухмылкой на пергаментном лице. С проклятием я вскакиваю на ноги. В ужасе офицеры выбегают из камеры. «Ах, я вас одурачил, не так ли, убийцы!»

Мысль о торжестве врага раздувает угли жизни. Она порождает вызов и укрепляет упрямое сопротивление.

ГЛАВА XL

ДОБИТЫЕ ДО СМЕРТИ

I

В моем абсолютном одиночестве внешний мир кажется тусклым воспоминанием, нереальным и размытым. Лишение газет полностью отрезало меня от живых. Письма от товарищей стали редкими и нерегулярными; они звучат странно холодно и безлично. Жизнь тюрьмы тоже отступает; от моих друзей не доходит никаких вестей. «Благочестивый» Джон, дневальный по ярусу, не испытывает ко мне сочувствия; он до сих пор таит на меня обиду со времен общего заключения. Только молодой Рассел все еще помнит меня. Я трепещу за безрассудного парня, когда слышу его глухой кашель, возвещающий о записке, которую он безошибочно просовывает сквозь прутья, пока двойной ряд заключенных марширует мимо моей двери. Он выглядит бледным и изможденным, некогда бодрый шаг теперь вял и тяжел. В его записках сквозит тревожная нотка. Его постоянно допекают охранники, пишет он; его норму увеличили, он нервничает и слабеет, его здоровье ухудшается. В обрывочных фразах я улавливаю какое-то смутное предчувствие надвигающейся беды.

С глубокой благодарностью я думаю о Расселе. Я вновь переживаю надежды и страхи, которые сблизили нас, дни страшной тревоги, связанные с проектом туннеля. Мое сердце тянется к этому преданному мальчику, чья верность и осмотрительность так сильно помогли уберечь моих товарищей. Меня охватывает странная тоска по общению с ним. В грызущем одиночестве его лицо проплывает передо мной, навевая чары дружеского присутствия: его крепкие черты смягчены печалью, глаза стали большими и полны той же светлой груди, что и у «Маленького Фелипе». В мои мысли об этом мальчике прокрапывает особая нежность; я с нетерпением жду его записок. Я с нетерпением вглядываюсь в лица в проходящей колонне, тоскуя при виде юноши, и мое сердце начинает биться быстрее от его мимолетной улыбки.

Каким печальным он выглядит! Теперь он ушел. Часы тянутся уныло в тишине и уединении. Я бездумно листаю страницы своей библиотечной книги. Если бы только у меня были птицы! Я нашел бы утешение в их вдумчивых глазах: Дик и Сис поняли бы меня и сочувствовали мне. Но мои бедные маленькие друзья исчезли; остался только Рассел. Мой единственный друг! Я не увижу его, когда он вернется в камеру в полдень: колонна проходит по другую сторону коридора. Но во второй половине дня, когда заключенных снова выпустят на работу на волю из камер, я загляну в его глаза на счастливое мгновение, и, возможно, у дорогого мальчика найдется для меня весточка. Он такой добрый: его записки полны сочувствия и ободрения, и он старается подбодрить меня хорошей новостью: еще один день позади, его срок подходит к концу; он сразу же устроится на работу и будет сберегать каждый грош, чтобы помочь мне освободиться. Я молча разделяю его страстную надежду — его сердце разорвется, если его постигнет разочарование.

II

Проходящие недели и месяцы не приносят передышки в унылое однообразие. Пение малиновки на речном берегу не находит отклика в моем сердце. Никакие признаки пробуждающейся весны не скрашивают вечный полумрак одиночки. Сырость камеры пронизывает мои кости; каждое движение терзает мое тело болью. Мои глаза страдают от вечной белизны стен. Вокруг меня роятся мрачные тени.

Я жажду кусочка солнечного света. Я терпеливо жду у двери: может быть, сегодня ясно. Моя камера выходит на запад; возможно, заходящее солнце бросит на меня случайный взгляд. Часами я стою с обнаженной грудью вплотную к решетке: я не должен упустить дружеский луч; он может внезапно заглянуть в камеру и отвернуться от меня, затерявшись в сумраке. Вот яркий луч играет на моей шее и плечах, и я прижимаюсь ближе к двери, приветствуя дорогого незнакомца. Он ласкает меня мягким прикосновением — возможно, это душа маленького Дика изливает свое нежное приветствие в этой песне света — или, может быть, астральная аура моего любимого дяди Максима приносит тепло и надежду. Сладкая выдумка восточной мысли, бесплодная для радости в жизни… Солнце бледнеет. В сумерках становится зябко — и вот одиночка снова мрачна и холодна.

По мере приближения его освобождения тон исконной уверенности в письмах Рассела становится все более самоуверенным. Мальчик ликует и полон жизненных сил: всего через три месяца он вдохнет воздух свободы. В его сообщениях сквозит нотка грусти из-за того, что он оставляет меня позади, но он полон энтузиазма по поводу своего плана помочь мне обрести свободу.

Каждый день я с нетерпением жду его безмолвного приветствия, когда он проходит в колонне. Сегодня утром я видел, как он поднял два пальца, а третий согнул, в знак оставшихся «двух с хвостиком». В его глазах радостный свет, шаг стал тверже, пружинистее.

Но во второй половине дня его нет в колонне. С внезапной тревогой я задаюсь вопросом о его отсутствии. Неужели я пропустил его в плотно идущих рядах? Это едва ли возможно. Возможно, он остался в камере, чувствуя себя нездоровым. Это может быть ничего серьезного; завтра он наверняка будет в строю.

В течение трех дней, каждое утро и каждый вечер, я с тревожным вниманием вглядываюсь в лица проходящих мимо людей; но Рассела среди них нет. Его отсутствие терзает меня тысячей страхов. Быть может, начальник тюрьмы возобновил свои допросы мальчика — может быть, он ввязался в драку в мастерской — теперь в карцере — он лишится зачетных дней… Не в силах вынести неизвестности, я уже собираюсь обратиться к капеллану, как вдруг дружественный разносчик украдкой сует мне записку.

С трудом я узнаю́ размашистый почерк моего друга в неровных, нервных каракулях. Рассел в больнице! Он пишет, что во время работы в мастерской у него начался озноб. Врач направил его в палату для наблюдения, но надзиратели и заключенные-санитары обвиняют его в симуляции, чтобы избежать работы. Они угрожают отправить его обратно в мастерскую, и он умоляет меня попросить капеллана заступиться за него. Он чувствует слабость и жар, и мысль о том, что в нынешнем состоянии его оставят одного в камере, внушает ему ужас.

Я отправляю срочную просьбу о встрече с капелланом. Но охранник сообщает мне, что мистер Миллиган отсутствует; его не ждут в конторе до следующей недели. Я уговариваю доброжелательного Митчелла, недавно переведенного в Южный блок, передать записку начальнику тюрьмы, в которой я прошу за Рассела. Но проходят дни, а от капитана Райта все нет ответа. Наконец я притворяюсь, что у меня сильные боли в животе, чтобы дать Франку, помощнику врача, возможность остановиться у моей камеры. Пока «парень с лекарствами» вливает прописанную пинту «конской соли» через воронку, вставленную между прутьями, я торопливо спрашиваю:

«Рассел все еще в палате, Франк? Как он?»

«Какой Рассел?» — равнодушно спрашивает он.

«Рассел Шройер, помещенный четыре дня назад под наблюдение»,

«О, тот бедный парень! Так ведь он парализован».

На мгновение я лишаюсь дара речи от ужаса. Нет, этого не может быть. Какая-то ошибка.

«Франк, я имею в виду молодого Шройера из строительного цеха. Он под номером 2608».

«Твой друг Рассел; я знаю, кого ты имеешь в виду. Мне жаль паренька. Он и правда парализован».

«Но… Нет, этого не может быть! Послушай, Франк, это был всего лишь озноб и небольшая слабость».

«Послушай, Алек. Я знаю, что ты честный парень, и умеешь держать язык за зубами. Я кое-что тебе расскажу, только ты меня не выдавай».

«Да, да, Франк. Что такое?»

«Тсс-тсс. Ты знаешь Флема, ночного санитара? Мотает пять лет за убийство. Его отец и начальник тюрьмы — старые приятели. Вот как он стал санитаром; ни черта в этом не смыслит, а безалаберный до ужаса. Вечно все путает. Ну так вот, доктор назначил Расселу укол. Смотри же, никому ни слова, что я тебе сказал. Флем перепутал бутылочки; вколол бедному парню какой-то кислоты. Парализовал паренька, чертов убийца».

Я провожу ночь в мучениях, отчаянно цепляясь за слабую надежду, что этого не может быть — какая-то ошибка — возможно, Франк преувеличил. Но утром «парень с лекарствами» подтверждает мои худшие опасения: доктор сказал, что мальчик умрет. Рассел не осознает происходящего: с его ногами что-то не так, пишет бедный мальчик; он не может ими пошевелить и испытывает сильную боль. Он думает, что это не лихорадка, но врач не хочет говорить ему, в чем дело...

Добросердечный Франк сочувствует мне; каждый день он передает записки между нами, и я стараюсь подбодрить Рассела. Ему станет лучше, уверяю я его; его срок недолог, а свежий воздух и свобода скоро вернут ему силы. Мои слова, кажется, успокаивают моего друга, и он начинает веселиться, как вдруг неожиданно узнает правду от ругающихся санитаров. Его записки полны жалобной боли. Глаза наполняются слезами, когда я читаю его отчаянный крик: «О, Алек, я так молод. Я не хочу умирать». Он умоляет меня навестить его; если бы я только мог прийти ухаживать за ним, он уверен, что ему стало бы лучше. Он не доверяет заключенным-санитарам, которые третируют и подшучивают над деревенским пареньком; их бессердечные издевательства выводят больного мальчика из себя. Раздраженный насмешками ночного санитара, Рассел вчера швырнул в него блюдце. На него донесли доктору, который пригрозил отправить парализованного юношу в карцер. Измученный и задерганный, испытывая сильные страдания, Рассел становится озлобленным и начинает жаловаться. Санитары и надзиратели преследуют его, пишет он; они скоро сведут его в могилу, если я не приду ему на помощь. Если бы он мог попасть в больницу на воле, он наверняка поправился бы.

Каждый вечер Франк приносит все более печальные новости: Рассел чувствует себя хуже; он так нервничает, что доктор приказал санитарам носить тапочки; двери в палате обшили ватой, чтобы заглушить шум хлопающих дверей; но даже вид двигающейся фигуры приводит Рассела в судороги. Надежды нет, докладывает Франк; уже началось разложение. Мальчик испытывает ужасную агонию; он постоянно кричет от боли и зовет меня.

Безутешный от тревоги и тоски по больному другу, я решаюсь найти способ попасть в больницу. Утром, когда охранник протягивает мне порцию хлеба и запирает камеру, я просувываю руку между подоконником и дверью. С невольным криком я отдергиваю свои изуродованные и кровоточащие пальцы. Надзиратель ведет меня в лазарет. С молчаливого разрешения дружелюбного «парня с лекарствами» я поднимаюсь на второй этаж, где находятся палаты, и быстро крадусь к постели Рассела. Выражение немой радости на мученическом лице заглушает нестерпимую боль в моей руке. «О, дорогой Алек, — шепчет он, — я так рад, что они позволили тебе прийти. Я выздоровлю, если ты будешь за мной ухаживать». В его глазах залегла тень смерти; от тела исходит запах разложения. Лишенный дар речи, я нежно жму его белую, исхудавшую руку. Уставшие глаза закрываются, и мальчик погружается в сон. Я молча касаюсь его сухих губ и ускользаю прочь.

Во второй половине дня я обращаюсь к начальнику тюрьмы с просьбой разрешить мне ухаживать за другом. Это предсмертное желание мальчика; это облегчит его последние часы. Капитан отсылает меня к инспекторам, но мистер Рид сообщает мне, что удовлетворение моей просьбы подорвет дисциплину. После этого я прошу разрешить организовать сбор средств среди заключенных: Рассел твердо верит, что в больнице на воле он поправился бы, а Совет по помилованию мог бы удовлетворить прошение. Заключенным без друзей часто разрешают распространять подписные листы среди сокамерников, и двумя годами ранее я собрал сто двадцать три доллара на помилование пожизненно осужденного. Но начальник тюрьмы наотрез отказывает в моей просьбе, заявляя, что позволять мне общаться с заключенными опасно. Я предлагаю обратиться к капеллану для этой миссии или к какому-нибудь заключенному, выбранному администрацией. Но это предложение также отвергается, причем начальник тюрьмы отчитывает меня за то, что я воспользовался своим присутствием в лазарете, чтобы тайком повидаться с Расселом, и угрожает наказать меня карцером. Я умоляю его разрешить мне навестить больного мальчика, который жаждет дружеского присутствия и постоянно зовет меня. Похоже, тронутый моим волнением, капитан уступает. Он разрешит мне навестить Рассела, сообщает он мне, при условии, что при встрече будет присутствовать охранник. На мгновение я колеблюсь. Желание увидеть друга борется со страхом расстроить его видом ненавистной формы; но я не могу подвергнуть умирающего юношу этому унижению и боли. Разгневанный моим отказом, возможно, разочарованный надеждой узнать тайну туннеля во время визита, начальник тюрьмы запрещает мне впредь появляться в больнице.

Поздно ночью Франк появляется у моей камеры. У него очень мрачный вид, когда он шепчет:

«Алек, ты должен держаться».

«Рассел —?»

«Да, Алек».

«Хуже? Скажи мне, Франк».

«Он умер. Держись, Алек. Его последняя мысль была о тебе. Весь день он был без сознания, но прямо перед концом — было 9:33 — он так резко приподнялся на кровати, что напугал меня. Его рука резко выбросилась вперед, и он воскликнул: „Прощай, Алек“».

ГЛАВА XLI

ПОТРЯСЕНИЕ В БУФФАЛО

I

10 июля 1901 г.

Дорогая девочка:

Это письмо из больницы, sub rosa. Только что из смирительной рубашки, после восьми дней.

Больше года я провел в строжайшем одиночке; долгое время мне отказывали в почте и чтении. У меня нет слов, чтобы описать ужас последних месяцев… Я пережил великий кризис. Двое моих лучших друзей умерли страшной смертью. Особенно сильно на меня подействовала смерть Рассела. Он был совсем молод, моим самым дорогим и преданным другом, и он принял страшную смерть. Доктор обвинил мальчика в симуляции, но теперь он говорит, что это был спинномозговой менингит. Я не могу передать тебе всю жуткую правду — это было не что иной, как убийство, и мой бедный друг сгнивал заживо. Когда он умер, его спина сплошь покрылась пролежнями. Если бы ты могла прочесть те жалобные письма, которые он писал, умоляя разрешить ему повидаться со мной и ухаживать за ним! Но начальник тюрьмы не позволил. Его мучения почему-то передались мне, и я начал испытывать боли и симптомы, которые Рассел описывал в своих записках. Я знал, что это моя болезненная фантазия; я боролся с этим, но вскоре у меня появились признаки паралича ног, и я испытывал нестерпимую боль в позвоночнике, совсем как Рассел. Я боялся, что меня уморят до смерти, как моего бедного друга. Я стал подозревать каждого охранника и едва прикасался к еде, боясь, что она отравлена. «Голова у него работала не так», — говорили они. И все это время я знал, что это мое больное воображение, и ужасно боялся сойти с ума… Я так старался бороться с этим, но оно все время подкрадывалось и овладевало мной все сильнее и сильнее. Еще одна неделя в одиночке убила бы меня.

Я был на грани самоубийства. Я потребовал, чтобы меня освободили из камеры, и начальник тюрьмы приказал наказать меня. Меня засунули в смирительную рубашку. Они затянули мое тело в брезент, пристегнули руки к кровати, а ноги прицепили цепями к столбам. Меня продержали так восемь дней, не имея возможности пошевелиться, гниющих в собственных испражнениях. Освободившиеся заключенные обратили внимание нашего нового инспектора на мой случай. Он отказался верить, что такое творится в пенитенциарном заведении. Поползли слухи, что я слепну и схожу с ума. Тогда инспектор посетил больницу и велел снять с меня рубашку.

Я в довольно скверном состоянии, но теперь меня перевели в общую палату, и я рад возможности отправить тебе эту записку.

Саша.

II

Адресовать: п/я А 7, Аллегейни-Сити, шт. Пенсильвания, 25 июля 1901 г.

Дорогая Соня:

Не могу выразить, как я счастлив, что мне снова разрешили писать тебе. Мои привилегии были восстановлены нашим новым инспектором, очень добрым человеком. Он освободил меня из одиночки, и теперь я снова на блоке. Инспектор попросил меня опровергнуть перед друзьями слухи, которые недавно появились в газетах относительно моего состояния. В последнее время я чувствовал себя неважно, но теперь надеюсь поправиться. У меня очень плохое зрение. Инспектор разрешил мне пройти осмотр у специалиста. Пожалуйста, организуй это через наших местных товарищей.

Есть еще одна очень хорошая новость, дорогая подруга. Принят новый закон о сокращении сроков, который уменьшает мое заключение на 2,5 года. Конечно, мне все равно сидеть еще долго: почти 4 года здесь и еще год на каторге. Тем не менее, это значительный выигрыш, и если я снова не попаду в одиночку, я могу — я почти боюсь произнести эту мысль — я доживу до выхода на свободу. У меня такое чувство, будто я воскресаю из мертвых.

Новый закон пропорционально гораздо выгоднее для тех, у кого короткие сроки, чем для заключенных с длинными сроками. Только бедные пожизненники не имеют в нем доли. Какое-то время мы очень переживали, так как ходило много слухов, что закон признают неконституционным. К счастью, попытка аннулировать его преимущества оказалась безрезультатной. Подумать только, есть люди, которые видят что-то неконституционное в том, чтобы дать заключенным немного больше льгот по зачету времени, чем предусматривал закон о сокращении сроков 40-летней давности. Будто бы проявление небольшой доброты к несчастным — по сути, справедливости — несовместимо с духом Джефферсона! Мы сильно переживали за судьбу этого статута, но наконец первая партия вышла на свободу, и по этому поводу царит большая радость.

С этим новым законом связана любопытная история, которая может тебя заинтересовать; она проливает характерный свет на происходящее. Он был специально создан в интересах высокопоставленного федерального чиновника, который недавно был осужден за то, что помог двум богатым филадельфийским табачным фабрикантам обмануть правительство на несколько миллионов с помощью поддельных акцизных марок. Их влияние обеспечило внесение законопроекта о сокращении сроков и его поспешное принятие. Этот закон сократил бы их сроки почти вдвое, но некоторые газеты, по-видимому, обиделись на то, что их держали в неведении относительно этой «сделки», и начали раздаваться протесты. Дело в конце концов дошло до генерального прокурора Соединенных Штатов, который постановил, что лица, в чьих особых интересах затевался закон, не могут воспользоваться им, поскольку закон штата не распространяется на федеральных заключенных, последние подчиняются федеральному акту о сокращении сроков. Представьте себе растерянность политиков! Предпринимались даже попытки приостановить действие статута. К счастью, это не удалось, и теперь «обычные» государственные заключенные, которые вовсе не должны были извлечь из этого выгоду, выходят на свободу. Законодательный орган невольно осчастливил здешних несчастных.

Меня прервали во время этого письма вызовом на свидание. Я едва мог в это поверить: первый товарищ, которого мне разрешили увидеть за девять лет! Это был Гарри Гордон, и я был так потрясен видом дорогого друга, что едва мог говорить. Должно быть, он уговорил нового инспектора выдать пропуск. Последний сейчас исполняет обязанности начальника тюрьмы в связи с тяжелой болезнью капитана Райта. Возможно, он разрешит мне увидеться с сестрой. Будь любезна связаться с ней немедленно? А пока я постараюсь добыть пропуск. С возобновленной надеждой и вечной светлой памятью о тебе,

Алекс.

III

Sub Rosa, 20 декабря 1901 г.

Дорожайшая девочка:

Я знаю, как твой визит и мое странное поведение подействовали на тебя… Вид твоего лица после всех этих лет совершенно лишил меня самообладания. Я не мог думать, я не мог говорить. Казалось, все мои мечты о свободе, весь мир живых сосредоточены в той блестящей маленькой безделушке, которая покачивалась на твоей цепочке для часов… Я не мог отвести от нее глаз, я не мог унять руку, чтобы не теребить ее. Она поглотила все мое существо… И все это время я чувствовал, как ты нервничаешь из-за моего молчания, и не мог произнести ни слова.

Возможно, было бы лучше для нас не встречаться при нынешних обстоятельствах. К счастью, они тебя не узнали: тебя приняли за мою «сестру», хотя, полагаю, после твоего ухода твоя личность вызвала подозрения. Тебе бы наверняка не разрешили визит, если бы здесь был старый начальник тюрьмы. В то время он болел. Он так и не оправился от шока с туннелем, и в конце концов тюремный врач (питающий тайные устремления занять место начальника) убедил его, что тревоги его должности представляют угрозу для его преклонного возраста. Среди инспекторов в последнее время также росло значительное недовольство начальником тюрьмы. Ну, слава богу, он наконец подал в отставку! Заключенные молились об этом годами, и некоторые парни на блоке отпраздновали это событие, напившись технического спирта. Новый начальник тюрьмы только что вступил в должность, и мы надеемся на перемены. По профессии он врач, в чине майора пенсильванского ополчения.

Со стороны услужливого друга, кем бы он ни был, было совершенно излишне вызывать у тебя ненужные тревоги по поводу моего здоровья и возобновления преследований. Ты помнишь, что в июле новый инспектор освободил меня из смирительной рубашки и направил на работы на блоке. Но в октябре, после инцидента с Маккинли, меня снова заперли. Председатель совета инспекторов находился в то время в Нью-Йорке. Он справился по телеграфу, что я делаю. Получив ответ, что я работаю на блоке, он приказал поместить меня в одиночку. Новый начальник тюрьмы, вступив в должность, велел привести меня к нему. «У тебя дурная репутация, — сказал он, — но я выпущу тебя из камеры, если ты пообещаешь вести себя со мной по совести». Он говорил резко, в манере человека, заключающего деловую сделку, с позиции диктующего условия. Он напомнил мне Бисмарка в Версале. И все же он не казался злым; вероятно, в его мыслях мелькала мысль о побеге. Но новый закон породил надежду на выживание; мое ослабленное состояние и неожиданное сокращение срока наконец заставили меня отказаться от мысли о побеге. Поэтому я ответил начальнику тюрьмы: «Я буду поступать с вами по совести, если и вы будете относиться ко мне по совести». После этого он отправил меня работать на блок. Иметь свободу тюремного корпуса после закрытой одиночки — почти как на свободе.

А ты, дорогая подруга? В твоих письмах я чувствую, как сильно ты терзаешься событиями последних месяцев. Я очень боялся за твою безопасность и едва могу поверить в ту хорошую новость, что ты на свободе. Это кажется почти чудом.

Я с большим волнением следил за газетами. Казалось, всю страну захлестнула ярость мести. Пресса в значительной степени раздувала пожар преследований. Здесь, в тюрьме, искренней скорби почти не проявляли. Вне досягаемости слуха охраны мужчины отпускали весьма нелестные замечания об умершем президенте. Обычный заключенный равен обычному гражданину — их патриотизм очень пассивен, если только он не стимулирован личным интересом или искусственно возбужден. Но если пресса отражала настроения людей, то нация, должно быть, внезапно скатилась к каннибализму. Бывали моменты, когда я смертельно боялся за твою жизнь и за безопасность других арестованных товарищей. В предыдущих письмах ты намекала, что обязана своим освобождением официальному соперничеству и ревности, а также своему отсутствию в Нью-Йорке. Возможно, ты права; и все же я считаю, что твоя гордая самоуверенность и восхитительная самодисциплина внесли большой вклад в этот результат. Ты была великолепна, дорогая; и меня особенно тронуло твое замечание о том, что ты верная сиделка и ухаживала бы за раненым человеком, если бы его услуги потребовались, но что бедный парень, осужденный и всеми покинутый, нуждался в твоем сочувствии и помощи и заслуживал их больше, чем президент. Более ярко, чем твои письма, это замечание открыло мне великий переворот, совершенный в нас зреющими годами. Да, в нас, в обоих, ибо мое сердце отозвалось на твое прекрасное чувство. Как невозможно было бы такое помыслить для нас еще десять лет назад! Мы сочли бы это изменой духу революции; даже допущение гуманности официального представителя капитализма оскорбило бы все наши традиции. Разве не показательно, что мы двое — ты, живущая в самом сердце анархистской мысли и активности, и я в атмосфере абсолютного подавления и одиночества — пришли к одной и той же точке эволюции после десятилетия разошедшихся путей?

В недавнем письме ты упоминала об облагораживающем и расширяющем влиянии скорби. И все же не на каждого оно оказывает одинаковое воздействие. Некоторые натуры озлобляются и съеживаются от яда нищеты. Я часто удивляюсь отсутствию у меня озлобления и вражды даже к старому начальнику тюрьмы — а ведь у меня наверняка есть веские причины его ненавидеть. Происходит ли это из-за большей зрелости? Скорее, я думаю, это обусловлено темпераментом. Любовь к народу, ненависть к угнетению наших юных дней, сколь бы жизненными ни были эти чувства для нас, носили скорее умственный, чем эмоциональный характер. К счастью, я думаю. Ибо идеализм таких людей, как Федя, Льюис, Полина и многих других, раздутый эмоциями, быстро прокалывается на тернистом пути социального протеста. Только устремления, спонтанно бьющие из глубин нашей души, выстоят перед лицом враждебных сил. Революционер рождается. Под нашей любовью и ненавистью прежних лет лежали врожденный бунт и страстное стремление к свободе и жизни.

За долгие годы изоляции я глубоко заглянул в свое сердце. С открытым умом и искренним намерением я пересмотрел каждое чувство и каждую мысль. Вдали от прежней атмосферы и тревожного влияния мировой суеты я отрешился от всех традиций и принятых убеждений. Я изучал науки и гуманитарные дисциплины, созерцал жизнь и размышлял о человеческой судьбе. Неделями и месяцами я погружался в сферу «чистого разума» или обсуждал с Лейбницем вопрос свободы воли и стремился проникнуть за пределы Спенсера в Непознаваемое. Политическая наука и экономика, право и криминология — я изучал их с непредвзятым умом и пытался утолить жажду своей души, глубоко погружаясь в религию и теологию, ища «Ключ к жизни» у ног мисси Эди, с ожиданием прислушиваясь к голосу бесплотных, изучая корешанизм и теософию, впитывая прану знания и силы и концентрируясь на мудрости йога. И после лет созерцания и учебы, очищенный большими скорбями и страданиями, я восстаю из разбитых оков человеческой глупости и заблуждений, чтобы узреть порог новой жизни свободы и равенства. Идеал моей юности о свободном человечестве в туманном будущем прояснился и кристаллизовался в живую правду анархии как поддерживающую стихийную силу моего повседневного существования.

Часто в прошлые годы я задавался вопросом: не слишком ли дорого стоила мудрость ценой энтузиазма? В 30 лет человек уже не так безрассуден, не так фанатичен и односторонен, как в 20. С возрастом мы становимся более универсальными; но жизнь — это Шейлок, которого нельзя обмануть в причитающемся ему. За каждый урок, который она нам преподносит, у нас есть рана или шрам. Мы становимся шире; но слишком часто сердце сжимается по мере расширения ума, и страсти угасают, пока мы учимся. В такие моменты мой ум возвращался к тем дням, когда исключительно поглощало наш интерес мгновенно ожидаемое приближение Социальной революции. Бушующее настоящее и его противоречивые течения проходили мимо нас, в то время как наши взоры были прикованы к Рассвету в трепетном ожидании восхода солнца. Жизнь и ее многообразные проявления были раздражителями для духа бунта; а поэзия, литература и искусство презирались как преграды на пути к прогрессу, если только они не возвещали набат немедленной революции. Человечество резко делилось на два враждующих лагеря — благородный Народ, производителей, жаждавших света нового евангелия, и ненавистных угнетателей, эксплуататоров, коварно стремившихся затмить восходящий день, который должен был вернуть человеку его достояние. Если бы только «доброму Народу» дать возможность услышать великую истину, как радостно они приняли бы анархию и вошли с триумфом в землю обетованную!

Великолепная наивнасть тех дней, когда малейшее сомнение в будущем воспринималось как личное оскорбление; энтузиазм, не принимавший в расчет силу врожденных предрассудков и пристрастий! Велик был день сердец, пылающих ненавистью к угнетению и любовью к свободе! Горе же человеку или народу, чья душа никогда не согревалась искрой Прометея, — ибо именно юность штурмовала вершины… Но зрелость расчистила путь, и грандиозная задача возрождения человечества будет выполнена лишь очищенным видением сердец, которые не остывают.

А ты, мой дорогой друг, с более глубоким пониманием времени все же счастливо сохранила свое сердце молодым. Я радовался этому в твоих письмах последних лет, и это особенно заметно по тем чувствам, которые ты выразила в связи с событиями в Буффало. Я полностью разделяю твою точку зрения; именно по этой причине тем более тягостно расходиться с тобой в одном очень важном пункте: ценности поступка Леона. Я знаю через какое страшное испытание ты прошла, через какие дьявольские преследования тебе пришлось пройти. Хуже всего было для тебя, должно быть, общее непонимание таких явлений; и, что еще печальнее, презренное отношение некоторых самозванцев-радикалов, клеймящих этого человека и его поступок. Но я уверен, что ты не примешь мое высказанное несогласие за осуждение.

Нам нет нужды обсуждать ту сторону аттентата, которая проявила бунт истерзанной души, индивидуальный протест против социальной несправедливости. Подобные явления — естественный результат дурных условий, столь же неизбежный, как и затопление речных берегов набухающими горными потоками. Но я не могу согласиться с тобой относительно социального значения поступка Леона.

Я читал о прекрасной личности юноши, о его неспособности приспособиться к жестоким условиям и о бунте его души. Это проливает многозначительный свет на причины аттентата. Действительно, это одновременно величайшая трагедия мученичества и самое страшное обвинение обществу в том, что оно заставляет благороднейших мужчин и женщин проливать человеческую кровь, хотя их души содрогаются от этого. Но тем более повелительно, чтобы к радикальным методам подобного рода прибегали лишь в крайности. Чтобы иметь ценность, они должны быть продиктованы социальной, а не индивидуальной необходимостью и быть направлены против реального и непосредственного врага народа. Значение такого деяния понятно народному сознанию — и в этом одном заключается пропагандистское, воспитательное значение аттентата, если только он не является исключительно актом терроризма.

Теперь я не считаю этот поступок террористическим; и я сомневаюсь, что он был воспитательным, поскольку социальная необходимость его совершения не была очевидной. Чтобы ты не поняла меня неправильно, я повторяю: как выражение личного бунта он был неизбежен и сам по себе является обвинением существующим условиям. Но фон социальной необходимости отсутствовал, и поэтому ценность поступка в значительной степени сошла на нет.

В России, где политическое угнетение ощущается народом, такой поступок имел бы огромное значение. Но схема политического подчинения в Америке более изощрена. И хотя Маккинли был главным представителем нашего современного рабства, его нельзя было рассматривать как прямого и непосредственного врага народа, в то время как при абсолютизме автократ виден и осязаем. Подлинный деспотизм республиканских институтов гораздо глубже, коварнее, потому что он покоится на народной иллюзии самоуправления и независимости. Это тонкий источник демократической тирании, и как таковой его не достать пулей.

При современном капитализме эксплуатация, а не угнетение является истинным врагом народа. Угнетение — лишь ее служанка. Отсюда и борьбу следует вести на экономическом, а не на политическом поприще. Именно поэтому я считаю свой собственный поступок гораздо более значимым и просветительским, чем поступок Леона. Он был направлен против осязаемого, реального угнетателя, воспринимаемого таковым народом.

Пока нищета и тирания заполняют мир, социальные контрасты и порождаемая ими вражда будут сохраняться, и благороднейшие представители расы — наши чолгоши — будут взрываться «железными ракетами». Но действительно ли эта молния освещает социальный горизонт или лишь сбивает умы с толку сменяющей ее темнотой? Борьба труда против капитала — это классовая война, по сути и главным образом экономическая. На этой арене и должны вестись битвы.

Конечно, не эти соображения вдохновили общенациональную охоту на ведьм или позицию даже тех, кто называет себя радикалами. Их трусость наполнила меня отвращением и печалью. Жестокий фарс суда, лицемерие всего процесса, жажда крови мученика — все это заставляет почти отчаяться в человечестве.

Я должен заканчивать. Другу, который проведет это письмо контрабандой, будет не по себе из-за его объема. Пришли мне знак получения, и я надеюсь, что тебе удастся получить немного отдыха и покоя, чтобы оправиться от кошмара последних месяцев.

Саша.

ГЛАВА XLII

ИСКАЖЕННЫЕ ЖИЗНИ

I

Дискуссия с Девушкой становится источником большого огорчения. Травмируемая со всех сторон, преследуемая властями и гонимая даже на улице, моя подруга в час горечи смешивает мое ценящее несогласие с осуждением глупости и инертности. Я осознаю всю неадекватность написанного слова и отчаиваюсь в безнадежности человеческого понимания, тщетно пытаясь объяснить значение буффалоской трагедии дружелюбным охранникам и заключенным. Продолжающаяся переписка с Девушкой подчеркивает расхождение наших взглядов, с болезненной очевидностью обнаруживая фундаментальную разницу позиций, лежащих в основе даже общих выводов.