«Картины из немецкой жизни в XV, XVI и XVII веках. Том II»

К разряду нищих принадлежали также странствующие школьники, которые в качестве кладоискателей и экзорцистов успешно покушались на сбережения крестьян и припасы в их дымоходах. «Они желали стать священниками», тогда они приходили из Рима с выбритыми макушками и собирали деньги на стихарь; или они были некромантами, тогда они носили платья с желтым шлейфом и приходили из Венеры; входя в дом, они восклицали: «Вот идет странствующий школьник, магистр семи свободных искусств, изгонитель дьявола, а также бурь, пожаров и чудищ»; и после этого приступали к «экспериментам». Вместе с ними являлись распущенные ландскнехты, часто связанные с темным плечом изгоев, которые действовали вооруженной рукой против жизни и имущества местных жителей.

На протяжении всего средневековья искоренить разбойников не представлялось возможным. После времен Лютера они стали поджигателями, особенно в период с 1540 по 1542 год. Чужеземный сброд внезапно объявился в Средней Германии, особенно во владениях протестантских князей — курфюрста Саксонского и ландграфа Гессенского. Они сожгли Кассель, Нордхайм, Геттинген, Гослар, Брауншвейг и Магдебург. Айнбек был сожжен дотла вместе с тремястами пятьюдесятью жителями, как и часть Нордхаузена; деревни и амбары повсюду предавались огню; дерзкие поджигательные письма будоражили народ, а под конец и князей. Получил широкое распространение слух, что католическая партия наняла более трехсот поджигателей, а папа Павел III посоветовал молодому герцогу Генриху Брунсвигскому послать этот сброд в Саксонию и Гессен. Несомненно, бессовестному герцогу приписывали немало злодеяний; но в то время Папе Павлу III было выгодно обходиться с протестантами мягко, ибо с обеих сторон прилагались серьезные усилия к великому примирению, подготовка к которому велась в Риме путем отправки кардинала Контарини на великий религиозный диспут в Регенсбург. Однако ужас и гнев немцев были велики и неизбывны. Повсюду выслеживали поджигателей, повсюду находили их следы, толпы бродяг заключали в тюрьмы, судили военным судом и казнили. Лютер публично клеймил герцога Генриха как виновника этих безрассудных бесчинств; курфюрст и ландграф обвинили его в поджогах на сейме перед императором; и напрасно он самым яростным образом защищал себя и своих сторонников. Правда, его вина была признана императором недоказанной; но тот превыше всего жаждал внутреннего мира и помощи против турок. Однако в общественном мнении пятно на репутации князя осталось. Невозможно выяснить, в какой степени виновниками были тогдашние бродяги. Показания арестованных записаны неточно, и нельзя определить, сколько в них было продиктовано пытками. Одно совершенно ясно: они не объединялись ни в какие постоянные банды, а их тайное общение осуществлялось посредством знаков, которые царапались или вырезались в заметных местах, таких как трактиры, стены, двери и тому подобное. Эти знаки частично являлись исконно немецкими личными эмблемами, которые в качестве домашних знаков до сих пор можно встретить на фронтонах старых зданий, но частично и воровскими метками. Прежде всего существовал характерный знак бродяг — стрела, некогда служившая сигналом объявления вражды; направление этой стрелы указывает путь, по которому прошел оставивший ее человек; короткие перпендикулярные черточки на ней, часто с цифрами сверху, вероятно, обозначают количество людей. Эти знаки и поныне иногда можно обнаружить на деревьях и стенах больших дорог, и они означают тогда же, что и прежде, для членов банды: посвященный прошел здесь со своими последователями.

Вслед за коренными бродягами появились и чужеземные; как и в средние века, поток итальянских авантюристов снова хлынул через Германию. Вместе с немецким актером разнеслись крики продавца итальянского орвиетана (венецианской териаки), а бок о бок с богемским ведмедем шли верблюды Пизы. Чудесные венецианские снадобья, арлекинья куртка, маска и фетровая шапка итальянского шута перешагнули через Альпы и пополнили наш старый запас новыми дурачествами.

Итальянец Гарцони нарисовал живую картину деяний этих бродяг в своей книге «Всеобщая площадь», представляющей собой описание всех искусств и ремесел его времени. Его труд был переведен в 1641 году на немецкий язык Маттеусом Мерианом под заглавием «Общий театр всех искусств, профессий и ремесел». Описание итальянца обрисовывает также в главных чертах состояние Западной Германии после войны. Следующий отрывок приводится по немецкому переводу Мериана:

«Странствующие комедианты по своему поведению — неотесанные ослы и грубияны, которые считают, что выступили великолепно, если рассмешили толпу своими сальными словечками. Их inventiones таковы, что, если бы так поступали жабы, мы могли бы им это простить, и все они лишены всякого смысла и лада; их не волнует, достаточно ли они утончены и искусны, лишь бы получить деньги. Хотя они могли бы легко урезать или прикрыть все грубое, они воображают, что не добиваются успеха в своем деле, если оно не подано самым грубым образом; по этой причине комедия и все комедийное искусство впали в величайшее презрение у почтенных людей, и даже лучших комедиантов изгоняют из определенных мест, подвергают поруганию в общественных законах и статутах, оскорбляют и высмеивают всей общиной. Когда эти добрые люди приходят в город, они не должны держаться вместе, а обязаны рассеяться по разным постоялым дворам; синьора прибывает из Рима, Magnificus — из Венеции, Ruffiana — из Падуи, дзанни — из Бергамо, Грацианус — из Болоньи, и они должны скрываться в течение нескольких дней, пока не выпросят и не получат разрешение, если хотят прокормить себя и заниматься своим ремеслом; они с трудом могут найти ночлег там, где их знают, поскольку каждый испытывает отвращение к их грязи, так как они надолго оставляют после себя дурной запах.

«Но когда они являются в город и им разрешено показывать свои штуки, они объявляют об этом с помощью листовок, боя барабанов и прочих воинственных звуков, что прибыл такой-то великий комедиант; затем женщина следует за барабаном в мужском платье, подпоясанная мечом, и таким образом отовсюду созывается народ: „Кто желает увидеть прекрасного комедианта, пусть приходит туда-то и туда-то“. Туда сбекаются все любопытствующие и за три-четыре крейцера допускаются во двор, где находят воздвигнутую сцену и настоящие декорации. Сначала начинается великолепная музыка, точь-в-точь как если бы целая стая ослов орала хором; затем появляется Прологус, выглядящий как бродяга; после этого выходят красивые и дурно разодетые особы, которые поднимают такое кудахтанье, что каждому начинает казаться время долгим, и если кто-нибудь случайно смеется, то скорее над простодушием зрителей, нежели оттого, что находит что-то забавное. Затем появляется Magnificus, который и трех геллеров не стоит; дзанни, который поистине старается изо всех сил, но переваливается с ноги на ногу, как гусь, бредущий по глубокой грязи; бесстыдная Ruffiana, а также любовник, слушать которого долго было бы противно; испанец, который не умеет сказать ничего, кроме mi vida или mi corazon; педант, смешивающий всевозможные языки вместе; и Бурацинус, который не знает иных жестов, кроме перекручивания шляпы или капюшона из одной руки в другую. Лучший из них обладает столь ничтожными способностями, что не годится ни сварить, ни зажарить, так что окружающие утомляются и смеются над самими собой за то, что так долго обращали внимание на столь безумные выходки. И поистине они должны быть праздными людьми или сугубыми глупцами, чтобы позволить поймать себя там во второй раз; бездарность актеров в первой же разыгрываемой ими комедии настолько известна и охаяна, что к другим, более респектабельным, из-за них относятся с недоверием.

«Ныне в моде множество подлинных драматических представлений почти на всех рынках и ярмарках, а именно представления цератанов, продавцов орвиетана и прочих подобных молодчиков. Их называют цератанами в Италии потому, что предполагается, будто они берут свое начало и первые истоки в местечке Серето близ Сполето в Умбрии и впоследствии постепенно приобрели такое доверие и уважение, что при их появлении собиралось столько же народа, сколько никогда не привлекал самый искусный доктор свободных искусств и даже лучший проповедник, когда-либо восходивший на кафедру. Ибо простой народ сбегается толпами, разинув рты, слушает их весь день, забывает все свои заботы, и Бог знает, как трудно — даже крестьянам это трудно — удержать свой кошелек в такой толпе.

«Когда видишь, как эти мошенники без разбору глотают целую глыбу мышьяка, сулемы или другого яда, чтобы доказать превосходство своего орвиетана, следует знать, что летом, прежде чем явиться на место, они набивают себя салатом, заправленным таким количеством уксуса и масла, что в нем можно плавать, а зимой объедаются хорошо разваренным жирным говяжьим студенем. И делают они это для того, чтобы с помощью жира от студня и маслянистости салата вместе с их холодной природой преградить внутренний путь в организме и тем самым ослабить едкость или жар яда. Кроме того, у них есть и надежный способ действия: перед тем как войти в селение, они идут к ближайшему аптекарю, который в городах обычно находится на рынке или поблизости от него; там они просят коробочку с мышьяком, от которой отбирают несколько маленьких кусочков, заворачивают их в бумагу и умоляют аптекаря выдать их по первому требованию. Когда они вдоволь расхвалили свой товар и остается лишь доказать его действенность, они отправляют кого-нибудь из зевак к аптекарю — чтобы не возникало никаких подозрений в обмане, — чтобы тот получил немного мышьяка за отданные им деньги. Этот самый человек бегом бросается туда, дабы не чинить препятствий столь полезному делу, и по дороге думает, что хотя его обманывали тысячу раз, на этот раз его не проведешь, уж в этом-то он убедится. Между тем он приходит к аптекарю, требует мышьяк за свои деньги, получает его и с радостью бежит к столу продавца орвиетана, чтобы увидеть чудо; тот тем временем держит в руке коробочки, среди них одну, в которую кладет упомянутый мышьяк, и какое-то время заговаривает с народом, прежде чем принять его, ибо в столь опасном деле нельзя проявлять спешку; меж тем он незаметно подменяет эту коробочку другой, в которой находятся маленькие кусочки теста из сахара, мяса и шафрана, приготовленные так, чтобы походить на прежние. Затем он съедает их с необычными жестами, словно сильно боясь, а крестьяне стоят разинув рот, не лопнет ли он вскоре; но он крепко стягивает себя ремнем, чтобы этого не случилось, хотя знает, что в том нет никакой нужды; после этого он берет кусок своего орвиетана или целебного зелья величиной с каштан, и все вздутие пропадает так, будто никакого яда и не было. „Это, дорогие господа, будет для вас драгоценнейшим орвиетаном“. После чего крестьяне распускают завязки на кошельках и благодарят Бога за то, что у них есть такой добрый человек и они могут раздобыть в своей деревне столь ценный товар за столь малые деньги».

«Но кто отважится описать все те хитроумные уловки, посредством коих эти бродяги ухитряются добывать и собирать деньги? Со своей стороны, боюсь, я никогда не доберусь до конца. И все же я не могу удержаться от описания некоторых из их фокусов.

Один проносится по улице с молодой девушкой, одетой в мальчишеское платье; она резвится, перепрыгивая через обруч, как мартышка. Затем он принимается рассказывать на хорошем флорентийском диалекте небывалые шутки или байки, меж тем как юная дева принимается трудиться на все лады: встает на четвереньки, пролезает в кольцо из обруча, прогибается назад и поднимает монету из-под правой или левой стопы с такой изящной ловкостью, что юношам приятно на нее смотреть. Но в конце концов он тоже не может сделать ничего лучше, как выставить свои товары и предлагать их к продаже так хорошо, как умеет.

«Те же, кто хвастает своим происхождением из рода святого Павла, появляются с большой помпой, а именно: с огромным летучим листком-знаменем, на одной стороне которого изображен святой Павел с мечом, а на другой — груда змей, нарисованных столь устрашающе, будто боишься быть укушенным ими. Затем один из участников начинает рассказывать об их родословной: как святой Павел на острове Мальта был укушен гадюкой без всякого вреда для себя и как та же способность передалась его потомкам; после этого они устраивают различные испытания, но неизменно выходят победителями, имея на то грамоту и печать. Наконец они берут стоящие на столе или скамье ящики, достают из одного саламандру длиной в два локтя и в руку толщиной, из другого — большую змею, из третьего — гадюку и про каждую рассказывают, как поймали ее, когда крестьянин жал хлеб, и тот подвергся бы величайшей опасности, если бы они не пришли ему на помощь. Тут крестьяне приходят в такой ужас, что не смеют вернуться домой, пока не выпьют драгоценного змеиного порошка и не купят еще больше, чтобы принести домой женам и детям, дабы те были сохранены от укусов змей и прочих ядовитых гадов; и на этом забава не кончается, ибо у них наготове есть еще ящики, которые они открывают и достают из одного шершавую гадюку, из другого — мертвого василиска, из третьего — привезенного из Египта молодого крокодила, индийскую ящерицу, тарантула из Кампаньи или нечто подобное, чем пугают крестьян, дабы те за плату купили благоволение святого Павла, сообщаемое им через небольшие письменные бумажки.

Между тем, поскольку народ все еще толпится вокруг, приходит другой, расстилает на земле плащ, сажает на него собачонку, которая умеет петь ut, re, mi, fa, so, la, si; она также делает игривые сальто, чуть меньшие, чем мартышка, лает по команде своего хозяина, который одет очень бедно, воет при упоминании имени турецкого императора и делает прыжок в воздух, когда называют ту или иную возлюбленную; и наконец, поскольку все это делается ради геллеров, ее хозяин вешает ей на лапу маленькую шляпку и пускает ее по кругу на задних лапах к зевакам за прогонные деньги, так как ему предстоит долгое путешествие.

«Парманец также не упускает подобной возможности со своей козой, которую приводит на Плац; он устраивает там изгородь, внутри которой она ходит туда-сюда, занося ногу за ногу, усаживается на крошечный помост шириною едва в ладонь и слизывает соль под своими ногами. Он также заставляет ее ходить по кругу на задних лапах с длинным копьем на плече, одурачив всех зрителей, которые одаривают ее грошами на корм.

Порой можно увидеть отчаянного канатоходца, который идет по канату, пока наконец не ломает ногу или не падает стремглав; или дерзкого турецкого жонглера, который ложится на землю и позволяет бить себя по груди тяжелым молотом, словно он наковальня; или же рывком выдирает толстую сваю, с силой вбитую в землю, благодаря чему получает кругленькую сумму на дорогу в Мекку.

«Иногда появляется крещеный еврей, который орет и вопит, пока наконец не соберет немного народу, после чего принимается проповедовать о своем обращении; из чего делается вывод, что вместо благочестивого христианина он превратился в хитрого бродягу.

Короче говоря, нет ни одной рыночной площади ни в деревне, ни в городе, где не нашлось бы коекого из этих молодчиков, которые либо исполняют различные забавные жонглёрские трюки, либо продают всякие снадобья.

Таковы уловки шарлатанов, бродяг, фокусников и прочего праздного люда, посредством которых они преуспевают в жизни».

На этом заканчивается рассказ Гарцони. Бесчисленный легконогий люд того же пошиба стекался на немецкие ярмарочные площади. Но помимо старых торговцев и фокусников в Германию пришел новый класс бродяг — безвредные люди, представляющие гораздо больший интерес для нынешних времен: бродяжные комедианты. Первые актеры, сделавшие свои выступления профессией, прибыли в Германию из Англии или Нидерландов к концу шестнадцатого столетия. Их по-прежнему сопровождали канатоходцы, прыгуны, фехтовальщики и укротители лошадей; они все так же продолжали снабжать княжеские дворы и рыночные площади крупных городов шутами и излюбленной фигурой ганса-вюрста, а вскоре после этого французский «Жан Поссе» на убогих дощатых подмостках все так же продолжал вызывать бурный смех легковерной толпы. Вскоре после этого народные маски итальянского театра стали привычными на юге Германии и на Рейне. В то же время, когда началось регулярное распространение газет, народ получил грубые зачатки искусства: изображение человеческого характера и тайных движений мятущихся душ с помощью мимики, жестов и обманчивой иллюзии действия.

Примечательно также, что почти в тот же самый период для народа были написаны первые развлекательные романы. И эти стихийно созданные картины реальной жизни имели отношение к бродячему люду; ибо героями этих несовершенных произведений искусства были приключения бродяг, распустимшихся солдат и, короче говоря, всех тех, кто путешествовал по чужим странам, видел там множество чудес и перенес самые ужасные опасности, обладая почти неуязвимым телом. Вскоре после войны Кристоф фон Гриммельсгаузен написал «Симплициссимуса», «Шпрингенсфельд», «Корраж, искательницу приключений» («Landstörzerin Courage») и «Чудесное птичье гнездо», герои которых набраны из бродяг; за ними последовал поток романов, описывающих жизнь плутов и авантюристов.

Война сделала существование оседлого населения безрадостным, нравы — грубыми, а мораль — распущенной. Жажда острых ощущений была всеобщей. Поэтому поначалу эти способы представления прельщали тем, что давали то, чего недоставало этой суровой жизни. Они стремились со множеством деталей изобразить либо идеальную жизнь выдающихся и утонченных особ в совершенно чуждых условиях, вроде античных пастухов и чужеземных князей вне национальностей (что делалось людьми высокообразованными); либо пытались хотя бы облагородить обыденную жизнь, вводя в нее столь же грубые и бездушные абстракции — добродетели и пороки, мифологические и аллегорические фигуры; либо черпали бесконечный материал из нижайших слоев жизни, перед которыми чувствовали свое превосходство, но в чей странный уклад входило нечто притягательное: они живописали бродяг или представляли скоморохов и дураков, и это последнее направление развития искусства было самым здравым. Таким образом, эти грубые семейства фокусников, шутов и плутов имели важнейшее значение для зарождения драмы, театрального искусства и романа.

Но помимо многочисленных трупп, которые странствовали пешком или на телегах без особых претензий, по стране разъезжали бродяги с большими запросами, причем некоторые из них были еще более сомнительными. Предсказывать будущее, обретать власть над стихийными духами, делать золото и возвращать свежесть юности в старости — таково было вожделенное желание алчных и любопытных на протяжении многих веков. Те, кто обещал это немцам, были обычно итальянцами или другими чужеземцами, либо уроженцами этой же страны, которые, согласно старой пословице, трижды побывали в Риме. Когда новое рвение к восстановлению Церкви привело перед трибунал инквизиции в Италии правых и виноватых разом, эмиграция тех, чья жизнь висела на волоске, должно быть, оказалась весьма многочисленной. Вероятно, именно из жизни одного из таких шарлатанов были собраны и оформлены в старое народное предание приключения Фауста. После смерти Лютера они очевидным образом проникали ко дворам немецких князей. Именно такой авантюрист, «Иероним Скотус», в 1593 году в Кобурге отвратил несчастную герцогиню Анну Саксен-Кобургскую от ее мужа и злодейскими путями подчинил своей власти. Тщетными были попытки герцога добиться выдачи Скотуса из Гамбурга, где тот долго жил в княжеской роскоши. За тридцать пять лет до этого отец герцога, Иоганн Фридрих Средний, долго поддавался обману наглого самозванца, выдававшего себя за Анну Клевскую (невесту, выбранную для Генриха VIII Английского), и сулившего ему великие сокровища из золота и драгоценностей, если тот соблаговолит защитить ее. Другой случай легковерия принес горькие плоды тому же князю, ибо влияние, которое Вильгельм фон Грумбах, тощий старый волк из стаи дикого Альбрехта Бранденбургского, приобрел над герцогом, зиждилось на его глупых пророчествах относительно курфюршеского достоинства и несметных сокровищ. Бедный слабоумный мальчик, которого содержал Грумбах, общался с ангелами, обитавшими в продухи погреба и заявлявшими о своей готовности производить золото и добыть для герцога рудник. Из судебных протоколов можно заметить, что маленькие ангелы крестьянского ребенка имели сходство, неблагоприятное для их достоверности, с нашими маленькими старыми гномами.

В Берлине во времена Скотуса жил некий Леонхард Турнейссер, шарлатан более бюргерского толка, который промышлял золотоварением и составлял гороскопы; ему удалось бегством избежать мрачной участи, которая почти всегда постигала его собратьев по ремеслу, не успевших вовремя сменить местожительство. Император Рудольф также стал великим адептом и выплавил в золотом тигле как свою политическую честь, так и собственный императорский трон. Князья XVII века являют по меньшей мере страстный интерес дилетантов. Во время войны искусство делать золото стало весьма желанным. Поэтому в ту пору адепты толпились при армиях; чем скуднее были времена, тем многочисленнее и ярче становились россказни об алхимии. Один восторженный почитатель Густава II Адольфа предлагал делать золото из свинца; а в присутствии императора Фердинанда III из ртути с помощью одного грана красного порошка должно было получиться много фунтов золота; из того же металла предполагалось отчеканить гигантскую монету. После мира адепты селились при всех дворах; мало было жилищ, где не растапливались бы очаги и реторты для тайных опытов. Но каждый должен был остерегаться шуток с правящими особами, поскольку лапы княжеских львов могли подняться на него для его погибели. Тех, кто не умел делать золото, заключали в тюрьмы, а тех, кто находился под подозрением, но все же мог что-то изготовить, точно так же сажали за решетку. Итальянский граф Каетан был повешен в позороченном платье на виселице в Кюстрине, бруски которой были украшены листовым золотом; немецкий ректор фон Клеттенберг был обезглавлен в Кёнигштейне, где за четырнадцать лет до этого Бёттигер содержался в строгом монастырском заключении, ибо вместо золота произвел безобидный фарфор. Нет сомнений, что с адептами и астрологами дело обстояло так же, как всегда обстоит с предводителями господствующего суеверия: они сами были убеждены в истинности своего искусства, но сильно сомневались в собственных познаниях и обманывали других насчет своих успехов либо потому, что искали средства достичь больших результатов, либо потому, что хотели казаться миру сведущими в том, что считали важным. Впрочем, эти были еще не худшими из всей компании.

Самыми вредоносными из всех были, пожалуй, искусные самозванцы, которые появлялись в Германии, Франции и Англии с чужеземными дворянскими титулами, сияя отблеском тайного искусства, — порой распространители самых позорных пороков, туманные фигуры, сумевшие выдвинуться благодаря своей житейской мудрости и ограниченности сношений между народами. Их опыт, их обманы, их тайные удачи на долгое время подавляюще будоражили воображение немцев. Даже Гете счел за благо отправиться на место и предпринять серьезные изыскания о происхождении Калиостро.

Перемены в душевных недугах того общества, представителями коего мы являемся, прослеживаются постепенно. После войны астрология и гороскопы вышли из употребления. Князья искали красный порошок или неведомую тинктуру, в то время как народ копал горшки с деньгами. Дилетантские занятия естественными науками вновь вернули народу древнюю лозу, с помощью которой надеялись отыскивать родники, убийства, кражи и непременно спрятанное золото. Высшие классы вновь пробудили в своем сознании древнюю веру в таинственных людей, которые посредством неведомых процедур в бездонных глубях обрели способность даровать сверхъестественную продолжительность жизни и находились в доверительных сношениях с миром духов. Помимо почтенного ордена масонов с их гуманистическими устремлениями возникали все более тайные союзы, где слабоумных того времени заманивали изысканной чувственностью и болезненным мистицизмом, а также обширным аппаратом нелепых тайных учений.

С конца прошлого столетия мощный всплеск волн народной силы немцев смыл эти болезненные фантазии. Старая поросль бродяг также уменьшилась в числе и утратила влияние. Лишь изредка Баяццо в своем островерхом фетровом колпаке очаровывает деревенскую молодежь; тощая шея верблюда больше не тянется к цветущим деревьям наших деревенских садов, а черный пес редко таращит свои огненные глаза на зарытые сундуки с серебром. Даже самозванцы научились удовлетворять более высокие запросы.

ГЛАВА VIII.

СВАТОВСТВО И БРАК ПРИ ДВОРЕ. (1661.)

Для немецкого характера всегда было свойственно соблюдать приличия в общении с другими, держать фасон, воздавать должное старшим по положению и требовать почтительного обращения и манер от нижестоящих. Формы общения были четко определены, и число значимых речевых оборотов оказалось немалым — они предваряли всякое общественное устроение и, подобно межевому камню, оберегали жизненную стезю. Но основой всего этого старинного педантизма являлось здравое самоуважение, которое давало индивиду чувство уверенности в том, что́ следует уступать или принимать, а потому вежливость, как правило, была искренней. Если в душе немца крылся какой-то разлад, он обычно не скрывал его; и тогда он становился до такой степени груб, что приобретал дурную славу у всех западных наций. Правда, к князьям обращались с величайшей преданностью, слова подчинения использовались те же, что и ныне; но князь и горожанин, дворянин и ремесленник сходились как люди, и крепкое слово или горячее чувство порой прорывали самые придворные формы. Однако после войны все это изменилось. Старое чувство приличия было утрачено, эгоизм разнузданных оказался резким и ранящим; надлежащее, но зачастую узколобое самолюбие горожанина и дворянина было сломлено, а простые патриархальные отношения между государем и подданным утеряны за тридцать лет бедствий и недоверия. Люди стали осторожнее, но слабее и в массе своей хуже.

Но забрезжило начало нового общественного уклада. Соразмерно всему этому разорению Провидение милостиво послало исцеление. Обязано было немецкое умонастроение обновиться окольными путями, через французскую и итальянскую моду, после долгих странствий по всем иноземным национальностям. Это было удивительное испытание на прочность, но оно оказалось необходимым. Подобно принцу Тамино в волшебной пьесе, бедная немецкая душа прошла сквозь французскую воду и итальянский огонь; и с той поры в наших ушах лишь изредка звучит слабый флейтовый тон, говорящий о том, что немецкий характер еще не до конца потонул в иноземных фантазиях.

Было принято считать умственное владычество Италии и Франции от Опица до Лессинга великим бедствием. Правда, оно не прибавило немецкому духу ни красоты, ни силы; но мы уже не находимся в положении того великого человека, который целый столетний век боролся против французского вкуса. Для него было долгом ненавидеть все, что чинило препятствие пробуждающейся народной силе. Но нам следует помнить и то, что эта же чужеземная стихия оградила немца от крайнего варварства. Наше подражание было весьма неуклюжим, а оригинал стоил немногого; но именно за бесчисленные узы международного общения ухватились тогда немцы, дабы не пропасть окончательно. Нравственные преграды индивидуальномувольному произволу были разрушены, и скудная внешняя оболочка, заимствованная из-за границы — мода, уважение, галантность и вкус к иноземным утонченностям, — стали первым лекарством. Это была новая дисциплина. Всякий, кто носил большой парик, а позднее даже пудрил волосы, был вынужден держать голову изящно и неподвижно: дикие движения и бурный бег становились невозможными. Если людей не удерживало от дерзкого приближения к женщинам их собственное деликатное чувство, то фижмы и корсет служили им крепостной стеной. Если сердечная учтивость уменьшилась, то обязанность быть галантным в беседе оказалась благом. В кругу, где прежде предпочтение отдавалось грубой солдатской песне, изысканная песнь Дамона Дафне стала огромным улучшением; и даже пресноватый кавалер, который срезал ногти в обществе золоченым ножом и бросался на колено с французским книксеном, был куда более угоден в обществе, нежели разнузданный пьяница, который в состоянии опьянения творил самые непотребные вещи и не мог раскрыть рот без ругательства.

Те, кто почитал себя сливками общества в Германии, вскоре сформировали свой быт по иноземному образцу. Еще во время войны множество иноземных обычаев укоренилось не только в придворных церемониалах и в общении с послами, но также в платьях и манерах горожан. Сколь ни велико было влияние Франции, влияние Италии оказалось ненамного меньше. Служба чичисбеев («cicisbeato») и «державные» церемониалы проникли из Италии во Францию; римский двор еще долго оставался высшим образцом для дипломатов Европы во всех вопросах этикета. Обе страны разделили между собой владычество над Германией. На юге Италия правила вплоть до XVIII столетия, да и в Вене она продолжала влиять на облик высшего общества еще дольше; но на севере, особенно при протестантских дворах, преобладал французский образец, и эта копия, как и другая, была неуклюжей. Но если при великих дворах, например в венедском, кавалер перенимал по меньшей мере нечто от импульсивной подвижности итальянца, то в малых городах общение протекало медленно и вяло, изъясняясь бесконечными фразами, которые казались тем более гротескными, чем грубее были люди, пытавшиеся выделиться за счет их употребления.

Так солнечная стезя, коей люди приближались к избранницам своих сердец, была прелестно усыпана цветами иноземных манеров. Все отечественное, что сохранялось, украшалось натужной галантностью и становилось еще более тоскливым. Прежде чем мы попытаемся представить образчик благородной немецкой любви, уместно будет приоткрыть сочувствующему читателю нечто из стиля придворного ухаживания и брака. Нижеследующее описывает ход ухаживания кавалера около 1650 года:

«Когда знатная персона в Вене желает на ком-то жениться, он испрашивает у ее родителей дозволения навещать суженую, однако он уже должен быть с ней знаком и знать, что она к нему благосклонна. Когда родители дают на это согласие, дело уже наполовину решено: он жалует слуге новую ливрею и облачается в свое лучшее платье. Каждый день он обязан писать ей спозаранку, осведомляясь, что она поделывает, что ей приснилось, когда она поедет кататься и где намерена обедать. Помимо того, он посылает ей букет цветов, за который порой приходится выкладывать дукат. Затем она шлет ему ответ, а он в назначенный час появляется у ее дверей, помогает ей сесть в карету и едет рядом с непокрытой головой с той стороны, где сидит его дама. По прибытии он спешивается, отворяет дверцу кареты и снова высаживает ее. В Австрии обычно навязываются в гости в чужие дома. Узнав, где его дама будет обедать, он также напрашивается в гости, причем делает это за полчаса заранее. За столом он подает чашу для полоскания пальцев одной лишь своей возлюбленной, даже если там присутствуют более знатные дамы; он предлагает воду и прочим, правда, никто не принимает, одна лишь его дама не отказывается. Затем он пододвигает ей стул, ухаживает за ней и беседует; когда она желает чего-нибудь выпить, он подает ей это на тарелочке, которую держит под бокалом, пока она пьет; он ставит перед ней свежие тарелки и уносит старые, и неизменно пьет за ее здоровье, обращаясь к соседу слева. После обеда он снова подносит ей чашу для полоскания пальцев, почему и сидит рядом с ней; затем он отодвигает ее стул, приносит оставленные ею перчатки, веер и вуаль и преподносит их с глубоким поклоном. По окончании трапезы хозяйка дома берет его даму с собой в покои. Туда он тоже испрашивает допуска, в коем ему не отказывают, и ухаживает за ней подобным же образом. Оттуда они отправляются на вечерню, а затем летом в Пратер или зимой в санях с факелами. Такое положение дел длится по меньшей мере три месяца.

Когда же эти три месяца минуют, празднуется обручение и пишутся свадебные приглашения. Затем жених делает три подарка. Первый — серебряный ларец, в коем находятся несколько пар шелковых чулок, несколько отрезов шелковых материй, несколько пар перчаток, носовые платки, двенадцать вееров, ленты и кружева. Второй подарок состоит из серебряных украшений; третий — из драгоценностей, браслетов, серег и подвесок с драгоценными камнями или жемчугом для шеи. Он также преподносит платье горничной своей возлюбленной. Иные ежедневно шлют по новому подарку. Затем он снова жалует слуге новую ливрею, нанимает больше челяди для себя и по меньшей мере одного пажа и двух лакеев для своей будущей жены. Придворные дамы высокого покроя, выезжающие на шести лошадях, не одаривают жениха подарками, разве что по избытку щедрости; иные же преподносят возлюбленному ночную сорочку, свой портрет в маленьком ларце, а в день свадьбы — белье: шесть рубашек, шесть воротников, шесть носовых платков, шесть пар манжет и каждому слуге по рубашке. Невеста оплачивает расходы на еду и питье на свадьбе, а жених — стоимость музыки.

В день свадьбы жених отправляется в путь ближе к вечеру в собственной карете или в карете близкого друга, облаченный с головы до ног в серебряную парчу — точно так же, как одета невеста; на нем венец из бриллиантов, составленный из драгоценностей друзей и впоследствии возвращаемый им. Позади него едут все гости мужского пола. Он ждет в церкви, пока прибудет невеста. Ее шлейф длиной в три локтя несет либо мальчик знатного рода, либо молодая девица. Жених выходит ей навстречу, помогает выйти из кареты, ведет ее внутрь, и так они соединяются узами брака. Обручальное кольцо обычно изготавливается из смеси золота и серебра и сплетено в форме лаврового венка; в него вставлен драгоценный камень в знак того, что их верность и любовь будут бесконечны. Затем они отправляются в свадебный дом, где предстоит праздновать пир. После трапезы мужчины немедленно берут шпаги и плащи, освобождается место для танцев, и тогда появляются два шафера. У каждого в руке горит факел; они отвешивают поклон жениху и невесте и приглашают их на танец. Затем оба они танцуют вдвоем. Далее приглашаются ближайшие родственники, а за ними все остальные по порядку. Эти почетные танцы исполняются под звуки труб и литавр. Кавалеры затем откладывают шпаги и плащи, и танцуют все вместе. После танцев родственники сопровождают жениха и невесту в их спальню, где мать внушительными словами поручает невесту ее мужу. Затем все удаляются».

Так зажиточный дворянин сватался и женился в Вене, которая после войны стремительно заполнялась землевладельцами, от души наслаждавшимися жизнью. Новые семейства владели конфискованными имениями, имперские генералы и верные советники позаботились о себе сполна. Жизнь в опустошенной стране была в тягость, и у многих крупных собственников не было старой родовой привязанности к своим владениям. Помимо имперских дворян, в имперский город стекались сыновья немецких князей и немало представителей старого имперского дворянства в поисках развлечений, знакомств и счастья при дворе или в армии.

Но сколь велика была преданность благородного слуги своей госпоже, столь ненадежной оставалась надежда на счастливый супружеский союз. И перспективы в семействах великих князей империи были не более благоприятными.

Правители Германии обрели благополучное положение после мира раньше прочих. Все, что мог сделать народ, казалось им на руку. К давней страсти к выпивке, охоте и не всегда благопристойным сношениям с женщинами теперь прибавилось удовольствие содержать гвардию, выстраивавшуюся в мундирах перед их замками и следовавшую верхом за их каретami на дорогах. После войны каждый крупный князь содержал постоянную армию; старые владетельные паны страны сделались генералами. Именно в этом столетии великие княжеские роды Германии — Веттины, Гогенцоллерны, Брауншвейги и Виттельсбахи — заняли влиятельное положение в европейской политике. Трое из них получили королевские троны: Польши, Пруссии и Англии, а глава Виттельсбахов долгие годы носил диадему Римской империи. Каждый из этих домов представляет великую европейскую династию. Но сколь ни различными были их судьбы, их постигла и карающая участь. Во времена Реформации имперский трон с верховной властью над Германией был предложен роду Веттинов; семейство, разделившееся на две ветви, не вняло высокому призыву. В битве при Мюльберге в 1547 году оно утратило первенство. Спустя сто лет Виттельсбахам представилась возможность основать могущественный дом путем объединения Пфальца со старой баварской провинцией и Богемией, чего никогда не добивались даже Габсбурги. Но один сын этого рода убил другого на Белой Горе (Weissen Berge). Лишь Габсбурги и Гогенцоллерны сумели держаться вместе.

Всеобщее несчастье немецких князей заключалось в том, что в своих угнетенных подданных они находили мало поводов для трепета или уважения. Ибо человеческая душа легче всего защищается от наступающих страстей, когда ее земное положение позволяет окружающим оказывать мощное сопротивление. Твердое чувство долга формируется только под прессом сурового закона. Всякий, кто преступает его, обнаружит, что совершить великое дело легче, но несравненно труднее — неизменно творить правое.

В прежние времена жизнь при дворах была грубой, порой дикой, теперь же она стала легкомысленной и развратной. Сочетание утонченной роскоши с грубыми манерами и строгого этикета с произволом делает многие характеры той эпохи сугубо отвратительными.

Княжеские сыновья теперь получали лучшее образование. Латынь по-прежнему оставалась языком дипломатии, к ней добавлялись итальянский и французский; а помимо всех рыцарских искусств — в той мере, в какой они еще существовали, — военная муштра и, прежде всего, политес, новое искусство, делавшее мужчин и женщин более приятными и обходительными в обществе. Знание государственных дел не было редкостью, ибо по-прежнему случались бесконечные и беспредельные споры с соседями, подлежащие рассмотрению в высшем суде и имперском Надворном совете, а также прошения к его императорскому величеству и жалобы в рейхстаг. Но человеком, обладавременным наибольшей скрытой властью в стране, оставался законник, который обычно стоял во главе управления, а время от времени — любящий власть придворный проповедник.

Дамы из княжеских домов также обладали некоторой степенью образованности; многие из них понимали латынь или по крайней мере были знакомы с Вергилием (в дурном переводе на немецкие александрийские стихи) и Боккаччо в оригинале. Споры о рангах, церемониалы, наряды, амурные дела их супругов, а порой и их собственные составляли ежедневный интерес их жизни наряду со скромными интригами и сплетнями; особо умы беседовали с духовенством на темы совести и искали утешения в своих молитвословах, а временами и в кулинарных книгах. Но немецкая литература мало подходила для облагораживания женских чувств, а то немногое, что порождали те времена, редко доходило до них на их возвышенной высоте: безвкусная придворная поэма, итальянская строфа, а порой и толстый исторический или богословский фолиант в четвертушку листа, присылаемый покорным автором в надежде на денежное вознаграждение. Брак принцессы заключался по соображениям государственного порядка, и нередко случалось так, что с самого первого дня она бывала обременена распутным мужем. Несомненно, немало их было предано погребению в королевских усыпальницах с преисполненной выбора и торжественности помпой, над коими за всю жизнь не воссиял лучик глубокой сердечной привязанности; забота о собственном доме и даже сладостнейшая из забот — воспитание детей — отнимались у них новыми придворными порядками. Несомненно, во многих браках доброе сердце компенсировало изъяны тогдашнего воспитания, но скандальные происшествия в высших семьях в ту пору случались часто.

Семейные отношения этих знатных семейств также принадлежат истории, и о них многое общеизвестно. Картина одной из таких судеб послужит здесь для того, чтобы показать: нашему поколению нет причин падать духом при ее созерцании.

Когда имперская партия после 1620 года преследовала сатирическими картинками дочь английского короля Елизавету, супругу пфальцграфа, она изображала гордую принцессу шествующей по большой дороге с тремя детьми, висящими на ее фартуке, или же поедающей кашу из глиняной миски на голой земле. Второй из этих детей получил по Вестфальскому миру восьмое курфюршество Священной Римской империи. После многих превратств судьбы, испив горькую чашу изгнания и тщетно пытаясь вернуть свои владения, новый курфюрст Карл Людвиг взирал из королевского замка в Гейдельберге на прекрасную землю, лишь часть которой вернулась во владение его рода. По своему складу он не носил в себе гарантии мира и счастья: правда, в семье его почитали веселым и добродушным, но он был также раздражителен, вспыльчив и страстен, алчен и полон претензий, легко поддавался чужому влиянию и не имел энергии, был склонен опрометчиво пускаться на насильственные поступки и все же не обладал достаточной твердостью, чтобы совершить что-либо великое. Похоже, он унаследовал от крови Стюартов, помимо высокого мнения о собственном ранге, немалую долю упрямства своего злосчастного дяди Карла. В 1650 году он женился на Шарлотте, принцессе Гессенской, дочери той сильной духом женщины, которая в качестве правительницы своей страны проявила больше энергии, чем большинство мужчин, и чей мощный матрональный лик мы до сих пор созерцаем с удовольствием на портрете работы Энгельхарда Шеффлера. Мать описывала курфюрсту собственную дочь как трудную в управлении; и впрямь, курфюршесса была страстна и несдержанна и должна была часто нарушать домашний мир своим строптивым нравом и ревностью. Одна из фрейлин ее двора, Мария Сусанна Лоиза фон Дегенфельд, дочь одного из участников Тридцатилетней войны, особа по отзывам всех сущая прелесть и великой мягкости в сочетании с твердостью, воспламенила в курфюрсте страсть, заставившую его пренебречь любыми соображениями. После многих громогласных ссор он развелся с женой и тут же женился на своей возлюбленной, которой имперский двор пожаловал титул «рауграфини». Отвергнутая курфюршесса тщетно обращалась к императору Леопольду с тем, чтобы восстановить согласие с мужем. Это прошение приводится здесь по Люнигу из актов Священной Римской империи 1714 года. [43]

«Мы, милостью Божьей Шарлотта, курфюршесса, пфальцграфиня Рейнская, урожденная ландграфиня Гессенская, шлем преизящнейшему князю и государю государей Леопольду, милостью Божьей отцу отечества, наше всепокорнейшее, послушнейшее и смиреннейшее приветствие и услужение.

Хотя многообразные и весомые дела империи, коими ваше императорское величество обременено в нынешнее время, вполне могли бы устрашить нас от того, чтобы тревожить вас нашими частными делами, мы все же дерзаем с глубочайшим смирением представить вашему императорскому величеству нашу преисходнейшую скорбь и тяжкие обиды, нанесенные нам в сию пору без всякой нашей вины, ибо нам хорошо ведомо, что ваше императорское величество всегда ревностно и милостивейше помогает обиженным обрести их права.

Надеемся, вашему императорскому величеству не безызвестно, что мы почти одиннадцать лет соединены узами брака с его светлостью князем Карлом Людвигом, пфальцграфом Рейнским, курфюрстом Священной империи. В то время его княжеская светлость в частых беседах до и после брака клялся нам самыми высокими клятвами в непреходящей вере и супружеской любви; и мы со своей стороны ответили тем же. Будучи движимы такою взаимной любовью, мы служили его светлости во всяческом супружеском послушании изо всех сил, насколько позволяла наша женская немощь. Мы также, по милости Божьей, взрастили двух юных князей и дочь во всяческой любви, так что его княжеская светлость по справедливости должен был воздержаться от расторжения брака с нами.

Мы покорнейше просим ваше императорское величество уразуметь, что после трех тяжелейших разрешений от бремени мы отчетливо усмотрели по многим признакам неслабое охлаждение в чувствах нашего господина и мужа, что справедливо вызвало бы в нас подозрения, если бы наш доверчивый дух не приписывал все благое и похвальное его княжеской светлости. Ибо когда мы однажды, по княжескому обычаю, преподнесли его княжеской светлости прекрасного неаполитанского жеребца в яблоках со всей упряжью, он сказал нам: „Сокровище мое, отныне мы не желаем подобных даров, истощающих нашу казну“; и в тот же самый день подарил коня одному из нижайших своих дворян. Сие оскорбление столь опечалило нас, что со слезами на глазах мы пожаловались на него нашей благородной даме Марии Сусанне фон Дегенфельд, о тайных проделках коей мы в ту пору не имели ни малейшего представления. На то она ответила: „Если бы мне когда-либо довелось встретиться с подобным отношением со стороны моего будущего супруга, я отказалась бы от любого сожительства с ним“. Сими словами она не помышляла ни о чем ином, как настроить нас против нашего господина и государя. Недолго спустя упомянутая фон Дегенфельд похитила у нас из комода кольцо. То несомненно было спланированным делом, ибо наш господин и муж требовал от нас этого кольца, и когда мы не смогли его отыскать, его княжеская светлость сильно разгневался на нас и выпалил: „Вы заставляете меня думать о вас странные вещи в отношении этого кольца; я полагал, вы позаботитесь о нем лучше“. На что мы ответили: „Ах, сокровище мое, не питайте злых подозрений ко мне; оно похищено каким-то неверным человеком“. Но его княжеская светлость продолжал: „Кто же сей неверный человек? Быть может, какой-нибудь молодой кавалер, на палец коего вы сами его надели?“ Сие причинило нам столь сильную боль, что мы позволили себе высказаться в адрес его княжеской светлости несколько сурово и произнесли: „Ни один честный князь не стал бы так клеветать на меня“. На что он ответствовал: „Кто дал тебе право упрекать меня в нечестности? Если я услышу от тебя еще хоть что-то в таком роде, ты будешь награждена пощёчиной!“ На то мы не ответили ни слова, но горько заплакали. Однако сия Дегенфельд лживо утешала нас и говорила так: „Утешьтесь, ваша курфюршеская светлость, и не сокрушайтесь так сильно, оно вскоре отыщется“. Сими словами она тогда успокоила нас. Но вскоре после сего верный слуга передал нам прелюбопытнейшее латинское послание, случайно обнаруженное им в покоях нашего господина и мужа, содержание коего я не могу не приложить. Оно гласит следующее:

«Пресветлому князю курфюрсту Пфальцскому Карлу Людвигу, герцогом Баварскому, dilecto meo.

Я больше не могу противиться Вашей курфюршеской светлости и долее обманывать Вас насчет своих склонностей. Vicisti jamque tua sum, о несчастная я,

Мария Сусанна, баронесса фон Дегенфельд».

Когда по воле Божьего Провидения к нам попало это письмо, мы тотчас прочли его в великом смятении; но поскольку мы не слишком искушены в латыни, мы отправили упомянутого верного слугу к благороднейшему господину Иоганну Якобу, графу фон Эберштейну, нашему любезному господину и кузену, случайно гостившему в Гейдельберге, велев ему явиться к нам и умоляя его как друга и кузена оказать нам помощь в толковании сей записки. Он честно перевел ее нам. Невозможно передать, какая великая скорбь овладела нашими сердцами, когда обнаружилось, сколь непозволительным и некняжеским образом с нами поступили. В столь растерянных чувствах мы дерзнули взломать ларец вышеупомянутой Дегенфельд, коей тогда не было на месте, и после усердных поисков нашли три омерзительных письма его курфюршеской светлости, также написанных по-латыни, в коих он точно так же заверяет Дегенфельд в своей любви.

Тогда мы воочию увидели, что наш господин и муж вознамерился отречься от всякой правды и любви к нам. Мы пожелали при удобном случае упредить это и дать понять его княжеской светлости сие в завуалированной форме.

Случилось так, что неделю спустя его светлость Фридрих, господин маркграф Баденский, наш горячо любимый зять и брат, вместе со своей любезной супругой, нашей особо любимой кузиной и сестрой, прибыли из Дурлаха в Гейдельберг навестить нас. И вот однажды, когда мы сидели за столом, его княжеская светлость господин маркграф обратился к нам со словами: „Отчего же, сестрица, отчего вы столь печальны?“ На что мы ответили так: „Милый мой господин и брат, пожалуй, для нашей печали поистине есть причины“. На что наш господин и муж, совершенно покраснев, изрек: „Нет ничего нового в том, что моя жена сердится без всякой причины“. Тогда из уважения к нашей чести мы не могли оставить такую речь без ответа и возразили: „Сердце мне портят те, кто предпочитает женкам фрейлин“, и т. д. Тут наш господин и муж совершенно опешил, побледнел от гнева и отвесил нам в присутствии означенных княжеских особ столь сильную пощёчину, что из-за вызванного ею досадного носового кровотечения мы были вынуждены покинуть стол. Но его княжеская светлость господин маркграф страшно возмутился сим и сказал нашему господину и повелителю: „Signore Electore, troppo è questo!“ На что наш господин и муж ответил: „Mio fratello, Signore Marchese, ma cosi ha voluto“. Но его княжеская светлость господин маркграф сурово отчитал нашего господина и мужа и заявил, что если бы он мог предполагать, что его необдуманная речь послужит причиной столь великого раздора, он в тысячу раз предпочёл бы промолчать; и если наш господин и муж не примирится с нами до захода солнца, его княжеская светлость твердо намерен ранним утром назавтра покинуть Гейдельберг, не попрощавшись. Сие так подействовало на моего господина и мужа, что он пообещал его княжеской светлости нанести нам визит в сопровождении его и его супруги. Спустя два часа это свершилось, и наш муж обратился к нам в наших покоях со словами: „Все еще сердится ли на меня мое сокровище?“ Мы ответили: „Уверяю вас, сокровище мое, случившееся за столом дало мне достаточно причин для гнева; но ради присутствия моего возлюбленного господина и брата и моей госпожи и сестры, коим неприятен наш раздор, я прощу это от всего сердца“. Тогда наш господин и повелитель подал нам руку и с любящим поцелуем произнес: „Сие сотрет мою былую провинность“, после чего они удалились из наших покоев. В ту ночь, однако, мы не появились за ужином, но послали нашу камерфрау и гофмейстера принести извинения, поскольку из-за необходимой подготовки неких бумаг не могли присутствовать. Но поскольку наш муж опасался, что мы откроем нашему господину и брату то, что происходило между нами прежде, он пришел в десятом часу вечера в сопровождении двух пажей в мои покои и постучал там в дверь. Когда мы подошли к двери и обнаружили его княжескую светлость, мы немало изумились сему неожиданному визиту и сказали: „Отчего это сокровище мое навещает нас так поздно?“ На то его княжеская светлость ответил ласково и отослал обоих пажей. Но поскольку в ту самую минуту нам вспомнились те непотребные письма и поскольку мысль о нашем высоком княжеском происхождении делала невозможным молча сносить подобное бесчинство, мы сказали: „Господин мой и муж, я твердо решила оставаться одна до тех пор, пока ваша княжеская светлость не изволит выдать мне в руки некую особу с полными полномочиями покарать оную за ее былое злодеяние“. Наш господин и муж ответил: „Я был бы рад наконец узнать, кто эта особа; но я полагаю, проступок не столь велик, как толкует ваша княжеская светлость“. Но мы ответили далее: „Проступок столь велик, что эта особа может искупить его лишь своею кровью“. „Нет, сокровище мое, — изрек наш муж, — этот приговор слишком суров“. Но мы были намерены полностью открыть его княжеской светлости причину нашей давней скорби; мы извлекли из кармана письмо, привезенное нашим слугой, и принялись читать его вслух. Услышав сие, наш господин и муж рассмеялся и сказал: „Все это чистая шутка; мое сокровище прекрасно знает, что фрейлейн фон Дегенфельд с юных лет усердно изучала латынь, посему я пожелал испробовать, достаточно ли она в ней искушена, чтобы ответить на заготовленную мною для сего записку на вышеупомянутом языке. Она исполнила это в столь же шутливой манере; и мы полны решимости поддержать ее ввиду ее невиновности“. Мы не пожелали препираться с его княжеской светлостью, но сказали: „Мы давно умеем отличать шутку от серьезного дела. Коли сокровище мое изволит снабдить меня полными доказательствами того, что сие было шуткой, я с радостью удовлетворюсь“. На то наш господин и муж ответил: „К чему требуется столько доказательств? Ваша княжеская светлость — женщина, и у вас больше возможностей исследовать невиновность Дегенфельд, нежели у меня, для коего это было бы не совсем приличествующим. Но я вижу: невинная дама лишилась всей вашей милости и благоволения. Поскольку же время уже весьма позднее, я хочу, чтобы мое сокровище изволило сообщить мне, угодно ли ей примириться со мной здесь?“ Мы ответили на сие: „Я чувствую себя связанной в силу некогда данных обетов не перечить вам в этом“. Но наш господин и муж с сердечным объятием поклялся всем благородным и святым, что, за исключением этой записки, он не согрешил против нас, и пообещал еще раз никогда впредь не дурить по отношению к нам, если мы, со своей стороны, вновь окажем должное послушание его княжеской светлости. Все это мы пообещали в надежде впредь жить в мирном браке, что, возможно, и сбылось бы, если бы дьявол не посеял свои плевелы.

«Ибо спустя три дня, когда его Светлость господин маркграф Баденский удалился, в Гейдельберг прибыл патент от вашего императорского величества прославленного господина отца, Фердинанда блаженной памяти, коим наш господин и супруг вызывался на рейхстаг в Регенсбург, куда мы вместе с нашим господином и супругом и отправились в назначенное время.

«Мы почитаем излишним рассказывать, сколь великие унижения претерпели мы там от нашего господина и супруга, поскольку ваше императорское величество лицезрели оные по большей части собственными глазами. Это побудило нас пробыть в Регенсбурге еще долгое время после отбытия его светлейшего высочества. Но когда спустя несколько недель мы вновь возвратились в Гейдельберг, мы дружески дали знать через одного из дворян нашему господину и супругу, что имеем намерение приветствовать его светлейшее высочество. Но наш господин и супруг с великим гневом сказал упомянутому дворянину: „Передай дерзкой ландграфине“ (так благоволило называть нас его светлейшее высочество), „я не желаю иметь ничего общего со столь пагубной для страны особой“».

«Когда же сие было доведено до нашего сведения, мы не осмелились обратиться к его светлейшему высочеству, но тотчас прошли через смежную залу в нашу комнату. Едва мы успели войти туда, как сорок швейцарцев из стражи уже расположились в нашей передней; им было приказано нести караул у нас и никуда нас не выпускать, доколе они не получат дальнейших приказаний от его светлейшего высочества».

«Тогда с великой скорбью в сердце мы узнали, что мы, рожденная свободной принцесса, обращены в узницу. Мы не ведали, что предпринять, ибо не могли написать нашему господину брату, ландграфу Гессен-Кассельскому, так как при нас не осталось ни единого доверенного лица, которое мы могли бы отправить в путь. Таким образом, у нас не было возможности что-либо предпринять, ибо всякий раз, когда наши слуги приходили к нам или уходили от нас, стража неизменно обыскивала их. По сей причине мы решили сами написать нашему господину и супругу и умолять его светлейшее высочество освободить нас из этого столь невыносимого заточения. Мы составили следующее прошение на имя его светлейшего высочества и передали оное через благородного юношу его светлейшему высочеству за столом».