«На границе с Круком»

«Если я тебе не нравлюсь, — заявила миссис Лонг однажды, — дай мне развод и половину того, что у тебя есть, и я уйду».

«Сказано — сделано, — был ответ Джека, — оформляем».

Общая сумма в казне Лонга составляла неполные 200 долларов. Из этих денег Джек отложил в сторону двойной орел для цели, которая вскоре разъяснится. Остальное было разделено на две равные кучки, одна из которых была вручена его супруге. Дверцы шкафа распахнулись, обнажая все царские наряды Джека. Он схватил пару брюк, разорвал их штанину за штаниной, а затем поступил точно так же с каждым пальто, жилетом или нательным бельем, какими владел. Одна кучка лохмотьев была выделена остолбеневшей женщине, которая десятью минутами ранее требовала раздельного проживания.

Прежде чем истекли следующие десять минут, ее собственные лучшие сокровища постигла та же участь, и ее бывший владетель и господин переключил свое внимание на то, чтобы разнести кухонную плиту со всеми громоздящимися на ней кастрюлями, сковородками и чайниками на две небольшие кучки исковерканных обломков; а покончив с этим, принялся распиливать пополам столы со стульями и колотить единственное зеркало вдребезги.

«Вот тебе, — сказал Джек. — Половину денег ты получила, а теперь выбирай то, что осталось».

Как раз подоспел дилижанс, направлявшийся в Сакраменто, и Джек окликнул кучера. «Миссис Лонг отправляется в путь навестить родню и глотнуть свежего воздуха. Отвезешь ее докуда хватит этих денег, а дальше она сама скажет, куда ей нужно».

Таков был развод Джека Лонга и причина, по которой он покинул горнодобывающие районы Калифорнии, странствовал повсюду, начиная битву за жизнь заново в качестве погонщика и старателя и заплывая в бассейн реки Джила, прямо в ресторан «Шу-Флай», где мы только что с ним встретились.

Впереди представится еще немало возможностей встретиться и побеседовать со старым Джеком, пока кампания против апачей не перевалила за экватор, так что нам не стоит удерживать его теперь, когда он закончил трапезу и готов отправиться в путь. Мы сердечно отвечаем на приветствие джентльмена, вошедшего в столовую на его место. Это экс-маршал Даффилд, весьма своеобразная личность, за которой, по общему мнению, числится тринадцать убитых. Сколько здесь правды, а сколько пустой болтовливой сплетни, столь же бессмысленной, как щебетание «пехотас», собирающихся вдоль стен загона каждый вечер, как только лошадям выдают зерно, я судить не берусь; но если читатель желает узнать об уникальном персонаже нашей истории фронтира, он любезно позволит мне рассказать кое-что о единственном человеке на территории Аризоны, и, пожалуй, Нью-Мексико с западным Техасом впридачу, который осмеливался носить цилиндр. Ничто так не презиралось обывателями границы, как черная шелковая шляпа. Обычный человек, решившийся на такое дополнение к туалету, рисковал бы жизнью, но Даффилд не был заурядной личностью. Он носил одежду по своему вкусу, и горе тому, кто думал иначе.

Кем был Даффилд до появления в Аризоне, я так и не смог выяснить к собственному удовлетворению. По правде говоря, я не помню, чтобы испытывал к той поре его жизни хоть какой-то интерес, кроме самого вялого, поскольку он занимал нас куда больше своими аризонскими выходками, так что на исследования его прошлого почти не оставалось времени. И все же я припоминаю ходившие шепотом слухи, будто он был одной из «находок» президента Линкона, а причиной его назначения являлось мужество, проявленное Даффилдом во время нью-йоркских беспорядков в годы войны. Похоже — и я делюсь этой историей с большими сомнением, так как память не сохранила всех подробностей, — Даффилд шел по одной из улиц, где бесчинствовали погромщики, и увидел бедного черного малого, спасавшегося от пьяных преследователей, стремившихся повесить его на первом же фонарном столбе. Даффилд позволил черному пройти мимо, а затем, когда толпа приблизилась по горячим следам, вскинул свой неизменный пистолет и снес мозги тому, кто шел впереди, а затем, по слухам, уложил еще двоих со скоростью, с какой успевал взводить курок — ведь должен предупредить читателей, что мой друг был одним из лучших стрелков Америки и, живя в Тусоне, имел привычку ежедневно забивать по десятипенсовому гвоздю в саманную стену, прежде чем отправиться в дом ужинать. В данный момент он обитал в «Шу-Флай» и являлся одним из самых уважаемых членов обеденного кружка. Ростом он был не менее шести футов трех дюймов в носках, обладал чрезвычайно широкими плечами, мощным, мускулистым, ладно скроенным телосложением; смуглая кожа, черные волосы, пронзительные, как колючки, и черные как смоль глаза, кулаки величиной с любые два кулака, какие увидишь за день; вспыльчивый, несколько сварливый, но не лишенный весьма приятных черт характера. Его храбрость, по крайней мере, никогда не подвергалась сомнению. Он уже не занимал пост маршала США, но состоял в должности почтового инспектора, и то, как он исполнял свои деликатные и опасные обязанности, неизменно заслуживало похвалы и нередко выглядело забавно.

«Видите ли, дело вот в чем, — заметил он однажды почтмейстеру одной из мельчайших станций в своей юрисдикции, причем голос инспектора не выдавал ни малейшего признака гнева или волнения. — Видите ли, генеральный почтмейстер ворчит на меня из-за того, что на линии процветает столько воровства, так что мне это порядком надоело и нужно выкинуть всю эту канитель из головы; а поскольку я во всем разобрался и убежден, что вор — это вы, будет лучше, если вы без лишних разговоров уберетесь отсюда».

Начальник почты исчез менее чем за двенадцать лет, то есть часов, и пока Даффилд удерживал свои позиции, на той линии больше не было воровства. Лишь остальные начальники почты с окладом в двенадцать долларов в год были исключительно честной компанией или же просто испугались самого присутствия Даффилда. Он очень любил демонстрировать свои мощные мускулы и часто брал один из тяжелых дубовых стульев в баре «Конгресс-холл» одной рукой и поднимал его на вытянутой руке; или же брал кого-нибудь из стоявших рядом людей и поднимал их вверх, держа только за ноги.

Как хорошо я помню возбуждение, поднявшееся в Тусоне в тот день, когда в город прибыл «Уэйко Билл» с фургонным обозом, следовавшим в Лос-Анджелес. Мистер «Уэйко Билл» был «крутым парнем» в самом истинном смысле этого слова, и поскольку он был напутан — то есть наполовину или на три четверти набит худшим пойлом, какое только можно было найти в Тусоне (и я надеюсь, что не выдаю никакого секрета, заявляя, что там можно было найти самую отвратительную «лаковую полировку для гробов» из всех, что существовали на земном шаре, если усердно постараться), — он жаждал встретиться и усмирить этого Даффилда, о котором до его ушей доносились столь преувеличенные похвалы.

— Где этот Даффер? — крикнул он или икнул, приближаясь к небольшой группе, в центре которой находился Даффилд. — Мне нужен Даффер (ик); он мой клиент. Уууп!

Слова едва слетели с его губ, как из-за правого плеча Даффилда что-то выбросило вперед. Это был тот самый ужасный кулак, который в случае крайней необходимости мог повалить быка, и наш техасец растянулся на земле. Едва коснувшись Матушки-Земли, он, верный своим техасским инстинктам, полез рукой за револьвером и наполовину вытащил его из кобуры. Даффилд сохранял противоестественное спокойствие и не повышал голос выше шепота все то время, пока его пьяный противник сыпал на него всевозможными проклятиями; но теперь он понял, что нужно что-то делать. В Аризоне не было принято вытаскивать пистолет на человека; это считалось поступком одновременно нехристианским и пустой тратой времени — аризонцы почти всегда стреляли из кармана, вообще не вытаскивая оружия, и в пах мистера «Уэйко Билла» вошла верная пуля человека, про которого, как говаривали местные острословы, носили крел на шляпе в память о его угасших добродетелях.

Пуля попала в цель, и Даффилд наклонился с самым честерфилдовским поклоном и взмахом руки: — Моя фамилия Даффилд, сэр, — произнес он, — а вот это — моя визитная карточка.

Если на свете и был человек, который презирал другого, так это главный судья Джон Тейтус в своем презрении к экс-маршалу, находившем открытое выражение при каждом удобном случае. Тейтус был джентльменом старой школы, получившим образование в Городе Братской Любви и стремившимся искоренить малейшее подобие беззакония и беспорядка; однако здесь перед ним находился правительственный чиновник, чьи ссоры носили скандальный и повседневный характер.

Увещевания, мягкие упреки и серьезные предупреждения были одинаково неэффективны, и со временем отношения между этими двумя людьми приобрели самый формальный, если не сказать желчный характер. Судья Тейтус наконец твердо решил, что при первой же возможности привлечет Даффилда к ответственности за ношение скрытого смертоносного оружия, и удобный случай представился гораздо раньше, чем он предполагал.

В ту же неделю давался «байле», и Даффилд присутствовал на нем вместе со многими другими. На эти собрания обычно ходили на мирном положении — иными словами, все тяжелое вооружение оставляли дома, прихватив с собой лишь несколько дерринджеров, которые могли пригодиться на случай непредвиденных обстоятельств.

Человек пять или шесть из нас — все друзья Даффилда — сидели в небольшой задней комнате в стороне от длинного салона, где происходили танцы, и мы довели Даффилда до столь хорошего расположения духа, что он согласился продемонстрировать часть, если не все оружие, которым был снаряжен. Он извлек его из пройм своего жилета, из голенищ сапог, из задних карманов, из-за воротника — и вот они все: одиннадцать смертоносных орудий, в основном мелких дерринджеров, с одним ножом. Комментарии были излишни; со своей стороны, я не считал нужным критиковать эксцентричные выходки или милые слабости моего друга, какими бы они ни были, поэтому держал язык за зубами, а остальные последователи моему примеру. Полагаю, при военном положении для полноты вооружения, вводимого в дело, потребовалось бы не меньше пары пулеметов Гатлинга.

Правдивой была эта тревога или ложной, я сказать не мог, но на следующий день судья Тейтус вообразил, будто движение руки Даффилда было направлено на то, чтобы наставить на него часть арсенала Даффилда, и велел арестовать старика и доставить к нему по обвинению в ношении скрытого смертоносного оружия.

Зал суда был битком набит весьма благопристойной толпой, внимательно слушавшей пространную речь судьи об ужасности и бесполезности ношения скрытого смертоносного оружия. Судья забывал, что люди будут носить оружие до тех пор, пока их окружает опасность, реальная или воображаемая, и что взгляды, преобладающие на этот счет в более старых общинах, не могут распространяться на более дикие регионы.

Читателю следует знать, что в Аризоне все представители закона были американцами. В Нью-Мексико, напротив, они почти без исключения были мексиканцами, и судебная практика совершенно отличалась от нашей, как и обычаи с традициями разного рода. Например, можно было явиться к какому-нибудь из этих алькальдов Рио-Гранде в Сокорро, Сан-Антонио или Сабинале и быть одетым в любые одежды по своему вкусу или вовсе без них, если так не хочется; всё было бы в порядке. Можно было носить шляпу, ходить в одних рукавах рубашки, босиком или скрутить себе сигариту — и всё было бы в порядке. Но пусть только кто-нибудь посмеет явиться в шпорах — и распорядители выкинут его вон, и будет большой удачей, если вдобавок он не угодит в калабус за неуважение к суду.

— Позовите первого свидетеля; позовите Чарльза О. Брауна.

Мистер Чарльз О. Браун под присягой назвал свое имя, место жительства и род занятий, после чего ему было предписано показать судье и присяжным, как подсудимый Даффилд вытащил свой револьвер накануне.

— Ну, судья, вытащил он ее вот так. — И, подкрепив словом действие, мистер Чарльз О. Браун, главный свидетель обвинения, вытащил из кобуры на бедре взведенный шестизарядник. По залу суда пронесся легкий смешок, так как все сразу поняли всю абсурдность попытки возложить на одного человека ответственность за проступок, в котором была виновна вся община, и через несколько минут дело было прекращено за отсутствием состава преступления.

Я завершу рассказ о карьере маршала в этой главе, так как у нас больше не будет повода упоминать его на этих страницах. Его мужество вскоре подверглось суровейшему испытанию, когда отряд бандитов из Соноры, грабивших в своей стране до тех пор, пока их не выгнали за границу, начал свою деятельность в Аризоне. Глубокой ночью они проникли в дом Даффилда и совершили отчаянное нападение на него, спящего в своей постели. По какому-то счастличному стечению обстоятельств удар, нанесенный топориком, не пришелся по голове или шее — вероятно, нападавшие были слишком пьяны, чтобы понимать, что делают, — и оставил страшную рану на плече, которая убила бы обычного человека. Даффилд, как уже было показано, обладал силой гиганта, и, проснувшись от боли и сразу сообразив, что произошло, он вскочил с ложа и схватился с ближайшим из членов шайки грабителей, задушил его и принялся использовать его как оружие, чтобы вымести из помещения остальных участников, которые, видя, что домочадцы подняли тревогу, благополучно скрылись.

Даффилд был слишком истощен потерей крови, чтобы удержать негодяя, которого схватил первым, так что правосудию не удалось схватить никого из членов этой шайки. Когда Даффилд оправился настолько, что смог снова появиться на улицах, он казался уже другим человеком. Он больше не находил удовольствия в драках, а вел себя так, будто с битвами было покончено и он готов жить в мире со своими ближними. К сожалению, если на фронтире за кем-то закрепится репутация «лихого человека», она прилипнет к нему на целое поколение после того, как он посеет свои дикие семена и попытается наладить севооборот.

Даффилд был убит в Тумстоуне десять лет назад, недалеко от рудника «Контеншн», молодым человеком по имени Холмс, который занял участок, на который Даффилд заявлял свои права. Как только он увидел приближающегося Даффилда, он навел на него двустволку и предупредил, чтобы тот не смел сделать ни шагу, а когда Даффилд все же прошел несколько шагов вперед, напичкал его картечью, и коронерское присяжное заседание, не вставая с мест, вынесло вердикт об оправданном убийстве, поскольку старый, прежний Даффилд, который вечно «был на взводе», все еще помнился, а новый человек, перевернувший страницу и пытающийся начать новую жизнь, оставался для здешних мест чужаком.

Мир его праху!

В Тусоне были как военные, так и штатские, и хотя следующий случай не происходил на моих глазах и относился к числу тех историй, что «просачиваются наружу», я рассказываю его для заполнения пробела в описании жизни, какой она была в Аризоне двадцать-двадцать пять лет назад. Все причастные к нему лица были постояльцами «Шу Флай», и все они ныне мертвы или уже много-много лет как в отставке.

Первым был старый штабной офицер, которого за неимением лучшего имени все звали «Старый дядишка Билли Н.». Он пережил тяжкое несчастье, потеряв один глаз, но переносил беду стоически и без жалоб. Во время короткого визита в Бостон он договорился с окулистом и оптик-мастером об изготовлении для него трех стеклянных глаз. — Но я не совсем понимаю, зачем вам столько, — сказал бостонец.

— Ну, я вам скажу, — ответил сын Марса. — Видите ли, мне нужен один для ношения, когда я трезв, один, когда я пьян, и один, когда я б— д— пьян.

Стеклянные глаза были вскоре готовы к удовлетворению различных состояний полковника и доставили старику величайшее удовлетворение. Вскоре после возвращения в бодрящий климат Тусона он совершил обход игорных столов на празднике Святого Августина, который тогда был в самом разгаре, и умудрился поставить «на медь» туза, хотя должен был ставить «напрямую», и поставил на даму, когда эта ветреная особа отказывала в благосклонности своего лика всем своим поклонникам. Для полковника это был мрачный день, когда он проснулся и обнаружил, что остался почти без доллара, а казначея не приходилось ждать из Сан-Франциско еще пару месяцев. Его осенила блестящая мысль: он сэкономит, отправив обратно в Бостон два экземпляра из своего запаса стеклянных глаз, которые ему были не особенно нужны, так как «трезвый» и «умеренно пьяный» глаза никогда не использовались и должны были чего-то стоить на вторичном рынке.

Однако бостонский торговец наотрез отказался вести переговоры о продаже, заявив, что дел таким образом не ведет, и, словно добавляя оскорбление к обиде, завернул оба глаза в потрепанный листок бумаги с трогательной историей о «Спасении пьяницы». Полковнику потребовалось по меньшей мере дюжина кружек выпивки, чтобы утопить свой гнев и удовлетворить расспросы сочувствующих друзей, узнавших о жестоком обращении, которому он подвергся.

Большим другом полковника был Эл Гарретт, который по росту представлял собой полную противоположность старшему товарищу, будучи таким же низкорослым и жилистым, каким полковник был крупным и тяжелым. Гарретт был на редкость добродушным юношей и одним из лучших наездников во всей армии. Его почитатели утверждали, что он мог оседлать все, что имеет четыре ноги, от тарантула до мегатерия. Семиг, третий из этой троицы, был венцем, очень образованным человеком, дипломированным врачом, отличным музыкантом, изящным танцором, прекрасно владевшим современными языками и всесторонне образованным. Он был гарнизонным врачом в Кэмп-Криттене, в шестидесяти милях к югу от Тусона, но временно находился в последнем.

Он, Гарретт и дядя Билли возвращались домой после ужина в «Шу Флай» поздно вечером и решили срезать путь напрямик, пройдя мимо «Пласы».

Там не было ни заборов, ни укрытий — абсолютно ничего, что могло бы помешать пешеходам свалиться в какой-нибудь из бесчисленных заброшенных колодцев, встречавшихся в каждом квартале, и не должно было никого удивлять, когда в разгар спора о какой-то пустяковине достопочтенный медицинский работник, шагавший посредине, шмякнулся вниз с высоты футов пятнадцати или двадцати, приземлившись в более или менее побитом состоянии на кучу сырцовых кирпичей и обломков породы на дне.

Гарретт и его пожилой спутник налетели друг на друга и продолжили спор, совершенно забыв об исчезновении товарища, который со своей позиции на дне ямы, подобно новому Иосифу, вопил своим бесчувственным братьям, чтобы они вернулись и вытащили его. Когда его голос сорвался, он вспомнил о своем револьвере, вытащил его из-за пояса и принялся палить вовсю, привлекая внимание группы мексиканцев, возвращавшихся с танцев. Те поспешили сделать вывод, что Семиг — это «гринго», жаждущий драки, после чего оказали ему посильную услугу, скатывая на него огромные куски самана, что придало вокалу Семига новый прилив сил и наконец пробудило у мексиканцев подозрение насчет истинного положения дел.

Бедному доктору до конца дней припоминали эту неудачу, и он, по всей вероятности, был рад получить приказ о переводе на Модокскую войну, где он получил ранения, от которых впоследствии скончался. Он проявил удивительное хладнокровие на Лавовых полях, и даже после того, как индейцы ранили его в плечо и ему было приказано покинуть поле боя, он отказывался оставлять раненых под огнем, пока второй выстрел не сломал ему ногу и не лишил чувств.

В моей памяти с Семигом связано имя молодого Шервуда, первого лейтенанта двадцать первого пехотного полка, погибшего в той же кампании. Он был человеком лучших душевных качеств, ярким, храбрым, великодушным и всеобщим любимцем.

Этот невысокий джентльмен, идущий по улице, — человек с историей, пожалуй, будет абсолютно верно сказать, с двумя или тремя историями. Это Дон Эстеван Очоа, один из самых предприимчивых купцов и, как принято считать, один из самых хладнокровных и храбрых людей во всем юго-западном крае. У него красивое лицо, пронзительные черные глаза, быстрые, деловые манеры и крайне изысканная, обходительная любезность.

Во время войны южные лидеры вознамерились создать цепь постов через весь континент от Техаса до Калифорнии, и одним из их первых шагов стала отправка техасской бригады для оккупации Тусона. Командующий генерал по фамилии Тёрнер прислал за доном Эстеваном и заявил, что до него дошли сведения, будто тот является ярым сторонником дела Союза, но он надеется, что Очоа поймет: Союз — это дело прошлое, смирится с новым положением дел и присягнет Конфедерации, избавив тем самым нового командира от неприятной обязанности конфисковывать его имущество и выставлять за пределы своих линий.

Дон Эстеван ни секунды не колебался. Он был не из таких людей. Его ответ был безупречно вежливым, как, судя по всему, и все разговоры со стороны конфедеративного офицера. Очоа был всем обязан на свете правительству Соединенных Штатов, и для него было бы невозможным принести присягу на верность какой-либо враждебной силе или партии. Когда генерал Тёрнер пожелает, чтобы он ушел?

Ему разрешили выбрать одну из его многочисленных лошадей, взять пару седельных вьюков с одеждой и провизией, которые он успел собрать на скорую руку, а затем с винтовкой и двадцатью патронами вывели за линии и отправили в сторону Рио-Гранде. Каким образом он вообще преодолел те двести пятьдесят миль пустыни и гор, лежавших между городом Тусоном и форпостами Союза ближе к Рио-Гранде, я не знаю — никто не знает. Края кишели апачами, и никто из тех, к кому он повернулся спиной, не надеялся услышать, что он добрался живым. Но ему это удалось, и вот он здесь, являя собой доказательство преданности делу нации, которому трудно найти аналог. Когда войска Союза вновь заняли Тусон, дон Эстеван возобновил дело и вскоре снова разбогател, несмотря на дань, взимавшуюся совершавшими набеги апачами, которые однажды угнали всех до единой головы упряжных волов, принадлежавших фирме «Талли, Очоа и Де Лонг», и не останавливались, пока не переправились через Рио-Саладо, или Соленую реку, где перебили их и завялили мясо на склоне той высокой столовой горы, которая по сей день носит название «Батт Вяленого Мяса».

Еще одна важная фигура в период становления Аризоны — это шагающий бодрым шагом человек в духовной сутане. Это епископ Сальпонт, человек ученый, обладающий огромными организаторскими способностями и преданный интересам своего народа. Он мало проповедует, но много делает. Во многих неведомых его пастве делах он хлопочет о планах их духовного и мирского преуспевания, и то дело, которое он совершает, учреждая школы как в Тусоне, так и в папагском селении Сан-Хавьер, — это нечто такое, что не должно быть быстро забыто людьми, получившими это благо. Он очень беден. Все, что можно увидеть в его доме, — это распятие и том драгоценных рукописных записей об апачах и папаго. Он кажется неизменно жизнерадостным. Свою бедность он щедро делит со своей паствой, и я часто думал, что если бы у него когда-нибудь появились богатства, он поделился бы и ими.

Тот, кого мы встречаем на улице, когда уходим наведаться в один из игорных салонов, — это Пит Китчен. Нам повезет, если он пригласит нас погостить у него на «ранчо», которое обладает всеми манерами феодального замка времен рыцарства. Питер Китчен, пожалуй, провел больше стычек с индейцами, чем любой другой поселенец в Америке. Он происходит из того же корня, что направил из прелестных долин и низин Теннесийских гор отряд стрелков, которым суждено было сыграть столь заметную роль в битве при Нью-Орлеане, и Питер находит для своей верной винтовки столь же постоянную работу, какая всегда была необходима в Дельте.

Приближаясь к ранчо Пита Китчена, попадаешь в плодородную долину с небольшим холмиком на одном из краев. На его вершине и был построен дом, откуда ни одна попытка апачей так и не смогла выгнать нашего друга. На крыше выставлен часовой, другой находится в «сьенаге» со скотом, а пашущие в низине люди вынуждены носить винтовки, взведенные и заряженные, подвешенные к ручке плуга. Каждый мужчина и мальчик вооружен одним или двумя револьверами на бедре. Вдоль стен и в каждом углу стоят револьверы, винтовки и дробовики. Все говорит о крае войн и кровопролития. Звание «Мрачной и кровавой земли» никогда по-настоящему не принадлежало Кентукки. Кентукки был не более чем воскресной школой по сравнению с Аризоной, каждый миля поверхности которой могла бы поведать свою страшную историю, если бы камни и гравий, полынь и мескаль, мескит и юкка наделить даром речи хотя бы на один краткий час.

В гостеприимных стенах дома Китчена путешественник чувствовал себя абсолютно непринужденно. Если еда еще не была готова на огне, некоторые из женщин принимались за приготовление аппетитных и острых похлебок, которыми заслуженно славятся мексиканки, а другие месили тесто и хлопали ладонями по похожим на бумагу лепешкам-тортильям, с которыми ели сочные фрихолес или зачерпывали манящий чиле колорадо. Там были женщины, которые чесали шерсть, пряли, шили — выполняли тысячу и одну обязанность домашней жизни на большом ранчо, у которого были собственные кузнец, шорник и каретник, а также все прочие работники, необходимые для поддержания бесперебойной работы хозяйства.

Между Питом Китченом и апачами велась непрекращающаяся война, причем преимущества были вовсе не на стороне Китчена. Его работников убивали и ранили, скот угоняли, свиней начиняли стрелами, из-за чего несчастные четвероногие выглядели как ходячие игольницы, — делалось все мыслимое, чтобы прогнать его; но он оставался там, непобежденный и непобедимый.

Такие люди, как Эстеван Очоа и Пит Китчен, заслуживают отдельной книги. Аризона и Нью-Мексико были полны таких людей, далеко не все из которых были так же решительны и тверды, как Пит; не все, да и далеко не все, были столь патриотичны и самоотверженны, как дон Эстеван, но все они имели за плечами биографии, полные романтики и волнений. Немногие из них еще остались, и их героические подвиги скоро будут забыты, или, что еще хуже, кое-кто из тех, кто и помышлял о поездке туда до тех пор, пока не смог сделать это в вагоне «Пуллмана», возомнит себя героями и закажет написание своих ничтожных жизнеописаний на благо грядущим поколениям.

Самым странным из всех моих воспоминаний об этих людях была тишина их манер и тот тихий тон, которым они обычно разговаривали со своими соседями. Они были сдержанны в одежде, в речи и в поведении — разительное отличие от более драматизированных персонажей фронтира позднейших времен.

ГЛАВА V.

РАЗВЛЕЧЕНИЯ ТУСОНА — ИГОРНЫЕ САЛОНЫ — БОБ КРАНДАЛЛ И ЕГО БРИЛЛИАНТ — «СЛЭП-ДЖЕК БИЛЛИ» — КАНАТАТОРЦЫ — ТЕАТР — ДУЭНЬИ — БАЙЛЕ — ГАЗЕТЫ — КУЧЕРЫ ДИЛИЖАНСОВ.

Уже было показано, что в Тусоне не было отелей. В то время, о котором я пишу, они ему и не требовались, поскольку его бродячее население находило весь тот уют и комфорт, в коих нуждалось, в сиянии и блеске игорных притонов, освещенных ярким светом дымящих масляных ламп, оживленных разноцветными одеждами движущейся толпы и музыкой арф и свирелей Пана. В них можно было встретить едва ли не каждого жителя города в любой час дня или ночи, а многие использовали их подобно тому, как римляне использовали свои «термы», — в качестве места жительства.

Были представлены все национальности, все расы и почти все слои общества. Там присутствовали американцы с кадаверическими лицами и американцы с лицами полными; люди в рукавах рубашек и люди, носившие пиджаки так, как они носили бы их в других местах; там были мексиканцы, завернутые в дешевые полосатые красно-желто-черные серапе и попыхивающие неизбежными сиритами, скрученными на месте путем заворачивания щепотки табаку в кусочек кукурузного листа; и были другие мексиканцы, более вестернизированные, одетые в одежды северян. Китайцев и негров насчитывалось лишь немного — они еще не успели толком познакомиться с той частью нашей страны; но их место занимали цивилизованные индейцы — опаты, яки и прочие, прибывшие с упряжками быков и вьючными караванами из Соноры. Царило наилучшее из возможных порядков, не было слышно никакого шума, кроме гула беседы или звона фишек на разных столах. Табачный дым поднимался от сирит, трубок и отвратительнейших сигар, наполняя все комнаты мерзчайшими запахами. Яркий свет ламп не мог сравняться со стальным блеском в глазах банкометов, которые безостановочно и невозмутимо раздавали карты из фаровых коробок или приводили в движение шарики в рулетке.

Среди мексиканцев, да и американцев тоже, была очень популярна разновидность рулетки под названием «чусас», которая неизменно привлекала скопление серьезных игроков, остававшихся у столов до первых признаков рассвета. Высоко над писком свирелей Пана или переборами арф звучал голос банкомета: — Делайте ваши маленькие ставки, господа; делайте ваши маленькие ставки; все готово, игра идет, и шарик катится. — Синие фишки, красные фишки, белые фишки складывались высокими стопками на картах или номерах, в зависимости от обстоятельств, но все в итоге, казалось, устремлялось в пасть банка, и когда по какой-либо причине «игра» теряла задор, раздавался удар в колокольчик рядом с дилером, и заказывалось «выпивка всем за счет заведения».

Это было любопытное проявление одной из самых печальных страстей человеческой природы и странная смесь типов, которые больше нигде не столкнулись бы друг с другом. У фарового банка, в углу, стоял Боб Крандалл, верный поклонник непостоянной богини Удачи. Он был одним из красивейших мужчин на Юго-Западе и поистине наделен многими прекрасными качествами; много лет назад он оторвался от уз домашнего очара и теперь промышлял в Тусоне тем заработком, какой удавалось подобрать игроку, растрачивая ум и способности, которые при лучшем применении могли бы сделать честь ему самому и его стране.

Красивый бриллиант, сверкавший на груди Боба Крандалла, имел романтическую историю. Я излагаю ее так, как помню:

В те месяцы, пока Максимилиан оставался в Мексике, в двух городах Соноры — Эрмосильо и Магдалене — стояла французская бригада. Дезертирство не было редкостью, и беглецы, вполне естественно, пробирались, когда удавалось, через границу в Соединенные Штаты, которые придерживались отнюдь не туманной позиции в отношении иностранной оккупации.

Один из таких дезертиров подошел к Крандаллу на улице и попросил о помощи, чтобы добраться до Сан-Франциско. У него был камень, который, как он верил, представлял большую ценность и являлся частью добычи, доставшейся ему, когда они с товарищами разграбили асьенду состоятельного мексиканского плантатора. Он продал бы его за четыреста франков — восемьдесят долларов.

Крандалл не был знатоком драгоценных камней, но в предложенной ему безделушке было нечто столь блестящее, что он заключил сделку и выплатил требуемую незнакомцем сумму, после чего тот удалился и больше его никто не видел. Четыре или пять лет спустя Крандалл делал покупки в ювелирном магазине в Сан-Франциско, когда хозяин, случайно заметивший бриллиант на его груди, поинтересовался, не согласится ли он его продать, и предложил полторы тысячи долларов наличными за драгоценность, к которой раньше относились столь небрежно. Больше об истории его прежнего владельца узнать ничего не удалось, и вполне вероятно, что его изъятие было лишь одним эпизодом из множества, которые можно было бы рассказать о французской оккупации, — причем изъятий не только со стороны иностранцев, но и тех, что совершались бандитами, коими на какое-то время кишела западная часть республики.

Там вечно околачивался один бедняга, которого всегда можно было видеть возле игорных столов; он никогда не играл, ни с кем не разговаривал и, казалось, не проявлял особого интереса ни к чему и ни к кому. Как его звали, никто не знал и не заботился; все относились к нему по-доброму, и все, чего он ни желал, предоставлялось милосердием или щедростью завсегдатаев игорных столов. Он был немного «не в себе», но совершенно безобиден; весь тот рассудок, что у него когда-либо был, он растерял от испуга в апачской засаде и так и не пришел в рассудок. Отряд, в котором он состоял, подвергся нападению недалеко от источников Дэвидсона, но он оказался из числа тех, кому удалось спастись, или по крайней мере он так думал, пока не услышал «свист» и не почувствовал натяжение петли аркана, который ловко забросил ему на плечи молодой апач, прятавшийся за кустом полыни. Мексиканец выхватил свой неизменный нож, перерезал сыромятную веревку и помчался по дороге в Тусон, не прекращая понукать мула до тех пор, пока они оба, дрожащие, покрытые пылью и мыльной пеной, перепуганные насмерть и полумертвые, не прибыли в поле зрения зеленых тополей на берегах Санта-Крус.

Затем всегда можно было встретить таких людей, как старый Джек Данн, который странствовал по всем уголкам земного шара и с тех пор проделал столь превосходную работу в качестве разведчика против чирикауа-апачей. Я думаю, Джек еще жив, но не уверен. Если это так, какому-нибудь предприимчивому журналисту стоило бы разыскать его и вытянуть из него пару историй; они станут превосходным чтивом для тех, кому интересны рассказы о самых диких днях на самом диком из фронтиров. И были другие — люди, которые ушли в мир иной, люди вроде Джеймса Тулла, одного из первых мюзипалов Тусона, заглянувших туда, подобно мне самому, чтобы посмотреть на то, что можно увидеть. Сколь бы ни был я противником азартных игр, в какие бы хитроумные личины они ни рядились, я должен отдать должное справедливости перед игроками Тусона: они были столь же прогрессивным элементом, каким обладал город. У них всегда имелись дощатые полы, тогда как во всех остальных местах довольствовались голой землей, утрамбованной до твердости, либо диковинной смесью речного песка, бычьей крови и сока кактуса, которая твердела подобно цементу и использовалась кое-ким из более состоятельных граждан. Но за исключением крупных оптовых фирм, коих наперечет едва набралось бы с полдюжины, дома губернатора и нескольких — очень немногих — частных резиденций людей вроде Каррильо, Сэма Хьюза, Хирама Стивенса и Олдрича, желавших комфорта, в тех краях не наблюдалось никаких деревянных полов.

Игорные заведения также были хорошо снабжены свежими газетами из Сан-Франциско, Сакраменто и Нью-Йорка, и каждому вошедшему, вне зависимости от того, играл он или нет, здесь были всегда рады. Иногда, хоть и не очень часто, около полуночи подавали весьма приятный перекус из фрихолес, кофе или шоколада, чиле кон карне, энчиладас и прочих блюд, горячих, ароматных и насквозь мексиканских. Блеск ламп не тускнел, бряцанье арф не умолкало, а голос крупье звучал по всей земле от заката до восхода солнца и до тех пор, пока это уставшее светило вновь не погружалось на покой за лиловыми шапками Санта-Тересы, чтобы снова подняться омоложенным и порадовать пробудившуюся землю своими ярчайшими лучами. Воскресенье или понедельник, ночь или день, не было никакой разницы — игра продолжалась; один крупье сменял другого с регулярностью, точностью и невозмутимостью часового.

— Разве не ра-а-а-но вы открылись? — осведомился самоуверенный новичок, прибывший с Востока, когда он около четырех часов утра вылез из эль-пасоского дилижанса и побрел к бару, чтобы промочить горло от пыли.

— Ну-у-у, это рановато для позавчерашней ночи, — добродушно ответил бармен, — но как раз в разгаре вечера на сегодняшний день.

Для меня часто было предметом удивления, почему в игорных заведениях Тусона происходило так мало неприятностей и драк. Они случались время от времени, точно так же, как могли произойти где угодно еще, но не с такой частотой, чтобы составлять отличительную черту местной жизни.

Однажды то, что грозило обернуться крайне серьезным делом, завершилось самым нелепым образом. Дикоглазый юнец, донельзя накачанный «радостью пастуха» и прочими отборными местными винами, объявился в баре «Конгресс-холла» и, представившись как «Слэп-жек Билли, гордость Пэн-Хэндла», принялся сообщать сомневающемуся миру, что он может побить медведя собственным весом —

“Fur ber-lud’s mee color,

I kerries mee corfin on mee back,

’N’ th’ hummin’ o’ pistol-balls, bee jingo,

Is me-e-e-u-u-sic in mee ears.” (Blank, blank, blank.)

Хлобысь! — прозвучал мускулистый кулак «Шорти» Хендерсона, и Аякс, пораженный оскорбленной молнией, рухнул наземь. Когда он пришел в себя, «Гордости Пэн-Хэндла» пришлось повозиться, разминая шишку размером с гусиное яйцо, которая внезапно и спонтанно выросла у него под левой челюстью; но он не затаил злобы и так об этом и заявил.

— Кореша (ругательство), это самая компанейская публика, какую я когда-либо встречал; а давайте-ка выпьем все.

Если читателю не по душе подобные сцены, он сможет найти другие, возможно, более близкие его вкусу среди разнообразных развлечений, под тем или иным предлогом извлекавших всю лишнюю мелочь из карманов горожан. Первыми, по общему мнению, были «маромас», или канатходцы и универсальные акробаты, выполнявшие множество трюков, вполне заслуживавших похвалы, расточаемой зрителями. Со времен Кортеса мексиканцы славились гимнастической ловкостью; исторически известно, что Кортес, возвращаясь в Европу, взял с собой нескольких мастеров этого дела, чья проворность и сноровка поражали тех, кто наблюдал за их выступлениями в Испании и Италии.

Там были дрессированные собаки и люди, умевшие заставлять бочку катиться вверх или вниз по наклонной плоскости. Все они получали свою долю почтения от сограждан, но ничто не могло сравниться с энтузиазмом, с которым встречали появление подлинного «театро». Вот тогда-то весь Тусон высыпал на улицу воздать почести служителям трагедии и комедии. Если в старом пуэбло нашелся хоть один мужчина, женщина или ребенок, которые не устроились на одном из стволов тополя, подпертых другими стволами вместо скамей в загоне возле интендантства, то лишь потому, что этот мужчина, женщина или ребенок были больны или сидели в тюрьме. Удивительно, сколько радости можно извлечь из жизни, если люди берутся за это дело со всей серьезностью.

В пьесе «Елена и Хорхе», представленной благодарной публике в первый вечер, когда я увидел мексиканскую бродячую труппу высокой трагедии во всем ее великолепии, имелись вопиющие нарушения всех возможностей, всех приличий, всех един. Но что нам было за дело? Сцена освещалась кострами, большими деревянными факелами и рядом дымящих рамп, тянувшихся вдоль переднего края маленькой сцены.

Входная плата регулировалась по особой схеме: для мексиканцев она составляла пятьдесят центов, а для американцев — один доллар, поскольку у американцев было больше денег. Еще одной уникальной особенностью было сосредоточение всех малолетних мальчишек в первом ряду, ближе всего к актерам, а также клоунов, которые постоянно бегали вокруг, кубарем летели через ребятню и прочими способами умудрялись поддерживать у публики прекрасное настроение во время довольно долгих антрактов.

Старухи, сидевшие кучками на сиденьях чуть позади, казалось, были тронуты испытаниями героини глубже, чем мужчины или мальчики, которые продолжали безмятежно попыхивать сигаретами или грызть сладкие айвы в соответствии со своими возрастом и вкусами. Это была крайне тяжелая, кровопролитная пьеса. Сюжет требует совсем немного слов. Елена — молодая, красивая, богатая, патриотичная; старый дядя — скряга, предатель, корыстолюбец, желающий продать прекрасную наследницу французскому офицеру за золото; французский офицер — трус, лжец, потронок, погрязший в каждом известном человеку преступлении, желающий жениться на прекрасной наследнице ради одних ее денег; Хорхе — молодой, красивый, храбрый, совестливый, знаток военного искусства, влюбленный в наследницу ради нее самой, но удерживаемый вдали от нее злым дядей и собственным стремлением изгнать последнего проклятого деспота из прекрасной земли своих отцов.

(Траурная музыка оркестра; крики «Умри!» (то есть Да погибнет он! или Пусть умрет!) из полукруга мальчишек, прекративших работу над айвой «исключительно по этому случаю».)

Я презирал этого французского офицера и решительно не мог понять, как какая-либо нация, сколь бы падкой до разврата она ни была, может позволить себе держать подобное создание в своих армейских списках. Не думаю, чтобы мне доводилось слышать за столь же короткое время более гнусные излияния, чем те, что исходили от этого человека, и из принципиальных соображений я был вынужден присоединиться к хору мальчишек-«мучачос», скандировавших «Умри!»

Что же касается доньи Елены, то то, как она дала этому жалкому старому дяде понять, что его замыслы раскусены и что она никогда, никогда не согласится стать невестой предателя и захватчика, могло заставить Сару Бернар позеленеть от зависти.

А Хорхе — ну, Хорхе не сидел сложа руки. Он постоянно находился там, прячась за бочкой или каким-то столь же неподходящим укрытием, прислушиваясь к каждому слову, произносимому злым старым дядей, корыстолюбивым французским офицером и бесстрашной Еленой. Он вечно куда-то спешил, выпрыгивая из укрытия, беря за руку свою обожаемую возлюбленную, признаваясь ей в любви, но неизменно прерываемый внезапным возвращением дядюшки-злодея или неприятеля его кровоточащей родины. Наконец все кончено; занавес падает, посрамленный галл обращен в бегство; стражники уволакивают несчастного дядю в калабус, а Хорхе и его краля сплетаются в объятиях друг друга под громовые аплодисменты.

Затем на авансцену выходит паясо, то есть клоун, размахивая красно-бело-зелеными цветами мексиканской республики и распевая песню, в которой деяния захватчиков подвергаются поношению и высмеиванию.

К этому времени все уже сильно проголадывались, и старые бабки, зарабатывавшие на жизнь продажей горячих ужинов театралам, пожинают свой урожай. Морщинистые матроны, лица которых еще мгновение назад были сплошь в слезах из-за бед Елены, теперь безмятежны, счастливы и прожорливы. Тарелка за тарелкой дымящихся горячих энчиладас исчезали в их глотках, запиваемые чашками кипящего кофе или шоколада; а возможно, аппетит требовал тамалес и тортилий с тарелками фрихолес и чиле кон карне.

Энчиладас и тамалес — это блюда ацтекского происхождения, весьма популярные к югу от Рио-Гранде и Гилы. Первые можно описать как кукурузные лепешки, обмакнутые в похлебку из красного чиле с томатами, сыром и мелко нарезанным луком.

Тамалес представляют собой рубленное мясо — говядину, свинину, курицу или смесь всех трех, — соединенное с кукурузной мукой, завернутое в листья и сваренное или запеченное. По сути, это крокеты. Эти блюда восхитительны и заслуживают появления на американских столах. Никто не может отрицать, что если мексиканец берется обеспечить горячий ужин, этот горячий ужин непременно состоится. То, что не может быть восполнено теплом от топлива, восполняется за счет чиле, красного перца с белым перцем, зеленым и капелькой черного — чисто для того, чтобы показать: повар свободен от каких-либо предрассудков по части цвета.

Пусть этот банкет на открытом воздухе и не отличался особой роскошью, но благодарность черноглазых, сладкоречивых юных сеньорит, разделявших его, делала его поистине восхитительным. Этикет Тусона в некоторых вещах был до смешного строгим, и возможности для молодых девушек выходить в свет, даже в сопровождении компаньонок, с представителями противоположного пола выпадали крайне редко — тем сильнее они ценились, когда все же представлялись.

Если на прекрасном лике природы и была создана какая-то неприятная особенность, так это испанская дуэнья. Все те, что встречались в те дни в южной Аризоне, казалось, были охвачены необъяснимым отвращением к конной службе. Никакая лесть не могла расположить их к хорошему настроению, ничто не могло их ослепить, запугивание также не действовало. Так и сидели они, ведя строгий, драконовский надзор за милыми созданиями по имени Анита, Виктория, Консепсьон, Гваделупа или Мерседес и пресекая разговоры на любые темы, кроме погоды, в которой мы достигли такого мастерства, что приходится удивляться, почему метеорологическая наука не продвинулась вперед дальше, чем за последние два десятилетия.

Бой быков не добрался на запад дальше Эль-Пасо. В Тусоне никогда не бывало ничего подобного, насколько мне известно, да и из уличного «спорта» там водились разве что петушиные бои, часто жестокие и кровавые. Восторг, с которым женские сердца встречали известие о том, что в Тусоне состоится «байле», не уступал радости дам с Мюррей-Хилл или Бикон-стрит по аналогичным поводам в их краях. Конечно, церемониал тусовских мероприятий был скуднейшим. Комнатам не хватало великолепия, возможно, и уюта — зато музыка была на месте, как и дамы, молодые и старые, вместе со своими кавалерами, и все участники ухитрялись отлично провести время. Бальный зал представлял собой одно длинное помещение с земляным полом, вдоль стен которого стояли низкие скамьи, а на стенах висели несколько дешевых зеркал и полдюжины свечей, прилепленных к саману растопленным салом, кусочком влажной глины либо закрепленных в жестяных бра, откуда они источали самый хилый свет на головы и фигуры ярко раскрашенных святых, чьи изображения красовались на самых видных местах. Если в зимний сезон погода случалась достаточно прохладной, в одном из углов позволяли пылать скромному огоньку, но, как правило, в этом не было необходимости.

Летний климат Тусона зноен, и температура порой поднимается аж до 120 градусов по Фаренгейту; осенние месяцы опасны малярией, а весенние неприятны песчаными бурями, зато зимы несравненны. Ни Италия, ни Испания не могут сравниться с южной Аризоной по мягкости зимнего климата, и я не знаю на всем белом свете места лучше Тусона в качестве санатория для легочных и нервных заболеваний с ноября по март, когда пациент может избежать малярийных осенних месяцев и неприятных песчаных бурь ранней весны.

Ночи в Тусоне на протяжении большей части года настолько прохладны, что одеяла служат приятным укрытием для спящих. Бывают в Тусоне времена, как, например, летом 1870 года, когда термометр на протяжении более чем недели не опускается ниже 98 градусов ни днем, ни ночью. И существуют такие места, как форты или лагеря — как их тогда называли, — Грант, Макдауэлл, Мохаве, Юма, Биллс-Спрингс, Верде и Дейт-Крик, где это правило чрезмерной и затяжной жары, казалось, не нарушалось никогда. Зимние ночи в Тусоне холодные и бодрящие, но это сухой холод, без малейшего намека на сырость, и температура редко падает намного ниже точки замерзания.

Переступив порог бального зала в Тусоне, вы получали разорванную над головой яичную скорлупу, наполненную либо весьма сомнительным одеколоном, либо мелко нарезанной золотой и серебряной бумагой. Этот обычай, сохранившийся в этом глухом месте, восходит к «карнестолендам», или масленичным забавам Испании и Португалии, когда яйцо действительно разбивали о голову несчастного бедолаги, а образовавшуюся липкую массу засыпали мукой.

Оказавшись внутри бального зала, не было никакой необходимости быть представленным кому-либо. Этикет испанцев весьма гибок и основан на здравом смысле. Каждый человек, который достаточно хорош, чтобы быть приглашенным в дом мексиканского джентльмена, достаточно хорош и для того, чтобы вступать в разговор со всеми присутствующими там дамами и господами.

Наш американский этикет основан на этикете англичан. Со времен короля Якова, мягкотелого безумца, торговавшего своими дворянскими титулами с любым выскочкой, у которого нашлось необходимые шесть тысяч фунтов стерлингов для входа в высшее общество, аристократия Англии катится по наклонной плоскости, а то, что соходит у них за манеры, представляет собой кодекс разбогатевшего нувориша, чьи идеи не нашли бы отклика у испанцев, которые верят в «голубую кровь» — sangre azul — или ни во что другое. Между дамами и кавалерами было очень мало разговоров, поскольку дамы предпочитали держаться группами и обсуждать соседок, которые не смогли прийти, или разбирать детали только что сшитых или еще предстоящих к пошиву платьев.

Кавалеры приглашали танцевать тех, кого хотели, а в перерывах между фигурами танца предпринимались весьма робкие попытки завести беседу, но на этом все и заканчивалось, за исключением того, что любезная дама шествовала к прилавку и покупала себе платок, полный изюма или конфет, который она тщательно заворачивала и уносила с собой в соответствии с обычаем, бытовавшим среди ацтеков, а также среди их испанских завоевателей, и пустившим прочные корни в самой доброй старой Англии, откуда этот обычай исчез лишь в 1765 году нашей эры.

В то время как разговорной речью был исключительно испанский язык, фигуры танцев объявлялись по-английски или на том, что сходило за английский язык в те дни в Аризоне: «Ally man let ’n’ all shassay;» «Bal’nce t’ yer podners ’n’ all han’s roun’;» «Dozydozy-chaat ’n’ swing».

Какие чудесные времена мы переживали! Какая чарующая музыка звучала одновременно от свирели Пана, флейты, арфы, большого барабана и контрабаса! Как прекрасны были молодые девушки! Как ярко освещались комнаты мерцающими на стенах жирными лампами или свечами! Едва ли можно поверить, что прошло двадцать с лишним лет, однако цифры в календаре не лгут.

После окончания баила заведенным порядком было то, что молодые участники брали музыку и шли по улицам к домам тех девушек, которые не смогли присутствовать, и там, под окном — вернее, перед окном, поскольку все дома были одноэтажными, и подойти прямо под окна было невозможно, разве что ползком на четвереньках — изливали свои души в серенаде.

Судя по песням, испанский серенадер представляет собой странную смесь скорби и отчаяния, ухаживая за девой, чье сердце холоднее кристального льда, образующегося в горах. Хуже всего то, что юная особа, чья телесная краса не уступает прелести ее ума, похоже, ничуть не заботится о судьбе отчаявшегося певца, который грозится уйти навсегда, плыть по неизведанным морям, столкнуться с безымянными опасностями пустыни, если его ухаживания не будут тотчас же удостоены хотя бы одной холодной улыбки. Но при первом же признаке смягчения со стороны обожаемой особе ухажер внезапно вспоминает, что он совершенно не выносит жара ее взгляда, соперничающего со splendour солнца, и потому умоляет ее не смотреть на него этими прекрасными очами, поскольку он решил навсегда покинуть эти места и воспевать свои страдания в далеких краях. Исполнив этот печальный долг под окнами доньи Аниты Фуланы, серенадеры торжественно шествуют к решетчатому окну доньи Мерседес де Зутаны и повторяют там ту же раздирающую душу историю о неразделенной страсти.

Это был всё тот же круг музыки, исполняемый в той же последовательности: «Ла Палома», «Голондрина» и прочие. Я собрал коллекцию примерно из двадцати таких песенок или мадригалов и был поражен поэтическим жаром и полным отсутствием здравого смысла во всех них, что служит лучшим доказательством того, что в качестве любовных песен они могут выдержать сравнение с любыми из когда-либо написанных. Музыка во многих случаях была превосходной, хотя исполнение велось на весьма примитивных инструментах. Я не помню ни единого случая, чтобы прекрасная дама подала хоть малейший знак одобрения или удовольствия по поводу подобных серенад, и я полагаю, что по мексиканским понятиям она и не должна была этого делать, поскольку, если на свете и есть вежливое создание, так это мексиканская женщина, независимо от ее положения.

Самые нежные мотивы не вызывали никакого отклика, и молодой человек — или молодые люди, в зависимости от обстоятельств — могли бы простоять до самого утра и пропеть себя до воспаления легких, судя по тому, насколько это волновало юную леди.

“No me mires con esos tus ojos,

(Fluke-fluky-fluke; plink, planky-plink.)

“Mas hermosos que el sol en el cielo,

(Plinky-plink; plinky-plink.)

“Que me mires de dicha y consuelo,

(Fluky-fluky-fluke; plink-plink.)

“Que me mata! que me mata! tu mirar.”

(Plinky-plink, fluky-fluke; plinky-plink; fluke-fluke.)

Но теперь уже утро, и колокола звонят к заутрене, и нам лучше отправиться домой и в постель. Если бы мы так пожелали, мы могли бы войти в церковь, но поскольку многое предстоит сказать о различных праздниках, которые приходились на разное время года и весьма удачно делили год на части, мы можем оставить эту обязанность невыполненной на данный момент и уделить несколько кратких фраз крестинам и похоронам, свидетелями которых мы были.

Мексиканцы придавали огромное значение наречению своих детей именем, и когда наступал день крестин, созванные отовсюду приглашениями родственники и друзья семьи собирались вместе, щедро расточали похвалы малышу, а затем вкушали сытное угощение, которое было главным элементом празднества.

Похороны, особенно детские, проходили как правило без гробов из-за огромного дефицита лесоматериалов и почти всегда сопровождались музыкой во главе процессии, которая медленно брела к церкви под звуки заунывной мелодии.

Дни рождения не отмечались, но вместо них праздновались дни святых с тем же именем. Например, все юные девушки по имени Анита отмечали день святой Анны вне зависимости от даты их собственного рождения, и точно так же обстояло дело с Гваделупами, Франческами и другими.

Не следует умалчивать о том, что в Тусоне были целые кварталы домов, в которых не было ни единого гвоздя, а все они были построены исключительно из сырцового кирпича — адобов, причем все части деревянного каркаса удерживались вместе полосками сыромятной кожи.

Тем не менее в этих неуютных жилищах, где не нашлось бы мебели и на десять долларов, повсюду встречалась очаровательная вежливость как со стороны стариков, так и молодежи. «О! Счастливы глаза, что смотрят на тебя», — таковой была форма приветствия друзей, отсутствовавших некоторое время: «Dichosos los ojos que ven a V.» «Иди с миром Божьим» — таковой была мягкая манера прощаться, на что американский гость обычно отвечал, поправляя револьвер на бедре и перекладывая во рту жвачку табака: «Ну, пожалуй, я двину». Мексиканч же поправлял складки своего серапе, отвешивал самый вежливый поклон и говорил: «Дамы, я бросаю себя к вашим стопам» — «À los pies de VV., señoritas».

До сих пор не было упоминания о том великом рычаге общественного мнения — газете. Была одна, о которой я сейчас скажу пару слов, а спустя несколько месяцев, весной 1870 года, в городе появилась вторая, о которой также будет сказано в свое время. «Уикли Аризониан» (Weekly Arizonian) была великим общественным изданием, органом общественного мнения, которым руководил мистер П. В. Дунер, весьма способный редактор.

В те дни существовал обычай предписывать публикацию актов и резолюций Конгресса в прессе отдаленных Территорий, что позволяло поселенцам на фронтире быть в курсе законодательства, особенно того, которое наиболее непосредственно затрагивало их интересы. Обычно управление газетой не шло дальше надзора за публикацией подобных актов, законопроектов и т. д.; а объем посторонней информации, находившей выход в разрозненных поселениях Аризоны и Нью-Мексико, был чрезвычайно мал и отнюдь не свеж. За редким исключением, все газеты того времени печатались либо исключительно на испанском языке, либо наполовину на испанском и наполовину на английском, исключением же были такие издания, как «Майнер» (Miner) из Прескотта в Аризоне, который с самого начала отстаивал тот принцип, что наши юго-западные территории должны быть полностью американизированы, и что нет более верного способа добиться этого, чем наличие всецело американской прессы. Мистер Джон Х. Мэрион был выразителем этого казалось бы простого и здравого положения, и хотя «Майнер» давным-давно перешел в другие руки, он на страницах «Курьера» (Courier), принадлежащего ему и редактируемого им, пропагандирует и отстаивает его по сей день.