«Наблюдения за мусульманами Индии»

Этот святой муж занял самое скромное место на собрании, «усевшись среди обуви» более уважаемых или претенциозных особ. Поскольку в его внешности не было ничего примечательного, он остался незамеченным или проигнорирован присутствующей толпой. Многие участники собрания напоказ выставляли свое право на превосходство дороговизной одежд, пышностью убранства и количеством слуг, стремящихся внушить уважение — если возможно — посредством превосходных внешних нарядов.

Это собрание было созвано в память о кончине одного из членов их ордена, случившейся несколькими годами ранее. После чтения молитв, подобающих случаю, бедняк, самый вид которого мог вызвать сострадание, со сложенными руками обратился к главам подвижников, умоляя тех, чья жизнь почиталась столь поистине святой, вознести молитву за него, столь долго страдавшего от тяжкого недуга, из-за которого его шея и лицо искривились от паралича или подобной напасти. Страдалец произнес: «Я бедный торговец, и у меня большая семья, полностью зависящая в своем пропитании от моих личных трудов; но, увы, эта болезнь мешает мне заниматься жизненными делами. Из-за этого тяжкого недуга я истощаюсь и телом, и средствами».

Обращение больного было выслушано всем собранием в молчании; многие присутствовавшие, как суфии, так и дервиши, были поистине благочестивыми людьми и не возражали против того, чтобы тот, кто казался главой сего собрания, заступился за страждущего. Все они смотрели на него, ожидая, что он начнет молитву, к которой они смогут присоединиться; но он, как можно было догадаться, сознавая собственное двуличие, ибо принял лишь личину суфия без его добродетелей, стремился отделаться от просителя обещанием, что молитва о нем непременно будет совершена наедине, добавив: «Сейчас неподходящее время для твоих обращений; неуважительно тревожить нашу встречу своими нуждами; мы пришли сюда не для того, чтобы выслушивать твои докучливые просьбы, а для дел более важных».

«Истинно так, господин мой, — ответил больной человек, — я осознаю все, что вы говорите; но уверяю вас, многие из вашего святого сословия уже пробовали молиться о моем исцелении приватно, однако я по-прежнему оплакиваю свою беду. Я думал, что раз собралось столько святых мужей, то совместная молитва — согласно велениям нашего Пророка, — вознесенная в этот час, непременно будет услышана у престола Милосердия. Поэтому я прошу у этого почтенного собрания помощи, в которой нуждаюсь».

Мнимый суфий высокомерно посмотрел на больного и велел ему возвращаться домой; он мог быть уверен, что молитва за него будет совершена, но только втайне. Страдалец продолжал докучать ему и пускал в ход все доступные доводы, чтобы заставить непреклонного суфия позволить присутствующим здесь же вознести молитву о его выздоровлении; но ничто из сказанного им не подействовало на гордого суфия, который в конце концов рассердился вплоть до резких слов.

Шах Шериф-уд-дин молча наблюдал за происходящим; наконец он осмелился (в самых почтительных выражениях) предложить главам собрания уважить просьбу бедняка и намекнул, что молитва кого-либо, чье сердце чище прочих, вполне может достичь престола Милосердия ради просителя.

«И скажи на милость, — произнес предводитель, гордо поднимаясь, — кто дал тебе право делать предложения или давать советы тем, кто превосходит тебя в знании и добродетели? Разве нашего решения недостаточно, чтобы ты, ничтожное создание, осмеливался учить нас тому, что́ нам следует делать? Тебе неведомы ни мощные молитвы дервиша, ни таинство святого призвания суфия».

«Я поистине весьма невежественное и недостойное создание, — ответил Шах Шериф, — и признаю свою великую дерзость в том, что посмел говорить перед столькими превосходящими меня в знании и добродетели; однако в наших хадисах (преданиях) сказано, что молитвы многих сердец могут восторжествовать в добром деле, тогда как вознесенная в одиночку такая же молитва может остаться тщетной». Гнев гордого суфия, казалось, лишь усиливался по мере того, как говорил дервиш; он велел ему замолчать и обругал его резкими словами, которые добрый шах принял с присущим ему смирением и терпением. Наконец шах внимательно посмотрел на суфия, так отчитавшего и оскорбившего его, и произнес: «Господин, я поверю, что вы — тот самый суфий, за которого стремитесь слыть среди людей, если немедленно вознесете свою одиночную молитву, благодаря которой страждущий исцелится; ибо мы знаем, что на такие молитвы давал ответ милостивый Податель всех благ».

«Что тебе известно о сильной молитве суфия? — ответил гордец. — Полагаю, под твоим скромным обличьем скрывается самозванец». — «Нет, — сказал шах, — я всего лишь бедный нищий и скромнейший, самый смиренный слуга Бога». — «Ты притворяешься великим смиренником, — парировал суфий, — давай-ка увидим какое-нибудь из твоих чудотворных деяний в ответ на твою молитву; нам было бы любопытно посмотреть, на что ты способен».

Шах Шериф-уд-дин воззрился на небеса, сердце его вторил молитве, и с исполненным достоинства видом он простер руку к больному. Тотчас же человек исцелился; затем, вытянув руку на прямой линии с гордым суфием и указав на него пальцем, шах произнес: «Друг мой, что же еще требуется тебе от меня? Недуг этого человека исчез, но сила, дарованная мне, по-прежнему покоится на моем персте; прикажи, кому мне явить ее — тебе или кому-то из твоих людей?»

Гордый суфий опустил голову, пристыженный и растерянный, у него не хватило сил ответить. Шах заметил его смущение и произнес: «Негоже молить об избавлении одного слабого собрата, а затем мучить другого; эту болезнь я отправлю в горное ущелье». Затем, тряхнув рукой так, будто избавлялся от тяжелой ноши, он произнес суровым тоном: «Ступайте в горы!» — и вернулся на то самое скромное место, что выбрал вначале, с сияющей на лице улыбкой умиротворения. Местные жители свято верят в истинность этого чуда.

Шах Шериф-уд-дин, по словам знавших его людей, проводил бо́льшую часть каждого дня и ночи в безмолвной молитве и размышлениях; никто никогда не отваживался входить в его крошечное убежище, однако сотни людей собирались снаружи здания, перед которым он время от времени сиживал по часу, хотя почти никогда ни с кем из посетителей не разговаривал. Сидя вот так, он обычно поднимал глаза раз или два и обводил взглядом лица собравшихся. Все отмечали, что никто не мог выдержать взгляд Шах Джи — под этим привычным именем он был известен — без непередаваемого ощущения благоговейного трепета, которое непреодолимо заставляло их отводить глаза. Талисманная сила глаз Шах Джи стала притчей во языцех во всем Дели. Однако некий патхан,[5] видный воитель, славившийся своей храбростью, заявил товарищам, что непременно переглядит Шах Джи, если они когда-нибудь встретятся, и решил сделать это при первой же возможности; поэтому он отправился со спутниками в то время, когда этот дервиш должен был появиться на людях.

Патхан сидел на полу вместе с прочими людьми; когда шах вышел из своего убежища, народ поднялся, чтобы отдать ему салям, чего Шах Джи то ли не заметил, то ли предпочел не замечать, а уселся, по своему обычаю, на разостланном мате; устремив глаза в землю, он некоторое время казался полностью погруженным в безмолвную медитацию. Наконец, подняв голову, он повернулся к длинному ряду зрителей, приветствуя глазами каждого в ряду, пока не дошел до патхана, который, согласно своему обету, не сводил своих больших глаз с дервиша. Шах Джи продолжил свой обход и во второй раз бросил взгляд вдоль всего ряда, не обделив вниманием и патхана, чей пристальный взор, как заметили его спутники, был прикован к дервишу так же неподвижно, как и сперва. В третий раз глаза шаха обошли собрание и снова остановились на патхане.

Заметив неподвижный взгляд своего знакомого патхана, посетители переглянулись и втайне отдали ему должное за благочестие и чистоту сердца, которыми, как считалось ранее, он не обладал; «Иначе, — говорили они, — как бы он смог выдержать пронзительный взгляд почитаемого дервиша». Шах Джи поднялся с места и удалился, тем самым подав собравшимся знак разойтись.

Товарищи патхана поздравили его с успехом и стали расспрашивать, какими ухищрениями ему удалось так блестяще сдержать слово; но тот, продолжая смотреть безумным, остекленевшим взором, ничего не ответил вопрошавшим. Они стали подтрунивать над ним и пытались всевозможными способами вывести его из оцепенения; но патхан оставался бесчувственным, вся его хваленая душевная энергия покинула его. Друзья испугались его отрешенности и с большим трудом препроводили с того места к нему домой, где семья встретила его, увы, с горестными слезами, поскольку он был их единственной опорой и поддержкой, а также добрым главой большого семейства.

Патхан продолжал смотреть остекленевшим взором всю ночь и следующий день, говоря безумно и несвязно. «Патхан поплатился за свою дерзость», — говорили одни; другие советовали обратиться к дервишу Шах Джи, ибо только он мог отвратить это бедствие. Жена и мать вместе со многими женщинами из числа домочадцев решили умолить о милосердии благосклонного Шах Джи; но поскольку доступ к нему был затруднен, они придумали обратиться с прошением через жену самого дервиша, к которой толпой направились ночью, поведали о своем горе и о том, как, по их мнению, оно возникло, заявив в заключение, что раз превосходный дервиш изволил навлечь эту скорбь на их кормильца, им придется стать рабами его семьи, так как хлеб больше некогда добывать трудами того, кто доселе служил им опорой.

Жена дервиша утешила женщин добрыми словами, попросив их терпеливо подождать, пока удастся поговорить с ее дорогим господином, ибо сама она никогда не решалась нарушать его уединение в неподходящий момент, сколь бы острой ни была необходимость. По прошествии нескольких часов томительного ожидания, проведенных группой просительниц в нетерпении, они наконец услышали голос Шах Джи. Его жена подошла к дверям его покоев и поведала ему об истории с патханом и бедственном положении женщин его семьи, пришедших умолять о помощи, дабы он вернул рассудок их родственнику, добавив: «Какую волю ты соизволишь передать через меня? Какое средство предлагаешь для страждущего патхана?»

Дервиш ответил: «Значит, его нечистое сердце не вынесло отраженного света. Ну что ж! Скажи бедным женщинам, пусть утешатся, и раз они хотят, чтобы патхан вернулся к прежнему состоянию, им нужно лишь купить на базаре сладостей, и если заставить этого человека съесть их, к нему быстро вернутся привычные телесные и душевные силы».

Услышав повеление Шах Джи, женщины поспешно удалились, вознося благословения дервишу, его жене и семейству. По возвращении они купили сладости и преподнесли их патхану, который жадно пожрал их, после чего к нему немедленно вернулся прежний рассудок, к великой радости его близких. Они расспросили его, какими были его ощущения во время того бесчувственного состояния, от которого он теперь так счастливо оправился. Он ответил, что первый взгляд дервиша так крепко приковал его глаза, что он никоим образом не мог закрыть их или отвести от объекта; второй взгляд оторвал его мысли от всякой земной суеты и желаний; а третий взгляд того же святого мужа погрузил его в невыразимые радости, чистые и небесные восторги, длившиеся до тех пор, пока он не вкусил сладости, преподнесенные ими с добрыми намерениями, в чем он нисколько не сомневался, но о чем, тем не менее, ему суждено сожалеть до конца дней своих, ибо ни одна земная радость не могла сравниться с тем, что он испытал в своем трансцендентном состоянии.

Кто-то спросил дервиша Шах Шериф-уд-дина, почему он выбрал базарные сладости средством лечения в случае патхана? Тот ответил: «Потому что я знал: сердце этого человека порочно. Ничто не могло изгнать дарованный ему свет, кроме вкушения самой грязной пищи из тех, что смертные считают пригодными для еды, а воистину нет ничего грязнее базарных сладостей, подверженных воздействию мух и городской пыли; и насколько нечистоплотно их производят, не требует моих разоблачений».

Рассказывают — и хорошие мусульмане, с которыми я беседовала, верят этому, — что этот дервиш предвидел час, когда будет призван из этой жизни в вечность; и за три недели до назначенного срока он старался укрепить дух жены и семьи, чтобы они с покорностью перенесли разлуку, о неизбежности которой он был предупрежден. Он собрал по этому случаю своих любящих родных и обратился к ним со следующими словами: «Дорогая моя семья, на то воля Божья, чтобы мы расстались; в такой-то день (называя время) моя душа упорхнет из своей земной обители. Утешьтесь же все, и впредь, если будете повиноваться святому закону Божьему, вы встретите меня вновь в благословенной вечности».

Как нетрудно догадаться, женщины горько плакали; они были опечалены, ибо добрый дервиш всегда был добр, снисходителен, любящ и нежен во всех ролях, которые он играл среди них. Он несколько часов пытался успокоить их всевозможными уговорами и утешениями, но это ничуть не уменьшило их горя и не смягчило плача: они не могли и не хотели утешаться.

«Что ж, — сказал дервиш, — раз предреченная мной разлука причиняет вам столько скорби, возможно, будет лучше, если мы не станем расставаться. Я придумал иной способ избежать мук разлуки: сегодня ночью я вознесу молитвы милостивому Подателю всех благ, дабы Он соизволил позволить вам всем составить мне компанию в смерти».

«О, прекрати свою молитву! — воскликнула жена дервиша. — Этому не бывать; ведь если мы все умрем одновременно, кто совершит погребальные обряды и предаст наши тела земле?» Дервиш улыбнулся возражению жены и ответил: «Для нас это не имеет значения, дорогая жена: тело можно уподобить одежде, которую сбрасывают, когда она ветшает; душа, поносив свой земной покров в течение отмеренного срока, в назначенный час стряхивает тленнное творение, дабы вступить в более чистое состояние бытия. Совершенно неважно, будет ли тело предано погребению или нет; душа не ведает оставленной ею плоти. И все же, если для вас это столь предмет для раздумий, будьте уверены, что многие благочестивые мужи и дервиши, чье уважение мы снискали при жизни, не преминут достойно похоронить останки тех, кого они любили и уважали».

Это на мгновение поставило жену в тупик в ее доводах; но вскоре она убедительно принялась доказывать, что ее дочки еще совсем юны, что они повидали в этом мире совсем немного, а потому было бы жестоко забирать их так рано; они наверняка хотят повидать побольше этой жизни, прежде чем ступить в иное состояние бытия. «О, жена моя, — возразил дервиш, — ты рассуждаешь неверно; в этой жизни нет радостей, которые могли бы сравниться с теми, на которые надеется праведник в мире по ту сторону могилы. Я непременно вознесу обещанную молитву, если замечу хоть малейший след остаточной скорби при расставании со мной в назначенный час ради нашего перехода к совершенному блаженству».

«Нет-нет! — закричали все собравшиеся домочадцы. — Позволь нам остаться здесь еще немного, мы вовсе не спешим покидать этот мир». — «Ну что ж, будь по-вашему, успокойтесь, — ответил дервиш, — раз таково ваше желание; и пусть я больше не услышу от вас ни вздоха или ропота, ибо мой назначенный час подходит к концу; раз вы не желаете сопровождать меня, позвольте мне хотя бы уйти с миром».

Люди, которые рассказывают эту историю (а я слышала этот анекдот от многих), добавляют, что дервиш Шах Шериф-уд-дин Махмуд скончался в конце третьей недели, ровно в тот самый день и час, который он предсказал.

Один из внуков этого дервиша, о котором я пишу, до сих пор живет в Индии, отличаясь отменной памятью и безупречным образом жизни. Мне не довелось встретиться с этим джолтменом за время моего пребывания в Индии, но я часто слышала, как его имя с уважением упоминал Мир Хаджи Шах, хорошо его знавший. Он говорит, что этот сайид еще мальчиком выучил весь Коран наизусть[6] за короткий срок в сорок дней; он добавляет, что этот человек являет собой пример праведной жизни, а в своих привычках и манерах смирен; что он поистине слуга Божий; отвергает мистические догмы суфизма; обладает просветленным умом и является муллой, или знатоком мусульманского права. Я слышала немало любопытных историй из его жизни, доказывающих его презрение к богатству, почестям и суетным стремлениям мирских людей. Если мне не изменяет память, он некогда занимал доверенную должность мунши у весьма талантливого джентльмена в Форт-Уильяме, оставив каковую службу ради того, чтобы на время поселиться в Лакхнау; откуда, как говорили, он отправился в Хайдарабад, где его, вероятно, и поныне можно застать за праведными трудами. Его имя уважаемо всеми благочестивыми людьми его собственной веры, с которыми я была наиболее близко знакома.

Полагая, что эта тема может заинтересовать моих друзей, я не стану приносить извинений за то, что представляю вашему вниманию выдающуюся женщину, чья смерть произошла во время моего проживания по соседству с ее обителью. Я была побуждена сделать записи об обстоятельствах, которые вынесли ее добродетели на суд широкой публики.

Маулви Мир Сайд Мухаммад[7] унаследовал после смерти отца в 1822 году высокое положение среди мусульман в качестве верховного предводителя и толкователя мусульманского закона в городе Лакхнау; он человек непритязательных манер и исключительного здравого смысла, честный, прямодушный, религиозный человек, заслуживающий и получающий уважение и доброе мнение всех соотечественников, способных оценить достоинства его общего поведения. Он почитается наиболее образованным человеком нынешней эпохи среди азиатских ученых мужей; он проводит время в учебе и молитвах, а также в бесплатном обучении молодежи в определенные часы тем законам, которые сделал собственным правилом жизни. Слава доброго маулви не ограничивается городом, где он пребывает, в чем можно убедиться из следующего анекдота, который демонстрирует честные принципы этого достойного человека и одновременно раскрывает характер весьма любезной женщины, чья благотворительность была столь же безгранична, сколь почитаема ее память во Фаррукхабаде.

«Покойный наваб Фаррукхабада[8] был женат первым браком на знатной и богатой даме, Виллайети Бегум,[9] которая не подарила ему сына; но у него были и другие жены, одна из коих родила ему наследника, ныне восседающего на муснуде своего отца.

Виллайети Бегум была красива лицом и обладала редчайшим, преисполненным благожелательности сердцем; вся ее радость заключалась в исполнении обязанностей, внушаемых ее религией; немалую часть времени она проводила в молитвах, постижении Корана, актах милосердия к ближним и строгом воздержании.

Было ее неизменной привычкой перед началом трапезы, прежде чем самой прикоснуться хоть к крошке, откладывать двенадцать порций пищи из лучших яств, приготовленных для нее, для такого же числа бедняков; и лишь когда те получали свое угощение, она сама смиренно и умеренно вкушала стоявшую перед ней пищу. Она обладала огромным состоянием, но никогда не тратила ни гроша на излишества в одежде; поистине, ее внешний вид был столь скромным, что ее можно было принять за нижайшую из ее рабынь или служанок. Обычно, приобретая новые одежды для себя, она запасалась ими в огромном количестве и для бедняков; и те, кто долгое время был близок к ее дому, утверждают, что еще ни один проситель не уходил от ее дверей без помощи. Посредством верного слуги она даже разыскивала стыдливых бедняков, которые из-за гордости воздерживались от выставления напоказ своих нужд; и ее щедрые пожертвования распределялись столь деликатно, что даже родовая гордость никогда не была уязвлена при получении ее благотворительной помощи.

Эта дама была глубоко предана религиозному долгу и находила радость в получении наставлений от праведных единоверцев. Она осыпала милостями всех бедняков, про которых ходила молва, что они живут в страхе Божьем; поистине, таковы были щедрость, благожелательность и неизменная милостивость этой доброй дамы, что весть о ее кончине была воспринята сотнями людей как величайшая земная напасть. Пример ее характера кажется еще более возвышенным, если задуматься об уединенном образе жизни, в коем она воспитывалась и жила, будучи стеснена обычаями своего народа в высоких стенах зенана, не имея преимуществ либерального образования или непосредственного общения с просвещенными людьми. Судя по всем отзывам, она являла собой совершеннейший образец человеческого совершенства.

Составляя завещание (Виллайети Бегум овдовела за несколько лет до смерти), она, судя по всему, вовсе не желала предпринимать что-либо ради увековечения своего имени — как это принято у сильных мира сего, воздвигающих высокие купола над прахом мусульман, — но ее колоссальное состояние было завещано преимущественно на благотворительные цели. В распределении средств в равной мере были учтены и святые, и скромные люди. Она была наслышана о добродетелях доброго маулви из Лакхнау, которому оставила крупную денежную сумму на личные нужды, а также множество ценных предметов для обустройства имамбары к празднику Мухаррам, с пожеланием, чтобы все это было переслано ему как можно скорее после ее кончины. Ее вакиль (поверенный) написал Миру Сайду Мухаммаду вскоре после смерти дамы, известив его о завещанном ему наследстве, и одновременно переслал портативные вещи в Лакхнау.

Маулви был крайне удивлен и решил, что произошла какая-то ошибка в адресате этого наследства, поскольку сама дама была ему совершенно незнакома и обитала в столь отдаленном от его места жительства краю, что вряд ли могла вообще слышать о нем. Тем не менее он ответил вакилю, а также написал одному джентльмену из тех краев с просьбой провести тщательное расследование, прежде чем он осмелится принять богатства из щедрот этой дамы, полагая: даже если в завещании подразумевался именно он, бегум, должно быть, предназначала его в качестве своего альмонери для бедняков Лакхнау. Добрый, честный маулви поступил по велению чистой совести и потребовал строжайшей проверки завещания покойной, каковая и была проведена, после чего в ответном письме его заверили, что Виллайети Бегум давно знала о его достоинствах и в своем щедром даре решительно предназначала деньги исключительно для его личного пользования и пользы, в знак уважения к его добродетельному характеру. Маулви вновь написал письмо с просьбой сообщить ему людьми, наиболее близко знавшими образ жизни бегум, не оставила ли она неисполненными каких-либо обязанностей, предписанных члену верных, в отношении закята,[10] паломничества, поста и т.д., каковые упущения при наличии достаточных средств он, занимая свое положение, счел бы долгом исправить, направив ее наследство на выполнение сих обязанностей через доверенных лиц (как величает их закон) от ее имени. В ответ его уверили, что добрая бегум не упустила ни единой части своего долга: она исправно выплачивала закят, должным образом соблюдала пост, оплатила расходы бедных паломников в Мекку (своих заместителей); и лишь когда все сомнения справедливого маулви были развеяны, он согласился выслушать весть о наследстве бегум и принять его».

Приведенный мной анекдот послужит иллюстрацией нравов некоторых достойных людей современного Индостана; поистине, почитание и уважение, выказываемые всеми сословиями тем мужам, что ведут праведную жизнь, мало изменились со времен ранних страниц мусульманской истории. Мне только что попался на глаза старинный анекдот о дервише, который стоит записать, поскольку я услышала его от Мира Хаджи Шаха, чьей помощи столь многим обязана в подборе тем для развлечения друзей.

«Шах-уд-Дола[11] был дервишем, процветавшим в царствование падишаха Шахджахана в Дели, чья слава гремит по всей Индии и поныне. Этот дервиш отличался телесной прытью. Рассказывают, что его нередко видели молящимся в Дели, а спустя три часа он уже переносился на восемьдесят миль вдаль без какой-либо видимой помощи, уповая лишь на собственные ноги. Эта необычайная быстрота передвижения сделала его предметом почитания; всеобщее убеждение гласило, что он обласкан небесами и наделен сверхъестественной силой, а вел он сугубо религиозную жизнь, начисто пренебрегая земными богатствами.

Падишах Шахджахан был весьма разумным человеком и горячим поклонником всего благого и превосходного в людях; он особенно благоволил к таким людям, как дервиши или иные подвижники, посвятившие жизнь религиозным упражнениям. Он часто слыхал о Шах-уд-Доле, хотя никогда с ним не встречался, а проведав о некоторых удивительных делах сего дервиша, возжелал увидеть его и отдал министру приказ отправить гонцов на поиски святого мужа; однако сколько бы они ни появлялись у хижины дервиша, тот неизменно отсутствовал, что лишь подогревало любопытство падишаха. В некий день падишах восседал в верхних покоях своего дворца, выходящих окнами на город и предместья за стенами, беседуя с министром и приближенными, как вдруг на широкой улице неподалеку был замечен дервиш; узнав об этом, падишах пожелал отправить гонцов, дабы те доставили святого мужа пред его очаи. „Твоя царская воля будет исполнена, — отвечал министр, — но твое Величество должно понимать, сколь велик путь от дворца до внешних ворот, и задолго до того, как слуга доберется до той дороги, Шах-уд-Дола окажется далеко вне досягаемости нашего призыва. Со всем почтением к лучшему суждению твоего Величества, не благоразумнее ли окликнуть его отсюда и уговорить подняться на стену в подвешенной на веревке корзине?“ Падишах согласился, и дервиша окликнули. „Наш царь, Защитник Мира, требует явления Шах-уд-Долы!“ — Дервиш, подняв глаза на звавшего, осведомился: „Где царь?“ — „В этих покоях“, — последовал ответ. — „Как мне добраться до него? Он слишком далеко: старому человеку не с руки карабкаться“. — „Подождите минуту, — ответил слуга, — ваше средство передвижения будет готово“.

Через несколько минут с верхнего этажа на прочной веревке, надежно защищенной от всякой случайности, опустилась корзина. Дервиш, укутанный чухой[12], то бишь простыней, дабы у него не кружилась голова при подъеме, прочно уселся в корзину, и слуги в целости подняли его наверх. Его немедленно препроводили в покои падишаха, который, вопреки заведенному порядку, поднялся при его появлении, дабы встретить столь уважаемого и желанного гостя.

„Прошу вас, садитесь, друг мой“, — произнес падишах, препровождая его на почетнейшую часть царского ковра. Дервиш повиновался без малейшего колебания, к величайшему изумлению визиря, вельмож, царедворцев и прочих, коим прежде никогда не доводилось видеть человека, сидящего в присутствии падишаха, даже из числа самых возвышенных сановников. „Я долго жаждал этого счастья, — сказал падишах дервишу, — дабы побеседовать с вами“. — „Твое Величество весьма милостив к бедному дервишу“, — последовал ответ. — „Я много слышу от людей, моих подданных, о вашей великой добродетели и праведной жизни“, — изрек падишах. — „Они лишь льстят бедному дервишу, — отвечал тот, добавляя: — Никто не ведает, что творится в моем сердце, когда они судят лишь по моему лицу. Я всего лишь бедный дервиш“.

„У меня припасено множество вопросов к вам, — сказал падишах, — и я надеюсь услышать ответы из ваших уст; но сперва прошу поведать, какими методами вы обрели ту власть над эгоистичными чувствами, что явлена в вашем общении с миром? И каким образом вы достигли столь глубокого просветления на путях, угодных Богу?“

Дервиш с улыбкой удовольствия и языком столь же спокойным, сколь почтительным, ответил следующими словами: „Твое Величество, Защитник Мира, пожелал лично познакомиться с нижайшим из своих подданных, бедным дервишем; представилась возможность, и ты соизволил спустить веревку, дабы помочь бедному подданному подняться к твоему престолу. С равным снисхождением ты усадил меня рядом с собой, и я, бедный дервиш, живо ощущаю оказанную мне честь. Если бы я пожелал добиться доступа к Защитнику Мира, мне пришлось бы преодолеть множество трудностей; твоя крепость хорошо охраняется, ворота неисчислимы, и их нужно миновать, прежде чем достичь этого места, — и кто помог бы устремлениям бедного дервиша? Но у твоего Величества была воля и сила исполнить эту волю; я же, не имея ни того, ни другого, мог бы трудиться веками безрезультатно. Так вот, о царь! Именно так Бог привлекает к Себе тех, кого пожелает. Он видит сокровенные тайники человеческого сердца и знает каждый изгиб умов смертных; Ему не нужно преодолевать препятствия; ибо тех, кому по милости Своей дарует свидетельство Своей любви, Он влечет к Себе сердцем, душой, разумом с бесконечно меньшим усилием, нежели приложил ты, чтобы втащить мое смертное тело в свои чертоги. Именно Бог по любви и милосердию бросает человеку веревку; блаженна та душа, что принимает предложенное средство, коим может вознестись!“»

Мир Низам-уд-дин[13] долгие годы прожил в Лакхнау, где пользовался большим уважением тамошних религиозных мужей; некоторые из переживших его часто тешили меня историями об этом почитаемом дервише. Из множества услышанных от них рассказов я отобрала для этого места несколько самых интересных:

Некий делийский падишах (имя коего вылетело у меня из головы), прослышав о выдающемся благочестии этого дервиша, выразил горячее желание увидеть его, и весть была передана доверенным лицом, которому поручили сообщить святому мужу, что его присутствия в качестве милости ждут при дворе. Лицо, уполномоченное передать царское послание, заметило Миру Низаму, когда тот согласился сопутствовать ему, что его скромные одежды не подходят для появления перед царственным очами, и предложило обеспечить его более подобающим нарядом.

Дервиш пристально заглянул в лицо предложившему и обратился к нему: «Друг мой! Разве ты не знаешь, что в этих самых одеждах, над которыми ты смеешься, я возношу ежедневные молитвы Тому, Кто является Создателем и Господом всей земли и всего, что на ней? Если я не стыжусь предстать в таком облачении пред ликом моего Бога, неужели ты думаешь, будто я сочту нужным менять одежды ради того, кто в худшем случае есть лишь творение моего Создателя? Неужели ты думаешь, что я окажу больше почтения своему ближнему, чем оказал своему Богу? Нет-нет, будь уверен, одежды, что ношу я, не будут меняться ради земных визитов».

У этого дервиша были ум и сердце, столь всецело преданные Творцу и до такой степени очищенные от земной суеты, что любое его желание исполнялось едва лишь зарождалось в его сердце, как утверждает один из его многочисленных почитателей, Мир Элой Баух,[14] который в доказательство сего дара приводит следующую историю, передаваемую мной его собственными словами:

«Однажды я беседовал с дервишем Миром Низамом, когда он сказал мне, что может перенести меня к своим дверям из моего собственного дома в любой час и день по своему усмотрению. Моя вера в его способность совершить подобное слегка пошатнулась, и я высказал несколько замечаний, выдававших мои сомнения. „Что ж, — ответил он на это, — уверяю тебя, друг мой, вскоре ты в этом убедишься“».

«Спустя несколько вечеров после этого разговора я сидела на своей чарпае в раздумьях — как обычно, после вечернего намаза, — как вдруг меня охватил неожиданный порыв немедленно отправиться к дервишу, жившему на противоположном конце этого большого города (Лакхнау). Я стала собираться в путь, и к тому моменту, когда я была готова, из перенасыщенных туч хлынул проливной дождь. И всё же порыв был настолько силен, что меня не остановила даже эта помеха, которая при обычных обстоятельствах удержала бы меня от выхода из дома в темный штормовой вечер; я завернулась в свой лабада, взяла палку и зонк и в великой спешке отправилась в путь. Подойдя к внешним вортам моей усадьбы, сильное чувство, побудившее меня идти вперед, исчезло, и меня охватило не менее сильное противоположное побуждение вернуться в свое жилище; если я вообще размышляла тогда, то лишь о необычной переменчивости своего твердого решения, ибо в тот момент я совершенно не думала о предсказании дервиша».

«Несколько дней спустя я нанесла визит Мир Низаму, и после наших обычных объятий и приветствий он сказал мне: „Ну что, друг мой, убедились ли вы к этому часу, судя по тем приготовлениям, которые вы предприняли для поездки в вечер такого-то дня (точно назвав время и час), в том, что я обладаю способностью призывать вас к себе всякий раз, когда пожелаю?“»

«„Я отлично помню свое желание навестить вас, но почему же я отступилась от своего намерения?“ — спросила я. Дервиш ответил: „Из чистой жалости к усталости и мучениям, которые выпали бы на вашу долю, если бы вы проделали такой путь в столь дождливую и бутную ночь. Моя жалость к вам изменила мои желания, а тем самым и ваши намерения. Я лишь хотел, чтобы вы убедились, и, возможно, теперь вы убедились“».

Мир Элой Баух часто рассказывает об этом случае и заявляет, что абсолютно уверен в способности упомянутого дервиша влиять на чужие умы или привлекать людей своими желаниями так, чтобы они предстали перед ним.

«К этому дервишу однажды обратился мусульманин, который много дней подряд регулярно приходил в надежде выбрать благоприятный момент, чтобы испросить совета и помощи в своем тогдашнем тревожном душевном состоянии. Мусульманина звали Хамун, впоследствии получивший титул шах, он был уроженцем Верхних провинций Индостана, из округа Лахор. Хамун, время от времени проходивший неподалеку от реки, часто замечал среди множества индусских женщин, шедших к месту омовения и обратно, одну молодую особу, чья красота приковала к себе его внимание. Иногда ему казалось, что девушка улыбается ему; но, сознавая строгие предрассудки ее касты, запрещающие не то что брак, но даже любое общение с людьми иной веры, он любил без всякой надежды; всё же он не мог противиться возможности снова и снова, когда представлялся случай, ловить взгляд прекрасной индуски, чей облик полностью пленил его сердце. Между ними не было произнесено ни единого слова, но ему казалось, что иногда она отвечает на его исполненные любви взгляды своей улыбкой».

«Страсть Хамуна возрастала с каждым днем; он с трудом удерживал себя в предписанных границах; ему страстно хотелось заговорить с ней, и он напрасно ломал голову над тем, как поступить, ибо знал, что закон ее касты воздвиг между ними непреодолимую преграду. Месяц за месяцем он претерпевал все мучения своего двусмысленного положения и наконец решился обратиться за советом и помощью к доброму дервишу, чья слава о его силе уже давно вызывала восхищение среди мусульман».

Хамун каждый день приходил к порогу дервиша и садился среди множества тех, у кого, как и у него, была какая-то просьба к святому человеку в тот благоприятный момент, когда тот соизволил бы показаться на глаза и оглядеть своих просителей. Все с трепетным волнением ждали хоть единого взгляда (ибо дервиш замечает своих поклонников далеко не всегда), и счастливым почитал себя тот, кого ободряло его узнавание, позволяя высказать свою просьбу устно. Многим подобным просителям дервиш оказывал милость, однако Хамун приходил изо дня в день, оставаясь незамеченным святым мужем. Наконец, однако, вопрошающий взгляд упал на почти отчаявшегося Хамуна; ободренный этим, он сложил руки, протянув их вперед в умоляющем жесте, как можно короче изложил свои беды и завершил свой рассказ о горестях мольбой к дервишу обучить его исполнению какой-нибудь молитвы, которая принесла бы ему счастье с предметом его любви.

«Дервиш внимательно выслушал рассказ Хамуна; более того, он пожалел его, ибо всегда испытывал сострадание к несчастьям своих ближних, и необычность истории Хамуна тронула его. Он сказал, что может научить тому, как стать достойным исполнения своих желаний в этом мире, но за большее поручиться не может; однако на то, чтобы усвоить духовные практики, необходимые для его будущего душевного покоя — а они исходят из сердца, а не представляют собой лишь механическое повторение молитвы губами, — у него уйдет немало времени. Хамун охотно заверил дервиша, что готов следовать его советам и наставлениям, добавив, что будет терпеливо и упорно трудиться столько времени, сколько потребуется, лишь бы в конце концов его цель была достигнута».

«Под руководством дервиша Хамун приступил к выполнению духовных упражнений. Он отрекся (как от него и требовалось) от всех суетных занятий, мирских желаний и эгоистичных наслаждений; день и ночь он посвящал религиозным штудиям и молитве, и таково было благотворное влияние его упорства и неуклонно возрастающей веры, что по прошествии нескольких месяцев он совершенно перестал думать о первом предмете своего обожания: всё его сердце и душа поглотили созерцание Создателя и служение Ему. Спустя год от его прежней страсти не осталось и следа или воспоминания; он стал истинным дервишем, удалился в уединенное место, где в тени деревьев проводил в полном спокойствии дни и ночи напролет в одиночестве, отрешившись от любых мыслей, кроме мысли о своем Боге, которому теперь всецело посвятил себя».

Мне сказывали, что этот дервиш, Хамун Шах, и поныне живёт в провинции Лахор, служа образцом всего самого прекрасного в добродетели и преданности вере.

[1] Мир Илахи Бахш.

[2] Шах Шариф-уд-дин Махмуд.

[3] Джаме-Масджид, соборная мечеть.

[4] Факир — бедняк, нищий пред Богом.

[5] Пуштуны (патаны) — пограничное племя, многие представители которого проживают в Британской Индии.

[6] Такого человека называют хафизом.

[7] Маулави Мир Саййид Мухаммад.

[8] В начале XVIII века Фаррухабад, ныне носящий это название округ в Соединенных провинциях Агры и Оуда, стал независимым государством в период распада империи Великих Моголов. Династия навабов была основана Мухаммад-ханом, афганцем из племени бангаш. Он был аннексирован Оудом в 1749 году и уступлен британцам в 1801 году, после чего наваб перестал быть независимым. Последний наваб примкнул к восставшим во время мятежа 1857 года.

[9] Вилаяти Бегам, чужеземная дама.

[10] См. стр. 67.

[11] Шах-уд-даула.

[12] Чадар.

[13] Мир Низам-уд-дин.

[14] Мир Илахи Бахш.

[15] Лабада, дождевой плащ.

[16] Хамун.

ПИСЬМО XXV

Мусульманские подвижники. — Чиллубдары. — Особый способ поклонения. — Умилостивительные дары. — Считается, что они неуязвимы для огня. — Мадхары, или дуфлели. — Характер основателя. — Паломничество к его гробнице. — Женщины, испытывающие страдания при ее посещении. — Последствия, приписываемые осквернению святыни чужеземцем. — Суеверия туземцев. — Анекдот о Шейхе Судду и джиннах. — Образ мира сего на примере хауни (индостанская басня). — Нравоучительная басня. — Царь, возжелавший неведомых фруктов… Стр. 370

Среди мусульман есть немало категорий людей, которые отрекаются от мира или делают вид, что отрекаются, помимо тех, кого называют дервишами, — таковы религиозные нищие и прочие, у которых нет земного ремесла и которые добывают себе пропитание добровольными подаяниями соседей или щедростью богачей. Последние подают им из уважения к их смиренному призванию и в надежде обрести благо от их молитв, а точнее — из-за благоговения мусульман перед теми из их единоверцев, кто отказался от мира ради служения Богу.

Чиллубдары — хорошо известная категория странников; их основателем был сайид Ахмуд Кабир, о котором рассказывают множество удивительных вещей, достаточных для того, чтобы внушить слабому уму веру в его сверхъестественное могущество. Предполагают, что его мнимые способности главным образом служили для исцеления больных или избавления от временных невзгод; однако его действенные молитвы за людей, оказавшихся в затруднении, по словам верующих, превосходили молитвы любого другого из всех существовавших в любую эпоху подвижников. Его почитатели и последователи говорят о нем как о человеке, неуязвимом для огня. При жизни у него постоянно находилось сорок учеников или последователей; после его смерти эти сорок разошлись, и каждый со временем набрал по сорок учеников по примеру своего основателя, которые в конце концов тоже стали наставниками, и так далее, пока в нынешнее время, как полагается, вряд ли сыщется в Азии хоть одно место, где не было бы одного или нескольких отрядов этих практикующих нищих чиллубдаров, вызывающих глубокое восхищение у слабых умом; и хотя они исповедуют те же догматы и правила жизни, что и их основатель, сайид Ахмуд Кабир, однако, полагаю, никто в наши дни не приписывает чиллубдарам ни добродетелей, ни силы того человека, который подал им столь яркий пример; тем не менее, невежественные и доверчивые люди по сей день обращаются к ним в часы нужды, слабые ищут их расположения, а все остальные терпят их присутствие.

Все они придерживаются одного порядка, когда их зовут на помощь для разрешения трудностей какого-либо человека, питающего достаточную уверенность в их силах. В таких случаях тот, у кого есть просьба, предоставляет двухлетнюю телку, после чего на открытой площадке разводится конгновый костер, и животное приносится в жертву по мусульманскому обряду. Самые нежные кусочки мяса отбираются, нанизываются на вертелы и зажариваются на огне, причем по готовности отведать их приглашаются все присутствующие. Пока мясо жарится, чиллубдары отбивают ритм на небольшом бубне под песню или погребальный плач, выражающие их любовь и уважение к памяти усопшего святого — их основателя и покровителя, — а также восхваляющие Создателя гимн.

По окончании трапезы, пока древесный уголь еще сохраняет сильный жар, эти подвижники начинают танцевать, продолжая бить в бубны и громким голосом восклицая: «Нет Бога, кроме Аллаха! — Мухаммад — Пророк Аллаха!» Затем они поют во славу Али, потомков Пророка и, наконец, своего возлюбленного святого — сайида Ахмуда Кабира. После этого каждый опускает обнаженную стопу в огонь: некоторые даже бросаются на него — товарищи успевают подхватить их, прежде чем они окончательно упадут, — иные же прыгают в костер и тут же выпрыгивают обратно; наконец, все собравшиеся топчут оставшиеся угли и разбрасывают их ногами, пока искрам не положен конец таким образом. Подобные действия, как утверждается, способны устранить невзгоды тех, кто предоставил телку и уголь.

Эти нищие живут за счет благосклонности публики и пожертвований; они носят одежду, считаются безобидными, никогда не просят милостыни, но всегда готовы принять ее и не связаны обетом безбрачия, в отличие от некоторых странствующих нищих в Индии, которые не носят никакой одежды, кроме набедренной повязки; порой они оседают на месте, обращая новых верующих, однако многие странствуют из города в город, неизменно находя людей, готовых помочь им в их нуждах. От прочих сект они отличаются тем, что каждый носит с собой небольшой бубен и облачен в одежды темно-желтого цвета.

Существует еще одна группа странствующих нищих, которых называют мадхарскими нищими или дуфлеями из-за маленького ручного барабана, который они носят с собой. Они являются последователями святого Мадхара, чью гробницу ежегодно посещают чуть менее миллиона человек — мужчин, женщин и детей, — в местечке под названием Маккунпур, примерно в двадцати косах от Канпура.

Мадхар при жизни почитался совершеннейшим дервишем, и его почитатели говорят, что сила, которой он тогда обладал, существует и поныне; чистый дух его в определенные часы парит близ его земных останков, куда простой народ совершает некое подобие паломничества, чтобы испросить его заступничества. Результатом этого ежегодного паломничества становится майя (ярмарка), которая продолжается, кажется, семнадцать дней подряд и собирает издалека дельцов, простодушных людей и ревностных приверженцев всех толков из Верхних провинций.

Из уважения к памяти Мадхара и в расчете на благодатное заступничество его духа у святилища невежественные люди приводят своих сыновей, чтобы те получили благословение святого на свои юные годы. Дельцы также предстают перед ним, желая обеспечить себе долю успеха на ярмарке и процветание дома по возвращении. Подвижники посещают гробницу из стремления приумножить истинную мудрость в отраженном свете чистейшего духа дервиша Мадхара. Женщины, давшие обет посетить святилище, приходят исполнить его в это время, если их надежды оправдались и у них родился сын; другие же молят о его заступничестве, чтобы их дочерям подобрали достойных мужей; короче говоря, у всех собирающихся на эту майю есть о чем помолвить или за что возблагодарить, ибо они уповают на великую силу и заступничество духа святого, способного удовлетворить любые их нужды и желания.

У гробницы этого святого располагается его потомок — или же, как это часто бывает в подобных случаях, мнимый родственник, — чтобы со всеми видимыми признаками святости и смирения собирать назры, подносимые к святилищу Мадхара. Судя по циркулирующим слухам, собираемые суммы огромны, ибо от всех посетителей ожидает подношения, и большинство паломников делают это по велению совести. Я знала одного мусульманина, который отправился на эту майю из любопытства; когда он уходил от гробницы, не оставив назра, к нему обратились довольно грубо; он ответил хранителю гробницы, что преподнес лучший из имевшихся у него назров в молитве за душу усопшего (как предписано поступать каждому мусульманину, приближающемуся к гробнице единоверца).

Мне доводилось беседовать с весьма благочестивым человеком о многочисленных необычных историях, рассказываемых о жизни Мадхара и посмертной силе его гробницы. Он поведал мне, что женщины никогда не могут безопасно для себя входить в мавзолей, где покоятся его прах; их немедленно охватывают жестокие боли, словно всё их тело погружено в языки пламени. Я отнеслась к этому рассказу с некоторым сомненьем, на что мой собеседник уверил меня, будто знает пару случаев, когда женщины опрометчиво пренебрегали опасностью и проникали внутрь мавзолея, после чего их муки становились невыносимыми, а страдания затягивались надолго, хотя в конце концов они все же поправились.

Местные жители рассказывали мне об еще одном, куда более примечательном обстоятельстве, поручиться за истинность которого я не отваживаюсь, хотя у меня нет оснований сомневаться в правдивости рассказчиков.

«Компания чужеземцев, стоявшая лагерем неподалеку от ярмарки, пожелала посмотреть, что происходит на этой знаменитой майе, и ради удовлетворения своего любопытства остановилась в определенный день поблизости от дарги, когда это место было сильно заполнено различными паломниками, направлявшимися к святилищу. Путешественники обедали в своей палатке, но выпили больше вина, чем подобало из приличия, и один из них опьянел сильнее прочих. Когда к концу дня они отправились пешком навестить гробницу святого, их приближение заметили смотрители; видя, сколь неподходящими кажутся чужеземцы для входа в святилище чужих молитв — на священную землю, к которой те относились с уважением, — главный смотритель очень вежливо вышел им навстречу, когда они двинулись к входу, и попросил их воздержаться от посещения в их нынешнем виде, противоречащем правилам этого места и обычаям народа. Компания выпивших мужчин отступила назад, не оспаривая этого требования, за исключением того, кто сильнее других набрался хмелем: он заявил о своем праве входить куда угодно и когда угодно, подобающим ему почитая не подчиняться ни единому человеку в Индии».

«Смотрители говорили с пьяным чужеземцем очень мягко и пытались убедить его, что он поступает неправильно, но он пребывал вовсе не в том состоянии, чтобы слушать любые доводы, отговаривающие его от задуманного намерения; они предупредили его, что за его дерзость последует суровая кара, однако он оттолкнул их и ввалился в мавзолей, торжествуя свой успех. Едва он приблизился к гробнице, как его охватила дрожь, и он рухнул без чувств на пол; его товарищи снаружи, заметив его положение, подошли ближе, и при помощи смотрителей перенесли кажущееся бездыханным тело на свежий воздух; раздобыли воды, и после немалого времени обнаружились возвращающиеся признаки жизни. Обретя способность говорить, он заявил, что находится на пороге смерти, и спустя всего несколько мгновений испустил дух». Этот несчастный вполне мог скончаться от апоплексического удара.

Темная часть населения Индостана разделяет суеверную веру в периодические посещения мира живых духом шейха Судду. В простонародье очень часто можно услышать, как кто-нибудь говорит о друге, страдающем меланхолией, ипохондрией или подобными недугами: «Ах, это его дух шейха Судду охватил». В подобных случаях духа из хворого надлежит изгонять с помощью сладостей, которые раздают беднякам, присовокупляя к этому, если возможно, жертвоприношение черного козла. Я не вполне уверена, что с ночной слепотой, которой часто страдают простолюдины из числа местных жителей, не связано какое-нибудь суеверие; во всяком случае, единственное средство, которое мне доводилось слышать в качестве лекарства, заключается в том, что больному следует раздобыть печень молодого козленка, зажарить ее на огне и съесть.

«Шейх Судду был человеком весьма ученым, но великим лицемером: он проводил дни и ночи напролет в мечети, питаясь тем, чем его, как странника и оставившего мир человека, ежедневно снабжали сердобольные соседи. Порой шейх бродяжничал по лесу, куда редко ступала нога человека, и в один прекрасный день обнаружил там медную чашу, покрытую затейливой гравировкой, которую он тщетно пытался расшифровать всей своей ученостью. Шейх вернулся с чашей в мечеть, сожалея, что письмена остались ему неизвестны; но поскольку он давно мечтал обзавестись хорошей лампой, необычная форма его находки подсказала ему, что она прекрасно сгодится для этой цели, и тем же вечером он с ликованием приготовил свой чараг (светильник) в гравированном сосуде».

«Как только он зажег один фитиль, его поразило появление человекоподобной фигуры, стоявшей перед ним. „Кто ты, — вопросил он, — вторгающийся в этот час в уединение отшельника?“ — „Я пришел, — ответил силуэт, — по зову твоего светильника. У этого сосуда и у каждого его владельца есть четыре слуги, одного из которых ты видишь перед собой, твоего раба. Мы — джинны, и нас можно призвать только зажжением сосуда, что стоит перед тобой; число твоих рабов всегда будет соответствовать числу фитилей, которые тебе заблагорассудится зажечь для нашего призыва. Требуй нашего появления в любой час, какой пожелаешь, мы обязаны подчиняться“».

«Шейх осведомился, обладают ли он и его спутники какой-либо властью. „Власть, — ответил джинн, — принадлежит одному лишь Богу, Создателю всего видимого и невидимого; но с Его дозволения мы способны в известной мере выполнять любую разумную службу, требуемую нашим господином“».

«Шейх вскоре подверг их способности испытанию и убедился, что эти слуги помогут ему возвысить свою репутацию в глазах света (ибо он алкал людских похвал). „Они, — думал он, — непременно поверят, что я благочестивый дервиш, когда я смогу убедить их быстрым исполнением их просьбам, которые непременно будут казаться следствием моих молитв, каковым отныне я смогу способствовать при помощи джиннов“».

«Мнимый святой муж вовсю использовал своих слуг-джиннов; многие его поручения были сложными и слишком часто претили им; однако пока лампа оставалась у него в руках, они были обязаны повиноваться его приказам. Как-то раз он услышал о царской дочери — юной и прекрасной; он тут же призвал джиннов и потребовал, чтобы они доставили принцессу к нему. Они неохотно подчинились его приказу, и принцесса стала невольной спутницей шейха в мечети. В другой раз он велел джиннам без промедления перенести на площадку перед его нынешним жилищем диковинную мечеть, стоявшую за много лиг отсюда, камни которой были подогнаны друг к другу столь искусно, что швов между ними обнаружить было нельзя. Джинны приняли этот приказ с огорчением, но были вынуждены подчиниться и удалились от шейха для исполнения его недостойного повеления».

«Случилось так, что мечеть, возжелаемая шейхом, была обителью праведного мужа, который отрешился от мира ради служения Богу, почтенного годами и ревностного в своих обязанностях. Джинны принялись за работу по переносу мечети; добрый муж, совершавший внутри свои молитвы, подумал, что здание сотрясает до самого основания землетрясение, но, уповая на Бога в своем спасении, он вознес пламенную молитву, простираясь ниц пред Ним».

«Тряска мечети продолжалась, и его осенила внезапная мысль о том, что против святого дома задействованы какие-то сверхъестественные силы; поэтому он воскликнул: „Кто вы и что вы, столь святотатственно тревожащие дом Божий!“ Появились джинны и поведали, к какому разряду существ они принадлежат, чьи они слуги и какова цель их миссии».

«„Убирайтесь вон сию же минуту! — отвечал благочестивый муж властным тоном, лишившим их сил. — Еще мгновение промедления, и я возмолюсь, чтобы вас пожрал огонь! Разве вы не знаете, что это мечеть — святая и воздвигнутая для служения великому и единому Богу? Неужели шейх Судду умножит свои злодеяния, сорвав дом Божий с его оснований? Прочь, слуги нечестивого шейха, или встретьте огонь, который ждет вас в случае дальнейшего промедления!“»

«Джинны поспешно бежали к своему нечестивому хозяину, ярость которого не знала границ из-за их неповиновения, как он назвал их возвращение без мечети; он исступленно кричал, бушевал и осыпал рабов горькими насмешками, когда они, донельзя утомленные рабством у шейха, подхватили медный сосуд; в попытке оказать сопротивление джиннам шейх был с силой брошен на землю, и его нечестивая душа внезапно рассталась с его крайне нечистым телом».

Эту историю часто меняют и дополняют сообразно таланту и склонностям рассказчика в кругу туземцев; однако, поскольку некогда существовал реальный человек, чья история легла в ее основу, ее не называют вымыслом или хауни. Следующая история, которую я собираюсь переписать из перевода моего мужа, — и впрямь чистая басня; и как бы ни казалась она незначительной и детской, я считаю своим долгом включить ее как одну из тех вещѝх историй, что служат иллюстрацией характера народа, описать который я взялась; лишь добавлю, что все эти байки доставляют неустающее развлечение в зенана женщинам, которые сами не умеют читать ни ради развлечения, ни ради наставления:

«Некий человек путешествовал верхом через дремучий лес; подъехав к определенному месту, он увидел, что огонь пожирает какие-то кусты, посреди которых находилась огромная змея. Змея рисковала погибнуть в пламени, а потому в отчаянии воззвала к путнику: „О добрый сахиб, спаси меня, иначе я погибну!“»

«Путник отличался добрым сердцем и склонностью жалеть тяжкие муки любого живого существа, человека ли или зверя, а потому принялся соображать, как бы освободить змею из пожирающего пламени. Кожаная сума для конского корма болталась на веревке позади седла; он подумал, что это лучшее из того, что он может предложить бедствующей змее. Крепко держась за веревку, он бросил суму к огню и велел змее поскорее заползти в нее; та немедленно воспользовалась предложенной помощью, и путник вытянул ее из опасного положения».

«Едва змея избавилась от опасности, как, выказав неблагодарность за оказанную путником услугу, бросилась на него, намереваясь растерзать своего спасителя. Однако ей это не удалось, поскольку путник вовремя отскочил, избежав нападения; он потребовал от врага объяснить причину столь подлой неблагодарности, воскликнув: „Разве я не спас тебе жизнь своей скорой помощью? Что ты за ничтожная гадина! Такова ли твоя плата за добро?“ — „О, — сказала змея, — я лишь подражаю порядку вещей в этом мире; кто же станет платить добром за добро? Нет-нет! Любое благодеяние, оказанное земному существу, вознаграждается дарителю неблагодарностью. Говорю тебе, добрый путник, я следую лишь примеру, что явлен мне в этом мире“».