«Наблюдения за мусульманами Индии»

Туземцы Индии, в особенности индусы, привыкли уделять особое внимание повадкам разнообразного обезьяньего племени, полагая их связующими звеньями в порядке природы между животными и разумными существами; или, как некоторые воображают и утверждают (без всяких иных оснований, кроме домыслов и фантазий), будто они некогда были расой людей, которые за свои злые дела были обречены увековечить свое бесчестие и наказание до скончания веков в том облике и в том виде, в каком мы их видим, населяющими леса и отделенными от стоящего выше них человека.

У меня было очень мало возможностей ознакомиться с общими принципами индуистской веры, но мне говорят, что среди них есть такие, которые утверждают, будто одно из их божеств превратилось в особый вид обезьяны, впоследствии названный Хаммумаун[1] в честь объекта их поклонения; откуда и проистекает ярко выраженное почитание, оказываемое индусами определенных сект этому классу обезьян.

Туземцы твердо веруют, что все обезьянье племя до определенной степени одарено разумом, никогда не объясняя присущие им сообразительность и хитрость инстинктивными привычками; рассуждая на основе собственных наблюдений о том, что обезьяны являются мирными соседями или заклятыми врагами человека в зависимости от того, подкрепляется ли их благосклонность добротой и гостеприимством либо их склонность к мести пробуждается противоположной манерой поведения по отношению к ним.

Земледелец, чья земля находится поблизости от леса и обитания обезьян, обеспечивает сохранность своих посевов, засевая участок земли тем видом зерна, которому эти животные отдают известное предпочтение. Здесь они собираются по мере появления аппетита и пируют на выделенном им наделе; и, словно ценя гостеприимство хозяина, ни единый стебель не сломан и ни одно зернышко не уничтожено на полях пшеницы справа и слева от их плантации. Но горе фермеру, который пренебрегает этим условием; его поля не только подвергнутся набегам мародеров, но их месть проявится в опустошительном уничтожении его посевов. Это, несомненно, выглядит скорее как разум, чем как инстинкт; и если бы можно было поверить половине тех необычайных историй, которые о них рассказывают, обезьяны Индии вполне могли бы претендовать на нечто большее, чем инстинкт, в объяснении своих поступков.

Обезьяны, похоже, осознают, что змеи являются их естественными врагами. Они никогда не идут в атаку на змею, но и редко убегают от нее, если только ее размер не делает ее слишком грозным противником для того, чтобы их сила и храбрость могли надеяться на какую-то перспективу успеха в ее уничтожении. Велика враждебность обезьяньего племени к этим рептилиям, и они нападают на них систематически следующим образом:

Когда обезьяна замечает змею, она полагается на свою удивительную ловкость как на защиту от врага. При наиболее благоприятной возможности она крепко хватает рептилию чуть ниже головы, затем запрыгивает на дерево, если таковое имеется поблизости, или на любой другой твердый предмет и изо всех сил трет о него голову змеи до тех пор, пока та не испустит дух; время от времени принюхиваясь к свежей крови, сочиться из ран ее жертвы. Когда труд увенчивается успехом, обезьяна начинает скакать вокруг поверженного врага, словно торжествуя одержанную победу; проявляя в этом, как говорят туземцы, поразительное сходство с человеком.

Очень немногие обезьяны в диком состоянии оправляются от полученных ран; причина, называемая теми, кто изучал их привычки, заключается в том, что когда бедная обезьяна получает даже малейшее ранение, ее сородичи навещают ее по очереди, причем каждый посетитель без единого исключения принимается яростно царапать рану ногтями. Рана, оставленная в покое, казалось бы, должна зажить за короткое время, но будучи так раздражена постоянным применением острых ногтей, она воспаляется и разрастается. Из-за жаркого климата быстро начинается гангрена, за которой стремительно следует смерть.

Мотивы, побуждающие обезьян усиливать страдания ближнего, объясняются некоторыми наблюдателями их отвращением к неестественному запаху крови; либо предполагается, что ими движет естественное отвращение к виду раны, а вовсе не враждебность к раненому, поскольку в повседневной жизни они считаются мирными и привязанными друг к другу. Сильные будут устанавливать господство над слабыми, когда пищи не хватает, но в целом они вовсе не сварливы и не мстительны между собой. Известно, что они стоят друг за друга при отстаивании прав и привилегий, если верить рассказам заслуживающих доверия туземцев, которые добавляют, что целые колонии обезьян выходили единым строем, чтобы отомстить за обиду, нанесенную кому-то из их племени, часто поджигая целую деревню с чупха-крышами, где проживает обидчик, который в гневе мог покалечить или наказать кого-то из их колонии.

Самка обезьяны отличается поразительной привязанностью к своему потомству, которое она выкармливает молоком до тех пор, пока оно не станет способным добывать пищу самостоятельно. Когда один из ее детенышей умирает, мать, как замечено, крепко прижимает его к груди, жалобно стоня с истинно материнскими чувствами скорби, и не выпускает из объятий до тех пор, пока тело не превратится в разлагающуюся массу: и когда в конце концов она разжимает лапы, она кладет его перед собой на землю, на небольшом расстоянии, с напряженной тревогой глядя на бездыханное тело, которое больше не может заключить в объятия, до тех пор, пока процесс разложения не изменит форму существа, вызывавшего ее нежную привязанность. Какой пример являют здесь нерадивые матери, которые пренебрегают своими детьми или бросают их!

Здесь я приведу несколько анекдотов, иллюстрирующих мнения туземцев о том, что обезьяны обладают способностью к рассуждению. Они будут изложены ровно так, как я их услышала, без ожидания, что мои читатели поверят им больше, чем я склонна доверять большинству этих историй; но поскольку туземцы, рассказывающие их, действительно считают их правдивыми, я считаю своим долгом отвести им место в моей работе, которая призвана описывать людей такими, какие они есть, а не такими, какими я хотела бы их видеть.

В окрестностях Матхуры раскинулись огромные джунгли или лес, где обезьяны в изобилии водятся во множестве видов. Возле деревни на окраине этого леса находится большое природное озеро, которое, как говорят, изобилует рыбой всех сортов и аллигаторами. На берегах этого озера растет множество деревьев, ветви некоторых из них далеко простираются над водой. На этих деревьях крупные обезьяны, называемые лунгурами[2], резвятся с ветки на ветку к своему великому удовольчию; иногда они толпами собираются на одной ветке, из-за чего их общий вес почти доводит кончик сука до поверхности воды; и в таких случаях нередко кто-нибудь из них пропадает.

Рассказали ли обезьяны о своих мыслях или нет, мой информатор не уточнил, однако рассказчики этой истории утверждают, будто старейшая обезьяна знала, что ее исчезнувшие сородичи были схвачены аллигатором с ветки дерева, пока они предавались своим забавам. Эта старая обезьяна, судя по всему, решила отомстить за обиду, нанесенную ее племени, и разработала план отмщения общему врагу их рода.

Деревенские жители в течение многих дней замечали обезьян, которые были заняты сбором волокнистой коры определенного дерева, из которой они мастерили толстую веревку. Новизна этого занятия удивила крестьян и побудила их ежедневно следить за результатами. Когда веревка была готова, от шестидесяти до семидесяти сильнейших обезьян принесли ее к дереву: тщательно завязав петлю на одном конце, другой конец они надежно закрепили за нависающую ветвь дерева. Подготовив все это, они возобновили свои прежние игры, прыгая и толкаясь на той самой ветке, которая оказалась столь роковой для многих их сородичей.

Аллигатор, не подозревавший о готовившейся против него хитрости, выпрыгнул из воды, когда ветка опустилась, но вместо того, чтобы поймать обезьяну, как он рассчитывал, сам попал в петлю; а обезьяны удалились довольно поспешно, и аллигатор был вытянут значительно выше поверхности воды. Чем сильнее он сопротивлялся, тем крепче затягивалась петля; и его скелет еще много лет висел там на дереве над водой, пока время и смена времен года не освободили выбеленные кости от их высокого положения, предав их более естественной стихии в озере внизу.

Однажды индус-путешественник, направлявшийся из родных мест в Матхуру, навлек на себя гнев обитавших в том же лесу обезьян своим невниманием к их хорошо известным привычкам. Эта история рассказывается так:—

«Человек этот путешествовал со всем своим мирским достоянием при себе, а именно: с пятьюдесятью золотыми мохур (каждая стоимостью почти в два фунта стерлингов[3]) и несколькими рупиями, сбережениями долгих лет тяжелой службы, которые были спрятаны в складках его тюрбна; на нем был хороший костюм, на шее и руках — несколько золотых украшений, а также узел с разной утварью и посудой для готовки.

Индус шел пешком, без спутников, направляясь к очагу своих предков, где надеялся со своей скромной казной провести оставшиеся годы в мире с семьей и друзьями, после многих лет труда и разлуки с домом. После долгго и утомительного перехода он остановился у упомянутого озера, чтобы отдохнуть в тени деревьев и приготовить свою скромную трапезу из лепешек и дала. Здесь, пожалуй, следует заметить, что представители этого класса туземцев всегда готовят пищу на открытом воздухе и, по возможности, у реки или большого водоема, чтобы совершить омовение перед едой и иметь воду для очищения своей кухонной утвари и т.д.

Раздевшись и аккуратно сложив свою одежду под выбранным для укрытия деревом, человек отправился к озеру и совершил омовение; после чего приготовил лепешки и уселся обедать. Как только он с удобством устроился, несколько крупных обезьян подошли и уселись на почтительном расстоянии от него, несомненно рассчитывая отведать угощения, которым он наслаждался. Но нет: путешественник был либо слишком голоден, либо негостеприимен, ибо закончил трапезу, не предложив ни малейшей доли своим незваным гостям, которые оставались на своих местах, наблюдая за каждым его кусочком, пока он не закончил.

По окончании трапезы путешественник собрал кухонную утварь и отправился к берегу озера, чтобы вымыть ее, как заведено, и прополоскать рот после еды; его одежда и ценности были оставлены, как он полагал, в полной безопасности под деревом — если он вообще о них думал, — ибо ему и в голову не приходило, что он оскорбил обезьян тем, что съел все приготовленное, ни с кем не поделившись. Однако стоило ему уйти, как обезьяны собрались вокруг его ценностей; каждая взяла что-нибудь из собранного; а старшая из них, завладев кошельком с золотом, побежала к дереву прямо над тем местом, где человек был занят чисткой своей медной посуды.

Индус вскоре закончил свои дела у озера и, не подозревая об их действиях, вернулся к дереву, где к своему удивлению и горечи обнаружил пропажу. Почти безумный от отчаяния, индус не сомневался, что какой-то скрытный вор проследил за его движениями и унес его сокровища, когда услышал некие ужасные вопли обезьян, привлекшие его внимание: он поспешно вернулся к озере и, взглянув на дерево, обнаружил своих врагов в виде обезьян. Они какое-то время дразнили его, показывая ему различные вещи, а когда старая обезьяна потрясла мешочком с золотом, бедняга пришел в агонию; затем они бросили все в озеро, монеты одна за другой полетели в глубокую воду, где не оставалось ни малейшей надежды на их возвращение, поскольку озеро было глубоким и, как было известно, кишело аллигаторами.

Человек был почти доведен до безумия этим неожиданным бедствием, лишившим его тех многих удобств, которые его бережно хранимое сокровище так надежно обещало ему на оставшуюся жизнь. Он не мог придумать никакого плана, чтобы вернуть свои утерянные ценности, и решил поспешить в ближайшую деревню, чтобы искать там совета и помощи у своих соплеменников; там, рассказав о своих злоключениях и заявив, что он не сделал ничего, чтобы разгневать этих существ, его спросили, обедал ли он и, если да, то поделился ли с ними? Он ответил, что действительно приготовил обед и видел сидевших перед ним обезьян, пока он обедал, но ничего им не предложил.

«Вот это, это и есть твоя вина! — в один голос воскликнули сельчане. — Кто же станет есть, не поделившись трапезой с людьми или животными? Ты наказан за свою жадность, друг». — «Пусть так, — сказал путешественник. — Со мной жестоко обошлись эти животные, и теперь я полон решимости сурово наказать их в ответ за причиненное мне зло».

Соответственно, он продал золотые украшения со своих рук и шеи, купил немного сахара, гхи, муки и мышьяка, вернулся на свое прежнее место, приготовил все для стряпни и в скором времени имел большое блюдо, наполненное аппетитными на вид лепешками, чтобы искусить своих врагов на их собственную погибель.

Пиршество было приготовлено в присутствии собравшейся толпы обезьян. Индус поставил блюдо перед своими гостями, говоря: «Вот, мои господа! Ваша еда готова!» Старая обезьяна приблизилась к блюду, взяла лепешку, поднесла ее к носу, а затем, вернув на блюдо, немедленно убежала, за которой последовало все ее сообщество в густые заросли джунглей.

Человек начал отчаиваться и счел себя самым несчастным существом на свете, когда наконец увидел их возвращающимися в еще большем числе; он внимательно следил за ними и заметил, что у каждой обезьяны в лапе был зеленый лист, в который та завернула лепешку и мгновенно проглотила целиком. Человек, конечно, ожидал, что они немедленно заболеют, ибо количество мышьяка, которое он использовал, было, как он воображал, достаточным, чтобы убить их число, превышающее нынешнее в двадцать раз. Но нет: его уловка полностью провалилась; ибо лист, которым они запаслись, оказался противоядием от яда, добавленного в их пищу. Таким образом, путешественник пожертвовал даже тем малым, что помогло бы ему продолжить путь, если бы он довольствовался своей первой потерей; но индус лелеял мстительный нрав и тем самым был вынужден побираться на пути к своей семье.

Следующая история об обезьянах столь же поразительна, и туземцы верят, что это произошло на самом деле; однако я склонна думать, что все эти истории изначально были баснями, призванными внушить мораль невежественным людям.

Рядом с небольшим городком в провинции Оуд имеются довольно обширные джунгли, населенные обезьянами. Некий человек из числа индусов, живший в городе, решил как-то раз побаловать себя бутылкой аракха, которую добыл тайком; а поскольку хорошо известно, что спиртные или ферментированные напитки являются запрещенными предметами на территориях, управляемых мусульманскими правителями, этот человек отправился со своим угощением в соседние джунгли, где мог уединенно выпить любимое спиртное и избежать бдительности полиции.

Добравшись до подходящего места, индус уселся под деревом, приготовил хуку, извлек из своего покрывала бутылку спиртного и небольшую чашечку, которую прихватил с собой; и если он когда-либо в жизни знал, что такое счастье, то этот момент был поистине самым счастливым для него.

Он выпил чашечку своего зелья, закурил хуку с возросшим наслаждением и не думал ни о чем, кроме своего нынешнего блаженства. Вскоре он услышал шорох в ветвях, а спустя несколько минут красивая крепкая обезьяна из породы лагуров расположилась совсем близко к нему и его бутылке.

Индус обладал живым нравом и к тому же благосклонно относился к живым существам, пусть и не своего вида. Имея за поясом лепешку из сухрго хлеба, он отломил кусочек и бросил его своему гостю; обезьяна взяла хлеб и принюхала к чашечке. «Быть может, тебе захочется отведать ее так же, как и понюхать», — подумал индус, наливая спиртное в чашечку и поднося ее своему гостю.

Обезьяна поднесла чашечку обеими лапами ко рту, пригубила ее содержимое, подмигнула, показала себя весьма довольной вкусом и, к удивлению индуса, осушила чашечку до дна, после чего тут же снова вскочила на дерево.

«Если бы я знал, гость мой, что ты так скоро убежишь, я бы поберег свой аракх», — подумал индус. Но обезьяна быстро вернулась на свое прежнее место, бросила золотую мохур своему хозяину и сидела ухмыляясь с явным удовлетворением. Индус, изумленный видом золота, решил отблагодарить своего благодетеля еще одной чашечкой спиртного, которую поставил перед обезьяной; та выпила ее, снова взлезла на дерево и вскоре вернулась со второй золотой мохур.

Восхищенный прибылью, которую приносил его аракх, индус пил сам понемногу, ибо каждый раз, когда обезьяна брала чашечку, появлялась золотая мохур, до тех пор пока человек не насчитал на своей ладони восемь этих ценных монет. К этому времени, однако, обезьяна была совершенно сломлена крепостью своих возлияний и лежала перед индусом в кажущемся бесчувственном состоянии; тот вообразил, что теперь наступил его черед лезть на дерево, где при усердном поиске он обнаружил в дупле небольшой мешочек с золотыми мохур, с которым и удалился, оставив обезьяну распростертой на земле.

Индус решил удалиться на некоторое расстояние от своего дома в другом направлении, опасаясь, что его тайное сокровище может стать причиной неприятностей среди жителей его собственного города, у которых обезьяна, возможно, когда-то ранее украла его.

Между тем предполагается, что обезьяна оправилась от оцепенения, и наутро, обнаружив пропажу, она издала ужасный вопль, который собрал всех ее сородичей — обитателей джунглей; а некие деревенские жители по соседству увидели огромное множество обезьян всех видов и размеров, собравшихся вместе единой толпой. Рассказывают, что это войско обезьян возглавляла та самая, которая оправилась от пьяного угара, и что они выступили из джунглей в погоню за вором.

Их первый переход был к прилегающей деревне, где обезьяны обошли по очереди каждый дом, но безрезультатно; никто так и не рискнул преградить путь или прогнать незваных гостей, опасаясь их гнева. После чего они вышли из деревни на большак, тщательно выискивая на песчаной тропе следы ног в качестве зацепки; и обнаружив таким образом след индуса, они следовали по дороге, на которую он ступил, весь день и всю ночь. Ранним утром следующего дня обезьяны подошли к сераю (постоялому двору или месту остановки для путешественников) вскоре после того, как сам индус покинул его, так как он действительно ночевал там накануне.

В дороге, когда орда обезьян встречала какого-нибудь путешественника, тот задерживался ими до тех пор, пока их вожак не вглядывался в его черты лица, после чего его отпускали, убедившись, что он не тот, кого они преследуют. Прошагав около сорока миль от своего дома, они вошли в один из постоялых дворов для путешественников, где индус отдыхал после дневного перехода.

Обезьяна, узнав вора, немедленно схватила его за руку, вошли другие, перепуганного вора обыскали, в его покрывале обнаружили кошелек, который главный вожак гневно схватил, а затем пересчитал его содержимое поштучно. Покончив с этим и убедившись, что число верно, обезьяна отобрала восемь монет и бросила их в сторону индуса; а распределив оставшееся число золотых мохур между обезьянами, каждая из которых спрятала свою монету за щеку, вся стая удалилась из серая, чтобы повернуть обратно в джунгли.

[1] Хануман, божественная обезьяна из эпоса «Рамаяна», которая помогла Раме вернуть его похищенную жену Ситу.

[2] Лангур, Semnopithecus entellus.

[3] Ныне стоит чуть больше суверена.

ПИСЬМО XXIII

Суфии.— Мнение мусульман о Соломоне.— Уд-уд.— Описание суфиев и их сектантства.— Почтение к ним.— Их продолжительные посты.— Мнение туземцев об их словах.— Пример истинности их предсказаний.— Саалик и маджуб суфии.— Поэты Хафиз и Саади.— Характер и достижения Саади.— Его «Гулистан».— Анекдоты, описывающие происхождение этого труда.— Дальнейшие замечания о характере и истории Саади.— Интересные анекдоты, иллюстрирующие его добродетели и отличительные особенности суфиев.

Жизнь царя Соломона со всеми его деяниями служит предметом пера многих авторов как на арабском, так и на персидском языках; следовательно, образованные мусульмане Индостана близко знакомы с его добродетелями, талантом и той благосклонностью, которой он был удостоен по великой благости Всевышнего. За время моего пребывания среди них я слышала много примечательных и интересных анекдотов о Соломоне, которые, как уверяют меня ученые мужи, почерпнуты из источников несомненной достоверности.

Они утверждают, что мудрость Соломона не только позволяла ему проникать в самые сокровенные мысли людей и беседовать с ними на их родных языках, но этот дар распространялся даже на все животное царство; благодаря чему он мог вести неограниченные беседы не только с живыми существами, такими как птицы, звери и рыбы, но и с неодушевленными предметами, вроде кустарников, деревьев и, поистине, всей растительной природы; и более того, ему было дозволено распознавать духов воздуха, таких как демоны, джинны и т.д., и повелевать ими.

Прелестная птица, известная в Индии под именем уд-уд[1], пользуется большим уважением у мусульман, поскольку по их преданиям эта птица была хуркаарахом царя Соломона и ей поручались его важнейшие поручения всякий раз, когда требовалось доставить весть в отдаленное место или из него, ибо он мог полагаться на правдивость этой птицы и рассчитывать на большую оперативность доставки, чем если бы вверял свои повеления самым достойным из своих слуг-людей.

Уд-уд прекрасно сложен, имеет пестрое оперение черного, желтого и белого цветов, с высоким хохолком перьев на голове, сквозь который перпендикулярно пробивается на несколько дюймов вперед острие из длинных перьев; относится он ксемейству дятловых. Принцы, навабы и знать Индостана держат хуркаарахов для передачи и добывания сведений, которые отличаются коротком копьем с кистью из шелка или шерсти посредине рукояти и хвостом уд-уда на передней части своего тюрбна, чтобы напоминать им об этой птице, подражать которой в быстроте и верности от них и ожидается. Мне сказывали, что эти люди (благодаря ранней подготовке) способны пробегать босиком от пятидесяти до шестидесяти миль и возвращаться на такое же расстояние в тот же день без остановок.

Религиозные отшельники мусульманского толка, именуемые суфиями[1], по мнению многих, обладают схожим с Соломоном даром постигать мысли других людей. Некоторые воображают, что Соломон был первым суфием; другие же — что Али, муж Фатимы, передал знание той тайны, которая составляет сущность истинного суфийства. Мне доводилось встречать туземцев, которые называют суфиев «вольными каменщиками», но я полагаю, что это скорее из-за наличия тайны у тех и других, нежели из-за какого-то сходства в прочих отношениях между этими двумя орденами людей.

Однако моя задача — описывать. Суфии же суть, насколько я могу постичь, сугубо религиозные люди, полностью отрешившиеся от всякой привязанности к земному ради поклонения единому верховному Богу. Иногда они обитают посреди густонаселенного города, но даже там они совершенно оторваны от мира сердцем, душой и разумом, упражняясь в постоянном поклонении Богу и обращении к Нему; порой они запираются на несколько недель подряд в глиняной хижине, крытой грубой травой, едва имея запас провизии, достаточный для поддержания жизни малейшего живого существа, и воды ровно столько, чтобы смочить пересохшие губы в течение недель, посвященных такому уединенному затворничеству и молитве.

Когда эти отшельники более не могут переносить налагаемые на себя лишения, они отворяют дверь своей хижины — сигнал, за которым с нетерпением следят те лица, что желают предстать перед взором святого мужа, чтобы вопросить его о каком-то (важном для них) деле; вероятно, касающемся их будущих перспектив в мире, причины нездоровья и перспектив выздоровления больного члена их семьи или любого подобного волнующего вопрошающего предмета.

Суфий, как мне сказывали, не одобряет подобного докучания со стороны толпы страждущих, осаждающих его порог в ту самую минуту, когда слышно отворяющуюся дверь. Будучи слабым телом после тягот многонедельного поста, он отвечает на вопросы (всегда задаваемые с удивительным смирением) кратко и прямо; и туземцы уверяют меня, что на ответ доброго суфия всегда можно положиться как на сущую правду. По этой причине, даже если ответ оракула разочаровывает надежды вопрошающего, тот удаляется безропотно, ибо тогда он знает худшее из своих бед, и коли так суждено Богом, роптать нельзя, потому что Бесконечная Мудрость не может ошибаться, а святой муж непременно скажет правду.

Практика, столь долго царившая в Европе, — обращаться к ворожеям за разрешением сокровенных тайн судьбы, — вспомнилась мне, когда я впервые услышала об этом обычае в Индии.

«Вернется ли мой сын из странствий при моей жизни?» — таков был вопрос человека искренне религиозного, которого я знала очень близко, адресованный одному из представителей суфийского сословия, когда тот вышел из своей хижины. Ответ был таковым: «Иди домой! — будь счастлив; — утешь сердце; — он едет!» По удивительному совпадению оказалось, что с почтой следующего дня пришло письмо, извещавшее его о том, что сын возвращается домой к нему и отцу, который уже несколько лет отчаялся когда-либо еще увидеть сына в этой жизни.

Излишне говорить, что почтение, выказываемое этому суфию, значительно возросло из-за этого удивительного совпадения, поскольку консультировавшийся с ним человек отличался замечательным правом и не был склонен предаваться праздным беседам с мирскими людьми этого города.

В этой стране, как мне сказывали, немало людей, которые сделали суфийство своей профессией, но на деле являются лицемерами перед миром и своим Создателем: движимые порой любовью к толпе, но чаще, уверяю вас, корыстными мотивами. Суфий, пользующийся общественным расположением, может, если пожелает, распоряжаться богатством любого человека, верящего в его мнимую силу. Все выказывают заметное уважение к его святому образу, и у немногих хватило бы дерзости отказать в желаемой сумме, сколь бы обременительной она ни была, если требование исходит от того, кто выдает себя за суфия.

Однако истинный суфий — совсем иной человек и объект заслуженного почтения хотя бы ради добродетели совершенного довольства, которой наделен его скромный ум; мыслящая часть света не может не выказывать уважение, созерцая собрата по вере (пусть даже иной веры), чья жизнь проходит в искреннем богопочитании и строгом следовании принятой вере. Мои туземные друзья сообщают мне — и многие отвергают эту мысль, — что суфийские приверженцы верят в свое растворение в Божественной сущности, когда их души очищаются от животных склонностей этой жизни через суровые лишения, пламенную и непрестанную молитву, бдения, сопротивление искушениям и глубокое уединение в созерцании. Достигнув же совершенства, к которому стремятся, и будучи истинно и подлинно совершенными суфиями, они редко покидают хижину, которую избрали для затворничества впервые и в которую никто никогда не осмеливается вторгнуться без повеления самого суфия. Он пользуется всеобщим уважением и почитанием всех классов людей; у него нет мирских наград, которые он мог бы раздать, но всегда найдутся слуги, готовые оказать ему любую услугу среди множества его почитателей, стекающихся хотя бы мельком взглянуть на святого мужа и воображающих себя лучше оттого, что на них пал свет его лика. Гордо возвышается в собственных глазах тот из толпы, кто удостоен чести поставить блюдо с едой перед суфием, когда настоятельные требования природы берут верх над его самовольным воздержанием.

Некоторые суфии запираются в хижине на несколько дней, а иные на недели подряд, не видя никого и не будучи видимы ни единым человеком. Их обычная одежда — не более чем покрывало из ситца, а единственная мебель — грубая циновка. Говорят, они одинаково бесчувственны к жаре или холоду, до того их сердца отучены от потакания земным утехам.

Впрочем, должна пояснить, что существует два класса профессионально преданных суфиев, а именно: саалик и маджуб[3]. Истинные саалик суфии — это те, кто отрекаются от мира и его соблазнов, воздерживаются от всех чувственных наслаждений, редко общаются со своими ближними, полностью посвящают себя Создателю и бесчувственны к любым иным радостям, кроме тех, что проистекают из их молитвенных подвигов.

Маджуб суфии не имеют ни постоянного крова, ни земного имущества; они свободно пьют вино и крепкие напитки, когда могут их раздобыть. Многие полагают, что этот класс лишился рассудка, и оправдывают их отступления от закона именно этим обстоятельством. Тем не менее оба класса пользуются глубоким уважением, поскольку последние не считаются виновными в нарушении закона, так как предполагается, что они не отдают отчета своим поступкам, предаваясь запретному плодовому соку.

Рассказывают, что Хафиз[4], знаменитый поэт Персии, был суфием класса маджуб; он жил без малейшей мысли о заботах на будущее, принимал дары еды от ближнего, охотно пил вино, когда ему его предлагали, и спал под любой попавшейся хижиной или навесом, будучи столь же доволен судьбой, словно находился в царском дворце.

Саади[5], персидский поэт, в последние годы жизни был саалик суфием самого совершенного толка. Однако многие вдохновенные строки его пера были написаны в ту пору его жизни, которая посвящалась миру и его утехам; и тем не менее большинство из них обнаруживают удивительную чистоту мысли. Жизнь Саади подвергалась самым необычайным превратностям; он обладал независимым умом, презирая любые соблазны богатства, которые могли бы сковать его принципы. Говорят, он неоднократно отвергал предложения покровительства и денежной помощи от многих вельмож, когда еще любил мирские прелести, заявляя, что никогда не сможет смириться с необходимостью долго прислуживать земному господину. Его остроумие, приятное поведение и учтивые манеры, наряду с любезными качествами сердца, делали его всеобщим любимцем, и те, кто мог похвастаться наибольшей близостью с Саади, пользовались наибольшим почетом в свете; ибо, пусть и будучи всего лишь бедным Саади, он своим блистательным умом озарял собрания великих и знатных по рождению или положению.

«Гулистан»[6] Саади превозносился столь часто, что мне излишне добавлять хоть слово в похвалу его стилю и морали; однако я позволю себе включить здесь анекдот, переведенный для меня моим мужем, намекающий на случай, который побудил Саади написать это сочинение под названием «Гулистан» (Розовый сад). Замечу также, что в главных городах Персии мусульмане той эпохи были не столь строги в соблюдении закона, запрещающего ферментированные напитки, каковы нынешние в Индостане. Многие молодые люди из высших слоев общества свободно предавались «животворящей влаге», как они привыкли называть сок винограда.

«Шираз был обителью и предполагаемым местом рождения Саади. В ранние годы любовь к обществу толкала его отступать от суровых обычаев предков и вместе с буйной молодежью из числа знакомых свободно предаваться ночным возлияниям запретного плодового сока. Он долго радовал друзей и фаворитов участием в их ночных гулянках, своим остроумием и весельем скрашивая мчащиеся мимо незамеченными минуты радости.

В определенное время года компания собутыльников имела обыкновение собираться в розовом саду с полуночи до восхода солнца, чтобы наслаждаться вином в эту освежающую пору; ибо вдыхать первый аромат раскрывающихся роз под утренней зарею почиталось у сынов Персии наслаждением поистине опьяняющим. Саади сочинил для этого случая множество мелодий и, одаренный природой голосом, уступавшим лишь его остроумию, пел их с такой сладостной мелодичностью, что стал едва ли не кумиром своих спутников.

В один из таких моментов увеселения пиршество было приготовлено его кругом друзей как обычно, но Саади задерживал свой визит. Вся компания погрузилась в удивление и сожаление из-за столь неожиданного и горестного отсутствия. Некоторое время прошло в бесплодных догадках о причине его задержки, и наконец было решено, что депутация из числа его обожаемых сотоварищей отправится на поиски их любимца. Соответственно они пошли и постучали в дверь его комнаты, которую обнаружили надежно запертой изнутри. Поэт вопросил: „Кто это тревожит мой покой в этот час, когда все добрые подданные Короля должны спать?“ — „Ну же, Саади, Саади! — отвечали они. — Это твои друзья и товарищи, твои фавориты! — неужели ты забыл наши утехи и эту пору блаженства? Давай же, отвори дверь, Саади! Идем с нами! Наши пиршества ждут твоего появления. Ничто не радует нашу компанию, пока ты не озаришь улыбкой наше веселье“.

„Оставьте меня в покое, — отвечал Саади. — Наслаждайтесь своими забавами, раз для вас это таковые; я же смертельно стыжусь своих недавних распутных увлечений. Я решил исправить свои пути, пока у меня еще есть время; и вы тоже будьте мудры, друзья мои; последуйте примеру Саади. Идите по домам к своим постелям и оставьте греховные привычки мира!“

„Ну же, Саади, что с тобой! ты что, рехнулся? — или изучение философии увело тебя от прежнего „я“, пока твои волосы еще черны юностью? Эти твои раздумья куда лучше подойдут нам, когда время посеребрит наши бороды. Ну же, Саади, идем с нами! Не позволяй драгоценным минутам ускользать в этой бесполезной беседе. Ты должен прийти, Саади; наши сердца разорвутся без тебя!“

„Нет-нет, — отвечал Саади, — совесть моя упрекает меня в том, что я заблуждался слишком долго. Моему нынешнему настрою не пристало разделять ваше веселье“. — „Отвори нам дверь хотя бы!“ — раздавалось от множества голосов снаружи. — „Поговори с нами лицом к лицу, наш дорогой и всеми любимый друг! Впусти нас, и мы спокойно обсудим этот вопрос“. — Добродушие Саади не смогло противостоять призыву, задвижка была снята, и молодые люди вошли толпой.

„Все мы греховно преступили закон верных“, — сказал Саади своим гостям; и он попытался вразумить своих неразумных фаворитов, которые со своей стороны прибегали к насмешкам, подтруниваниям, доводам и всей силе красноречия, чтобы отвратить Саади от твердого намерения теперь исполнять закон, который он прежде нарушил по своей воле. Они ничего не добились в своем стремлении поколебать его решимость, пока один из молодых людей, к которому Саади был очень привязан, не заговорил с ним нежно о той привязанности, которую и он сам, и друзья питают к нему, добавив: „В нашем законе написано, что ежели мусульманин повинен в каком-то грехе, сколь бы великим он ни был (а в нем перечислены все виды грехов), и после искренне раскается перед Богом в посте и молитве, грехи его будут прощены. Ну а ты, Саади, глубоко сведущий в путях мудрости и знакомый со словами Корана лучше любого другого человека на земле, скажи мне, есть ли в этой священной книге обещание прощения тому человеку, который разбивает сердца своих ближних? Среди нас есть те, чьи сердца столь преданно привязаны к тебе, что непременно разорвут путы жизни из-за твоего полного и внезапного отречения от них, так что не один грех, а множество падет от их смерти на твою совесть, и искупать их придется как придется“.

Саади любил их всех слишком сильно, чтобы противиться их упорным доказательствам привязанности, и после небольших препирательств позволил увлечь себя к месту их увеселений, где, впрочем, он горячо спорил о неподобающем характере их привычек и отказывался соблазниться манящим вином. Затем он пообещал приготовить для них неувядающий розовый сад, который просуществует столько же, сколько сам мир; каждый лист которого, если сорвать его с вниманием, породит в их сердцах большее и более долговечное блаженство, чем лучшее ширазское вино или изысканнейшие благовония доселе даровали их чувственным аппетитам».

После упомянутого вечера Саади воздерживался от какого-либо участия в гулянках друзей и посвятил свои часы уединению, дабы завершить «Гулистан», возделывать который ради их же более существенного блага и вечного наслаждения он дал зарок. Простота, изящество, чистота стиля и нравственные наставления, переданные в этом труде, доказывают, что автор был достоин того уважения, с коим его имя чтится во все времена, и по сей день люди добродетельного склада читают его сочинение с неугасающим интересом.

Саади оставался в Ширазе после своего обращения не слишком долго и нигде надолго не оседал. Персидские писатели утверждают, что он тяготился мирскими докучаниями: люди, сознавая его достоинства как поэта и собеседника, постоянно навязывали ему свое общество. Поэтому долгие годы он вел странническую жизнь, тщательно скрывая свое имя, ставшее к тому времени столь прославленным благодаря его сочинениям, что его слава гремела даже за пределами Персии.

Поскольку образ жизни его был прост, запросы его были скромны; он всецело уповал на попечение Божественного Провидения в отношении ежедневной трапезы, избегая всего, что походило бы на прибережение сегодняшнего избытка на завтрашнюю потребу. Он считал приемлемым лишь то пропитание, которое щедрость Божественного Провидения ежедневно посылала на его нужды, располагая сердца других к оказанию надлежащего вспоможения. Говорят, он действительно придерживался мнения, что запасы, откладываемые людьми на будущие нужды, притупляют восхитительное чувство упования на щедрость Бога, Который неизменно изо дня в день заботится о птицах и зверях лесных с тем же тщанием, что и о сидящем на троне государе; он говаривал: «Я искушу себя забыть, от кого получаю хлеб, если в моем кошельке есть монеты, чтобы купить его у торговца. Сладок насущный хлеб, даруемый по моим молитвам и упованию на Единого Подателя всех благ!»

Иллюстрируя необходимость совершенного довольства, он приводит в своих сочинениях следующий интересный анекдот: «Однажды я путешествовал пешком по пересеченной местности, обувь моя износилась, а ноги были изрезаны камнями. Я желал поскорее продолжить путь и втайне сокрушался, что ноги болят, а башмаки пришли в негодность; шагая с осторожностью, я то и дело жалел, что не имею средств раздобыть эти столь полезные для путешественника вещи.

С этими чувствами недовольства я приблизился к месту, где сидел бедный нищий, который по воле какой-то беды лишился обеих ног. Я сострадательно оглядел это печальное зрелище, ибо он зависел от доброты товарищей-нищих, доставлявших его ежедневно в то людное место, где проходящий мимо путник, видя его страдания, мог преподнести ему несколько монет на пропитание. „Увы, увы! — сказал я. — Как позволил я своему уму встревожиться оттого, что у меня болят ноги и нет обуви? Неблагодарный я человек! Мне следовало бы радоваться со смиренным сердцем тому, что мой милостивый Благодетель даровал мне благословение в виде ног и крепкого здоровья. Никогда более не стану я роптать или сетовать на отсутствие излишеств, пока мои истинные нужды удовлетворены сполна“».

Одна из моих целей при изложении анекдотов о Саади здесь — дать более точное представление о суфийском характере того конкретного направления, именуемого саалик, к которому он в конце концов принадлежал.

Следующий эпизод из жизни Саади покажет, сколь прекрасно его закаленный дух возвысился над трудностями, перед которыми обычный ум сломился бы. Его слава и выдающиеся манеры принадлежали к тому редкому роду, когда удаленность от родины не могла стать препятствием к обретению друзей, если он решался открыть свое имя в любом городе Азии.

У меня нет дат, которые помогли бы расставить эти анекдоты в надлежащем порядке; однако мне это простят, поскольку я не претендую на создание его жизнеописания.

«Однажды Саади путешествовал пешком и, настигнутый арабами (каковой отряд, надо полагать, воевал с Персией), был взят в плен и отведен ими вместе со многими другими в Алеппо. Всех прибывавших пленных немедленно определяли на общественные работы (укрепление города) и заставляли трудиться по силам.

Саади, непривычный к какому-либо физическому труду, мог лишь носить раствор более искусным мастерам. Много месяцев трудился он так, при всей унизительности этого занятия, без ропота и без сожаления о том, что его судьба могла распорядиться иначе. Сотни людей, живших тогда в Алеппо, почли бы за честь и доброе имя, приобретенное перед лицом мира, освобождение Поэта из неволи, если бы они знали, что он среди них, будучи рабом арабов; ибо Саади почитался святым теми, кто либо читал его труды, либо слышал о его имени, превозносимом за добродетели. Но Саади уповал на одного лишь Бога, и его уверенность не покидала его ни на секунду; он скрывал свое имя от всех вокруг, трудился по приказу и был доволен.

Минуло много месяцев унизительного рабства, когда в один прекрасный день богатый купец-иудей, некогда живший в Ширазе и удостоенный там уважения обожаемого Саади, посетил Алеппо по торговым делам. Любопытство привело его посмотреть на градостроительные улучшения; проходя мимо места, где Саади как раз подносил свою ношу раствора каменщику, он подумал, что узнал Поэта, однако счел невозможным, чтобы тот, кто в Персии был предметом всеобщего почитания, занимался столь унизительным трудом. И все же сходство с прежним другом было столь разительным, что он испытал немалое удовольствие, созерцая те черты, чей образ воскрешал облик дорогого ему святого мужа и возвращал в память долгие часы дружеской беседы, которая в Ширазе крала время у тягот и оставила в его сердце неизгладимый след на всю жизнь.

„Поговорю-ка я с этим человеком, — подумал иудей. — Наверняка он приходится родственником моему другу; лицо, склад фигуры, изящные манеры — даже в этом грубом рубище и на этой работе он так сильно напоминает моего друга, что я не сомневаюсь в их кровном родстве“.

Приблизившись к Саади, иудей окликнул его: „Кто ты, друг, и откуда родом?“ Голос Саади развеял последние сомнения иудея, их взгляды встретились, и спустя пару секунд они заключили друг друга в крепкие объятия; иудей с глубоким сочувствием сокрушался об унижении обессмерченного поэта и святого мужа, в то время как тот в свою очередь унимал сетования друга, выражая убежденность в том, что премудрость Бога лучше знает, как привести доверяющих Ему слуг к Самому Себе, заявляя, что его нынешнее занятие вовсе не тяготит его.

Иудей без промедления отправился к смотрителю общественных работ и осведомился о сумме, которую тот пожелал бы получить взамен за работника, которого он вознамерился выкупить, тщательно избегая называть имя Саади, дабы выкуп не соотнесли с истинной ценностью такого раба. Смотритель согласился взять сто десять серебряных монет (каждая стоимостью в полдоллара). Сумма была уплачена незамедлительно, и иудей получил ордер забрать свою покупку тогда и туда, куда заблагорассудится. Он не терял времени даром, завладев своим сокровищным другом, отвез его в город, где облачил в одеяния, более подобающие его другу, и в тот же день Саади последовал за благожелательным израильтянином в его загородное поместье в нескольких милях от Алеппо.

Оказавшись там, Саади долгое время наслаждался беспрерывным душевным покоем, а его сердце трепетало от благодарности Богу, Который, как он был убежден, совершил его избавление от рабства и его последствий; и, как можно ожидать от столь благородного сердца, Саади искренне ценил доброту благосклонного иудея, у которого был вынужден оставаться довольно долго, ибо иудей поистине любил его как брата и всегда сокрушался при одной лишь мысли о том, что они могут когда-либо вновь разлучиться; а желая обеспечить его пребывание с ним до конца их совместных дней, он предложил Саади взять в жены его единственную дочь с солидным приданым.

Саади некоторое время противился предложению друга, приводя доводы, которые вместо того, чтобы изменить намерения приятеля, лишь укрепляли его желание заполучить этого любезного человека в мужья своей дочери. Саади уверял его, что сознает то неудовольствие, которое друг может вызвать у своего народа предложением соединить дочь с человеком иной веры, и что их предрассудки навлекут бесчисленные беды на его доброе имя из-за столь неравного союза. „Нет, — говорил Саади, — я не могу согласиться на такое. Я уже доставил тебе немало хлопот, если не обременил; позволь мне уйти, ибо я не могу навлечь на голову друга осуждение его соплеменников и, возможно, будущие разочарования. Я воистину не желаю жениться; мои сердце и разум заняты иным“.

Друзья часто обсуждали этот вопрос, прежде чем Саади уступил настоятельным просьбам иудея, жертвой чьего счастья должно было стать благодарное сердце Саади, когда он скрепя сердце согласился стать мужем молодой иудейки. Свадебная церемония была совершена по иудейскому обряду, после чего Саади был ошеломлен ласками и щедростью своего друга и тестя.

Этот союз принес ему лишь краткий миг домашнего покоя. Девушка была избалована чрезмерным потворством слепо любящего родителя, а пороки ее нрава и ума никогда не исправлялись. Гордая, мстительная и надменная, она играла роль тирана по отношению к своему кроткому и безупречному мужу. Она старалась вывести его из себя насмешками, бранью и унижениями, вытерпеть которые без ответа или снести со спокойствием требовало больше, чем человеческих сил.

И все же Саади продолжал молча страдать; хотя выпавшие на его долю испытания подорвали его здоровье, он никогда не позволял ее отцу узнать о тех муках, на которые он обрек себя ради согласия с его благими намерениями; и истинная причина его изменившейся внешности не вызывала подозрений у добросердечного иудея, пока дурное поведение дочери не раскрылось несчастному отцу из общих слухов, и тот горько пожалел о несчастьях, невольно уготованных другу своего сердца.

Рассказывают, что Саади умолял доброго иудея дать ему развод с иудейкой, в чем, однако, было отказано; а когда его страдания возросли настолько, что душевный покой исчез и он испугался неминуемой потери рассудка, он бежал из Алеппо в переодетом виде и вернулся в Шираз, где в уединении вновь обрел мир в душе, ибо там мог беседовать со своим милосердным Создателем и Защитником, не прерываемый суетой языков.

[1] Хухуд, чибис, удод. В Коране (XXVII: 20 с примечанием Сейла) птица описывается как доставляющая письмо от Соломона царице Савской. В другом случае, когда Соломон заблудился в пустыне, он отправил ее добыть воды для омовения.

[2] Термин суфий, происходящий от суф — «шерсть», в знак намека на носимые ими одежды, применялся во втором веке ислама к мужчинам и женщинам, принявшим аскетический или квиетический образ жизни. См.: Hughes, Dictionary of Islam, 608 ff.: D.B. Macdonald, The Development of Muslim Theology, 1903: E.G. Browne, A Year Amongst the Persians, 1893.

[3] Если суфий благодаря преданности преисполняется влечения к Богу, его называют саалик-и-маджзуб — «привлеченный дервиш»; если же он практикует полную преданность, но не подвержен особому божественному притяжению, его называют саалик — «дервиш» (Hughes, Dictionary of Islam, 612: Jaffur Shurreef, Qanoon-e-Islam, 197).

[4] См. стр. 255.

[5] См. стр. 255.

[6] Гулистан.

ПИСЬМО XXIV

Суфиизм (продолжение). — Элой Баух. — Собрание суфиев-саликов. — Удивительное проявление их усердия. — Таинство суфиизма. — Объяснение терминов «суфий» и «дервиш». — Анекдот о Шах Шерифе. — Шах Джи и палтан. — Диалог о смерти между Шах Джи и его женой. — Образцовая жизнь его внука. — Анекдот о мусульманской даме. — Размышления о современных индусах. — Анекдоты о Шах-уд-Доле и Мир Низаме… Страница 348

В моем прошлом письме суфии были представлены вашему вниманию, настоящее же поведает дальнейшие подробности о некоторых из этих примечательных личностей, которые снискали столь большую известность среди мусульман Индии, что стали предметом ежедневных разговоров. Мне доводилось слышать, как некоторые строгие мусульмане заявляли, будто не верят в те таинственные знания, которыми, как принято считать, обладают суфии, однако те же самые люди признавались, что их приводят в замешательство удивительные обстоятельства, сопровождающие практику живущих по соседству суфиев, свидетелями которых они становились сами или о которых слышали от людей, в честности коих не могут сомневаться; среди прочих я могу процитировать близкого знакомого моего мужа, очень почтенного сайида из Лакхнау, который рассказывает следующую историю о суфийских саликах, приводимую мной здесь.

«Мир Элой Баух,[1] мусульманин выдающегося благочестия, посвятивший долгую жизнь служению Богу и творению добра своим ближним, рассказывает мне, что, будучи любопытен до того, чтобы воочию увидеть собрание суфиев-саликов, он отправился с группой друзей, столь же склонных, как и он сам, позабавиться эксцентричностью суфиев, чью практику они высмеивали как по меньшей мере абсурдную, — не выражаясь суровее об их мнимых сверхъестественных дарах.

Это собрание состоялось по предварительной договоренности в большом зале города Лакхнау и насчитывало более ста человек, собравшихся с целью "помянуть время разлуки", как они называют смерть глубоко почитаемого суфия их особого толка. Помещение было просторным, а вход свободным для всех желающих посетить собрание, так что Мир Элой Баух со спутниками вошли и заняли удобные места для более пристального наблюдения за происходящим.

Служба по этому случаю началась с торжественной мелодии в исполнении музыкантов, после чего один из вдохновенных суфиев запел необычайно мелодичным голосом. Темой служил гимн хвалы великому Творцу, весьма выразительно сочиненный на персидском языке. Пока суфий пел, один из старцев в особенности — хотя все казались глубоко тронуты мелодией — поднялся со своего места в том состоянии, которое сами суфии называют "измененным", что, насколько я смогла понять, означает религиозный экстаз. Этот человек присоединился к той же мелодии, которую начал другой суфий, и одновременно сопровождал музыку дикими прыжками и рыданиями, каковые только можно вообразить. Его пример побудил всех суфиев, на которых падал его взор, также подняться и присоединиться к нему в гимне и танце.

Необычность этой сцены показалась Миру Элой Бауху и его спутникам столь комичной, что они не смогли удержаться от внятного смеха, что привлекло внимание главного суфия, участвовавшего в танце, который бросил взгляд на веселящуюся компанию, однако, судя по всему, без гнева. Как бы странно ни звучало его признание — и даже теперь это кажется скорее сном, чем явью, — в тот момент, когда он встретился взглядом с суфием, в его сердце вспыхнуло мгновенное сияние чистейшего счастья, ощущение страстной любви к Богу, какого он никогда прежде не испытывал в самые благоговейные моменты молитв и хвалы; его спутники испытали то же самое, их глаза наполнились слезами, сами их души, казалось, вознеслись от земли к небесам в экстазе хвалебных песней, вырвавшихся с их губ в унисон со всем собранием суфиев.

Прежде чем они закончили свою хвалебную песнь, продолжавшуюся довольно долго, предводитель суфийской общины обессиленно опустился на ковер, в то время как необычайное проявление преданности продолжалось вовсю во всем собрании, будь то суфии или простые зеваки, еще много минут после того, как главный молитвенник рухнул на пол. Затем была принесена вода, и к бедному изнуренному подвижнику постепенно, хотя и с немалой задержкой, вернулось сознание. Мир Элой Баух говорит, что ждал, пока суфий полностью придет в себя, и видел, как его отвели в жилище; после чего он вернулся домой, чтобы предаться размышлениям о событиях дня, который он никогда не забудет».

Суфиизм, судя по всему (согласно полученным мною сведениям), является таинством, секрет которого может быть поведан наставником лишь тем лицам, которые подготовились к его восприятию посредством курса религиозного наставления. Никто не может быть посвящен в это таинство, кто предварительно не отрекся от всех мирских сует и честолюбивых замыслов, кто искренне не раскаялся в прошлых прегрешениях, кто не обрел совершенного смирения в сердце и полной покорности Божественной воле — живой веры в Бога и твердой решимости любить и служить Ему из убеждения, что «лишь один Бог достоин того, чтобы творения служили Ему, любили Его и поклонялись Ему». Подготовившись таким образом, человек получает наставление от халифа (главы или предводителя суфиев), который направляет ученика в определенных упражнениях сердца, составляющих тайны их ремесла. Каковы эти упражнения, я судить не берусь, но, судя по тому, как ведет себя истинный суфий, можно предположить, что его практика носит сугубо религиозный характер; ибо меня уверили, что он предан всякому доброму пути, что он тщательно избегает мирской суеты и всякого рода искушений и манящих чувственных наслаждений, что он неустанно молится и сурово постится, свободен от любых предрассудков в отношении веры или убеждений других людей, доколе те поклоняются единому Богу, почитая все человечество за братьев, а себя — нижайшим из рода человеческого; не приписывая себе заслуг за обретенную власть над земными желаниями, он воздает славу одному лишь Богу, Которого любит и которому поклоняется.

Все дервиши исповедуют мусульманскую веру. Многие из них суть благочестивые дервиши, которые, тем не менее, не знакомы с таинством суфиизма, и, выражаясь их собственными словами (посредством которых туземцы проводят различие), «каждый настоящий суфий, без сомнения, является дервишем, но далеко не все дервиши — суфы», хотя их жизнь может быть точно так же преданно посвящена праведности, как в религиозной практике, так и в воздержании от мирских наслаждений; и если верить авторам, писавшим на эти темы, молитвами благочестивого дервиша было совершено немало чудесных исцелений.

Мне сказывали, что находятся некоторые самозванцы, выдающие себя перед светом за дервишей, кои на самом деле не имеют права на это именование, — лицемерные подвижники, облачающиеся в внешние одежды смирения без ощущения той внутренней добродетели, что составляет отличительный принцип истинного дервиша. Разницу между настоящим и мнимым дервишем можно проиллюстрировать следующим анекдотом, услышанным мною из уст Мира Хаджи Шаха:

«В прошлом столетии, — повествует он, — в Дели или близ него жил чистейший душой дервиш по имени Шах Шериф-уд-дин Махмуд[2] (в его последние годы его знали некоторые из моих пожилых знакомых в Лакхнау, а его сын и внук в разное время жили в том же городе). Этот человек оставил мир в расцвете лет и посвятил себя молитвам, посту и добрым делам. Он почитался самым смиренным из смертных, а его преданность Создателю была искренней и пламенной. Главным его обиталищем был Дели, где также жили его жена и дети, к которым он был нежно привязан; однако его привязанности были столь умеренны, что он никогда не позволял земным нежностям мешать его молитвам или отрывать его от любви к Творцу».

Суфии и дервиши объявили, что в определенный день состоится праздник или собрание святых мужей для служения Богу в Джамма-масджид[3] (пятничной мечети), расположенной в городе Дели.

Шах Шериф-уд-дин изъявил желание посетить это собрание, состоявшее из глав и старших представителей различных ответвлений религиозных течений с их учениками и последователями. На этой встрече, как и ожидалось, собрались суфии, дервиши и религиозные нищие всех рангов и состояний: от облаченных в золотую парчу и шелка до почти нагих факиров;[4] и к числу последних можно было отнести смиренного Шаха Шериф-уд-дина. Его единственный гардероб составляли лишь малая набедренная повязка, стянутая поясом из черной шерсти, спряденной в тонкие веревки, аналогичное изделие, обернутое вокруг головы, грубая белая простыня на плечах для летней поры и черное одеяло, укрывающее его обнаженные члены от зимнего холода.