«Моя музыкальная жизнь»

Я думаю, мы дали им исключительно хороший концерт. Оркестр проявил восхитительное и острое стремление воплотить мои замыслы; но я думаю, что если бы мы играли менее хорошо, энтузиазм был бы ровно таким же, ибо пока мы играли, имена Сезпре и Шато-Тьерри вибрировали в сердцах всех слушателей, и их восторг изливался на меня так, будто я в одиночку явил доблесть наших американских войск.

В конце концерта президент Музыкального оркестрового союза Парижа преподнес мне большой букет роз, перевязанный лентами цветов американского флага, и в весьма красноречивой речи выразил благодарность французских музыкантов за помощь, оказанную им нашим Обществом американских друзей музыкантов во Франции. Я смог дополнить свои слова благодарности еще одним солидным чеком, присланным господином Флаглером, который предназначался семьям оркестрантов, служивших на фронте.

Неделя была полностью заполнена подготовкой к этим двум концертам, но, несмотря на сопутствовавшие волнения и приподнятое настроение, у меня случались периоды глубокого уныния. Возможность продолжать мою миссию во Франции казалась все менее осуществимой — отчасти из-за напряженной военной обстановки, а отчасти потому, что я не получал надлежащей помощи от И. М. К. А. (Y. M. C. A.). Господин Маклейн и господин Слоун, стоявшие во главе дел в Нью-Йорке, оказали мне горячую поддержку, и я отплыл по их настоятельной просьбе. Они отправили телеграммы и письма с подробными инструкциями в отделение И. М. К. А. во Франции, и по прибытии господин Эрнест Картер, главный сотрудник, который мне чрезвычайно понравился, пообещал мне самое полное содействие. Но он, очевидно, был измотан и перегружен работой и не получал той эффективной помощи, которая была ему необходима при управлении столь крупной организацией в военное время. Многие руководители отделов были бывшими священниками или церковными работниками и работниками воскресных школ, которые, очевидно, не имели опыта управления практическим делами. Мне говорили, что позже эта ситуация значительно улучшилась и что присылаемые из Америки люди подбирались уже с большим учетом их деловых качеств, но в упомянутый мной период царившая в штаб-квартире на улице д’Агессо путаница зачастую была велика, а между различными отделами не наблюдалось достаточного взаимодействия. Чтобы иметь возможность беспрепятственно путешествовать по Франции, мне требовалось получить красную карту (carte rouge), но получить ее для меня казалось невозможным, несмотря на все мои надлежащие и полные верительные грамоты американца, музыканта, хорошо известного по всей нашей стране, и, главное, лица, желательного для французского правительства (persona grata).

За несколько дней до моего первого концерта мне сообщили, что раздобыть эту карту невозможно и что поэтому мне не разрешат покинуть Париж. Когда я попросил объяснений, мне отказал некий ханжески настроенный субъект, который обнял меня за плечи, назвал братом, но выразил сожаление по поводу того прискорбного факта, что я родился в Германии. Я проглотил свой гнев как мог, но мое огорчение было тем сильнее, что тем временем господин Казадезюс и еще четыре выдающихся французских артиста предложили мне свои услуги, чтобы ездить со мной на автомобиле и давать концерты в наших лагерях и госпиталях. В конце концов я выяснил у очень милого молодого человека, заведовавшего отделом развлечений в И. М. К. А., что, насколько он понимает, возражения исходят от разведывательного отдела Американских экспедиционных сил. Я немедленно отправился к майору Кэботу Уорду, главе разведывательного отдела в Париже, которого знал в Нью-Йорке на протяжении двадцати пяти лет. Я показал ему свои разнообразные удостоверения, и он заверил меня: «Что касается американской армии, вы свободны как птица в поле». Я вернулся с этой вестью на улицу д’Агессо и столкнулся с той же непроницаемой стеной невежества или недоброжелательности; и поскольку мои друзья из Французской верховной комиссии уже заверили меня, что, с их точки зрения, вся Франция открыта для меня, я был уже в полном тупике относительно того, как распутать эту загадку.

В конце концов я обратился к моему другу Роберту Блиссу, советнику нашего посольства в Париже. Я никогда не забуду его доброту и готовность помочь в тот период. Он и его очаровательная жена сделали свою квартиру самым центром американской жизни в те тяжелые времена. Миссис Блисс решительно отказалась покинуть Париж и проявляла широкое гостеприимство в их квартире на улице Анри Муассана. Когда я рассказал ему о своих неприятностях и о том, что я, проживший в Америке сорок семь лет, теперь подвергаюсь такому обращению, он улыбнулся и сказал: «Мы ничего не можем сделать для вас в данный момент, поскольку вы все еще являетесь частью организации И. М. К. А., но как только вы снимите эту форму, вы обнаружите, что перед вами открыты все дороги».

Эта злополучная форма! Она раздражала меня с самого первого момента, как я ее надел, потому что портной, к которому меня направила И. М. К. А., сшил ее из рук вон плохо. В плечах она была слишком узка, что для дирижера оркестра смерти подобно, а брюки представляли собой просто трагедию. Но до отплытия не было времени заказывать более хорошо сидящую форму, и поскольку мне сказали, что во Франции я не смогу сделать и шагу без нее, я буквально не взял с собой никакой гражданской одежды! Я заказал кое-какую новую одежду в Париже, но там шла забастовка портных, и поэтому ради приличия я был вынужден носить эту форму, как бы сильно ни стремился избавиться от символа священного треугольника. Тем не менее я начал видеть просвет, и поскольку надеялся к следующему понедельнику или вторнику обзавестись новой штатской одеждой, я решил отыграть два концерта в субботу и воскресенье, а затем с помпой подать заявление об отставке. Но меня не избавили от последней капли горечи: в субботу утром меня навестил крайне глупый и раздражающий офицер связи (officier de liaison) из И. М. К. А., который принялся сообщать мне, что, поскольку я «родился в Германии» и потому не могу получить свою красную карту, комитет И. М. К. А. считает, будто мне не следует дирижировать обоими концертами в их форме. Снова эта проклятая форма! Я был так разъярен, что заявил, будто буду дирижировать либо в ней, либо в нижнем белье, что мое заявление об отставке уже написана и будет представлена в понедельник, и что я настаиваю на встрече с господином Картером и его исполнительным комитетом, так как хочу, чтобы они знали, как со мной обошлись. Я знал, что бедняга господин Картер не имел ни малeйшего представления обо всей этой истории, поскольку все это время мотался по Франции по различным постам и центрам снабжения И. М. К. А., пытаясь навести хоть какой-то порядок среди хаоса. Он немедленно согласился на встречу со мной, и когда я изложил свою историю, принес мне столь исчерпывающие и великодушные извинения, что я расстался с ним с самыми теплыми чувствами и искренне пожалел, что он, человек высоких идеалов и духовной силы, из-за реалий войны оказался столь перегружен практическими делами. К некоторым из его помощников я не испытываю ничего, кроме абсолютного презрения, но среди рядовых сотрудников-мужчин и, конечно же, большинства женщин было немало тех, кто самоотверженно служил делу и с радостью переносил всевозможные тяготы и лишения ради помощи солдатам, которые отнюдь не были ангелами.

Но мой настоящий триумф должен был состояться в то самое воскресное утро концерта, когда генерал американской армии Чарльз Доуэз навестил меня в моем отеле и к моему изумлению спросил, не мог бы я приехать в генеральный штаб Американских экспедиционных сил в Шомоне и переговорить с генералом Першингом насчет возможного улучшения наших армейских оркестров. Я не верил своим ушам, что так внезапно после моих горьких испытаний с И. М. К. А. главнокомандующий американской армией во Франции лично прислал за мной.

Генерал Доуэз в то время возглавлял армейское снабжение со штаб-квартирой в Париже. Будучи большим любителем музыки, он внес значительный вклад в ее развитие в своем родном Чикаго. Он был давним и ценным другом генерала Першинга, и я думаю, что именно он назвал ему мое имя. Я никогда не смогу в достаточной мере отблагодарить генерала Доуэза за то, что он предоставил мне, музыканту старше пятидесяти лет, эту удивительную возможность прикоснуться хотя бы к краю одежд богини войны.

Излишне говорить, что мое унылое настроение мгновенно сменилось приподнятым. Я с готовностью принял приглашение и договорился с генералом Доуэзом поехать в Шомон в следующий понедельник, 17 июля.

Между тем воздух был полон слухов о «Большой Берте», которая хранила удобное молчание с самого моего прибытия в Париж. Упорно говорили, что в понедельник утром семнадцать этих дамочек с тем же именем снова начнут бомбардировку Парижа, и признаюсь, я испытал некоторое потрясение, когда в понедельник утром после моего концерта, еще нежась в постели — с удовольствием думая о триумфах предыдущего дня и с нетерпением предвкушая скорую поездку в Шомон, — я вдруг услышал странный гул, отличавшийся от разрывов «готов» или ответных зенитных орудий. Это было первое приветствие мадам Берты, и это приветствие пунктуально повторялось каждые пятнадцать минут в течение всего дня, а снаряды падали в разных кварталах Парижа.

Было интересно наблюдать за французами. После каждого выстрела толпы людей выбегали на улицы, разговаривали, жестикулировали и гасили догадки о том, куда упал этот конкретный снаряд. Это продолжалось тринадцать или четырнадцать минут, а затем все стремглав неслись обратно в свои лавки и дома, зная, что приближается время следующего снаряда.

В тот вечер я был приглашен на обед к миссис Эдит Уортон в ее прекрасную квартиру на улице Варенн. Как только я подошел к ее двери, один француз остановился и сказал мне, что был на концерте накануне. Затем он добавил: «Вижу, вы знакомитесь с „Большой Бертой“». Полагая, что он имеет в виду возобновление бомбардировки, я улыбнулся в знак согласия, а затем прошел в квартиру миссис Уортон. Я застал нашу великую писательницу с двумя другими дамами, американским офицером и американским композитором, моим дорогим другом Блэром Фэрчайлдом, который уже несколько лет жил в Париже и весьма успешно исполнял обязанности распределителя денег, присылаемых нашим «Обществом американских друзей музыкантов во Франции». Обед протекал так, будто мы жили в эпоху глубочайшего мира. Его подавали с пунктуальной безупречностью, цветы были очаровательны, а беседа — восхитительна, и лишь когда половина обеда была позади, я совершенно случайно узнал, что французский джентльмен у двери имел в виду совсем другое: ровно за две минуты до моего прибытия последний снаряд «Большой Берты» упал на крышу противоположного дома, разрушив его и части верхнего этажа.

В следующую среду, 17 июля, я сел на утренний поезд до Шомона, снова с комфортом облаченный в штатскую одежду. На вокзале меня встретил молодой офицер, лейтенант Уэнделл, племянник моего старого друга Эварта Уэнделла, который отвез меня в генеральный штаб и представил подполковнику Коллинзу, секретарю Генерального штаба. Тот подробно объяснил мне различные вопросы, по которым генерал Першинг желал получить информацию и содействие. После этого меня с большим комфортом устроили в гостевом доме — бывшем большом частном особняке в городе, который генерал Першинг реквизировал для размещения своих гостей. Обедать в его шато мне предстояло тем же вечером, и большую часть второй половины дня я провел в прогулках по живописному старому горному городку, расположенному на высокой скале с видом на долину Марны. Именно во время этой прогулки я увидел единственного пьяного американского рядового за все мои три месяца пребывания во Франции. Я шел по живописной дороге, ведущей из города за его пределы, когда ко мне шатающейся походкой направился чернокожий парень в хаки и произнес: «Извините, сэр. Вы француз?» Я ответил: «Нет», на что он откликнулся: «Тогда ради бога, скажите мне, где я могу выпить?» Я ответил: «Нет. С тебя, очевидно, уже хватит». Он попытался пойти за мной, и я, заметив приближающихся двух белых солдат, повернулся к ним и сказал: «Полагаю, вам лучше позаботиться об этом парне. Он слишком много выпил». Они бодро ответили: «Слушаемся, сэр». Но когда они подошли к нему, он продолжал всматриваться в меня и произнес: «Я хочу поговорить с этим джентльменом. Это же мистер Дамрош!» Я громко рассмеялся, ибо вот я был, более чем в трех тысячах миль от дома, а этот парень, у которого, возможно, были музыкальные наклонности и который слышал, как я дирижирую на каком-то концерте, узнал меня сквозь пары алкоголя, окружавшие его столь густо, что их можно было резать ножом.

Одним из других гостей в гостевом доме был генерал Омар Банди, командовавший первой дивизией и прибывший в Шомон, чтобы принять поздравления главнокомандующего по поводу блестящей работы его дивизии. Он оказался восхитительным джентльменом, и мы весьма дружески беседовали, пока автомобиль вез нас тем вечером примерно в пяти милях от Шомона через прекраснейшую местность к шато, окруженному изысканными садами и лесами, которое генерал Першинг выбрал в качестве своей личной резиденции. Трудно было вообразить картину боль́шего мира и спокойствия, и буквально единственным знаком и символом войны был одинокий часовой, меривший шагами пространство перед входом с примкнутым штык-ножом.

Поскольку это был как раз первый день великого наступления генерала Фоша, в ходе которого тот отбросил немцев на шесть миль назад, генерал Першинг, проведший весь день на фронте, еще не вернулся, и мы с генералом Банди около получаса прогуливались по территории в прекрасных вечерних сумерках, пока к нам не подкатил автомобиль. Наш великий главнокомандующий в сопровождении адъютанта немедленно подошел к нам и сердечно, просто приветствовал нас. Он напомнил мне, что мы встречались в Пресидио в Сан-Франциско во время великой выставки 1915 года, и я действительно отлично это помнил, ибо вскоре после этого он был отправлен на мексиканскую границу во главе войск и во время пребывания там был потрясен страшной трагедией — гибелью его жены и детей, которые задохнулись во время ночного пожара, уничтожившего их дом в Пресидио.

Столько было написано о том удивительном впечатлении, которое генерал Першинг производил в Европе на всех, кто с ним соприкасался, что мне нет нужды делать что-либо еще, кроме как повторить общий хор похвал: подтянутый, исполненный достоинства, учтивый и простой в манерах, носящий форму так, как может только человек, всю жизнь бывший солдатом.

Мы вошли в дом и вскоре сели за обед. Общество состояло из главнокомандующего, генерала Банди и восхитительного штаба из восьми офицеров — причем я был единственным гражданским лицом. На этом основании я ожидал и втайне надеялся, что разговор будет только о грандиозном успехе первого дня наступления Фоша, о котором я уже слышал восторженные слухи в городе, либо о великих военных секретах, вопросах стратегии, чудовищных орудиях, тысячах аэропланов и новых таинственных машинах разрушения. Но, к моему удивлению, беседа на протяжении почти всего обеда шла о музыке, о ее влиянии на поднятие духа солдата, о предоставлении ему правильного отдыха и необходимого облегчения от монотонности лагерных будней или ужасов боя. Генерал Першинг рассказал мне, что, услышав некоторые из лучших военных оркестров Франции и Англии, он был настолько подавлен осознанием нашей неполноценности, что страстно желал узнать, нельзя ли что-нибудь предпринять для улучшения общего уровня наших армейских оркестров и, в частности, нельзя ли по меньшей мере отобрать лучших исполнителей из числа оркестрантов, находившихся тогда во Франции, и сформировать образцово-показательный оркестр при штабе во главе с лучшим из тамошних капельмейстеров, создав тем временем образец, которому остальные могли бы попытаться подражать. Это предложение показалось мне отличным, и я поинтересовался, сколько капельмейстеров в настоящее время находится во Франции, так как мне хотелось бы проверить их на профпригодность. Генерал Першинг с улыбкой ответил, что их более двухсот, но меня это не смутило, и я согласился проэкзаменовать их всех при условии, что будут приняты надлежащие меры для проведения достойной проверки их квалификации. Мы обсудили различные планы такого экзамена, и генерал Першинг в конце концов решил отправлять их в Париж партиями по пятьдесят человек каждую неделю вместе с духовым оркестром, который должен был базироваться там следующие четыре-пять недель, предоставив мне тем самым богатейшие возможности для проверки их навыков дирижирования, а также знания гармонии и оркестровки. Мне показалось поразительным, что в разгар войны, когда на него давили многочисленные неотложные потребности, генерал Першинг обладал проницательностью, чтобы осознать ценность музыки в военное время и заинтересоваться ее улучшением.

Пока я сидел там, в памяти внезапно всплыл осунувшийся капельмейстер Тайлер, стоявший со мной рядом на параде четвертого июля в Париже. Я подумал про себя, что вот я — единственный гражданский за этим столом, а значит, могу говорить все, что мне угодно, без риска быть поставленным к стенке на рассвете и расстрелянным, ибо в худшем случае меня могли счесть лишь крайне несведущим в армейских порядках. Поэтому я выждал удобный момент и неожиданно включился в разговор, заговорив о своей беседа с капельмейстером Тайлером в ожидании марша наших морпехов по Елисейским Полям. Я сказал, что, по моему скромному мнению, использовать музыкантов в качестве носильщиков в бою — величайшая ошибка; вовсе не потому, что их жизни как солдат ценнее жизней любых других военнослужащих, но потому, что носильщика можно обучить за очень короткое время, тогда как на подготовку музыканта уходят многие месяцы; что канадские полки придерживались такого же обычая в первые месяцы войны, но результаты оказались настолько пагубными для оркестров и их полезности, что сами солдаты взмолились перед своими командирами не позволять их музыкантам подвергаться подобному самопожертвованию, ибо нет ничего более ужасного, чем возвращаться после боя в безмолвный и потому опустевший лагерь. Когда я закончил свою довольно страстную тираду, генерал Банди и другие горячо поддержали меня, но генерал Першинг не произнес ни слова, и я почувствовал, что, пожалуй, наговорил лишнего и некстати (mal à propos). Однако на следующее утро, когда я сидел в генеральном штабе с полковником Коллинзом, обсуждая детали предстоящих экзаменов, он с улыбкой протянул мне только что прибывший приказ от главнокомандующего для отправки командирам дивизий о том, что «отныне музыканты оркестров более не должны привлекаться в качестве санитаров-носильщиков, за исключением случаев крайней военной необходимости».

Одно из замечаний генерала Першинга во время обеда было настолько характерным, что я повторяю его здесь. Он сказал: «Когда будет объявлен мир и наши оркестры будут маршировать по Пятой авеню, я хотел бы, чтобы они играли так хорошо, чтобы это стало еще одним доказательством преимущества военной подготовки». Последующие события и встречи с этим интересным человеком еще сильнее укрепили впечатление, которое он на меня произвел.

Я вернулся в Париж и приступил к организации всех необходимых приготовлений для экзаменов двухсот капельмейстеров. Наша армия арендовала большой отель недалеко от Бастилии на берегу Сены, и просторная комната на первом этаже отлично подошла для моих целей. Оркестр 329-го пехотного полка вскоре прибыл и расположился в этом отеле, и каждое утро в 9:30 начинались экзамены, которые продолжались с понедельника по четверг из расчета примерно по пятьдесят капельмейстеров в неделю, прибывавших со всех концов Франции — из портовых городов, из учебных лагерей и некоторые даже с самой передовой в окопах. По пятницам я обычно возвращался в штаб-квартиру, докладывал о результатах своих изысканий и начинал составлять рекомендации, которые постепенно приобретали все большие масштабы по мере развития объемов работы.

В помощь мне в этой колоссальной работе я привлек господина Франсуа Казадезюса, брата Анри и великолепного музыканта. Он проверял кандидатов на предмет их квалификации в области инструментоведения и общего знания различных инструментов, в то время как я экзаменовал их в самом процессе дирижирования оркестром и работы с ним. Сперва я давал им «попробовать на зубок» какую-нибудь увертюру вроде «Оберона» Вебера или часть из классической симфонии, а затем позволял продирижировать сочинением по их собственному выбору. Я очень скоро обнаружил, что, хотя большинство этих молодых капельмейстеров были музыкально одарены и честолюбивы, у них не было никакой или почти никакой возможности овладеть тем, что мы называем техникой дирижерской палочки. Они не проходили той интенсивной дисциплинарной подготовки, которую получили наши молодые офицеры из числа гражданских лиц в Платтсбурге и подобных лагерях. Многие из них не умели должным образом отбивать такт, не говоря уже о том, чтобы обучать оркестр фразировке или ритмической точности; и я быстро понял, что, если им не предоставить возможность изучить хотя бы азы своей профессии, усилия по улучшению наших оркестров окажутся тщетными. Поэтому мне казалось, что единственным решением проблемы является скорейшее создание школы капельмейстеров, и поскольку наша армия пользовалась помощью французских военных и авиационных офицеров в качестве инструкторов, одолженных нам Министерством войны (Ministère de la Guerre), я подумал, что аналогичная договоренность может быть достигнута в отношении получения необходимых музыкальных преподавателей также из французской армии, так как почти все музыканты Франции в то время носили форму.

Я также обнаружил, что некоторые из важнейших музыкальных инструментов, придающих мягкость и благородство звучанию оркестра, почти полностью отсутствуют. У нас практически не было гобоев, фаготов, валторн или флюгельгорнов. Я знал, что некоторые из величайших мастеров игры на этих инструментах, обладатели первых премий Парижской консерватории, служат во французской армии, и немедленно через Министерство изящных искусств (Ministère des Beaux-Arts) добыл их имена и полки, в которых они состояли. Во время своего следующего визита в Шомон я предложил генералу Першингу сформировать музыкальную школу, в которой пятьдесят капельмейстеров могли бы проходить самое интенсивное музыкальное обучение и дисциплинарную подготовку в течение восьми недель, сменяясь затем новой партией из пятидесяти человек и так далее, и в то же время сорок учащихся по классам гобоя, фагота, валторны и флюгельгорна могли бы проходить аналогичную двенадцатинедельную подготовку на своих профильных инструментах.

Генерал Першинг и его штаб были восхищены этим планом, и я вызвался раздобыть необходимых преподавателей из французской армии, пообещав генералу Першингу, что школа заработает в полную силу к 1 октября при условии выделения подходящего здания. Генерал спросил, где я хочу разместить школу, и предложил Лангр, где уже работало несколько школ военной стратегии, однако я заявил, что окружение для моей музыкальной школы должно быть более «мирным и даже академическим», и предложил Шомон. Генерал Першинг улыбнулся, но настаивал на том, что город уже перенаселен и я не смогу найти здание, достаточно просторное для размещения столь большого числа преподавателей и учеников. Тем не менее он предоставил мне всю полноту полномочий посмотреть, что можно сделать, и я немедленно отправился в путь с французским офицером связи — членом Французской военной комиссии в Шомоне и сотрудником G-5 генерального штаба, в ведении которого находилась бы предполагаемая музыкальная школа. Он оказался на редкость примечательным и ценным помощником в моей работе. Это был лейтенант Мишель Вейль, племянник владельца известного «Белого дома» в Сан-Франциско и энтузиаст-любитель музыки, который за годы долгого проживания в Америке приобрел знание английского языка и симпатию к Америке, уступавшие разве что любви к собственной родине. Он принадлежал к восхитительному кругу французских офицеров-сослуживцев в Шомоне, которые сразу сделали меня кем-то вроде почетного члена и самым гостеприимным образом приглашали на свои лукулловы трапезы. Поскольку все они были страстными любителями музыки, я старался отплатить им тем, что стучал Вагнера, их абсолютного любимца, к их величайшему удовольствию на старом пианино, стоявшем в небольшой гостиной рядом с их столовой (salle à manger).

Мы с лейтенантом Вейлем сначала нанесли визит вежливости (visite de cérémonie) мэру (Maire) Шомона и объяснили ему наше пожелание. Идея того, что он назвал «маленькой музыкальной консерваторией для американцев» (un petit conservatoire de musique pour les Américains) в Шомоне, чрезвычайно пришлась ему по душе, и он тут же схватился за телефонную трубку, позвонив старому другу, согражданину и владельцу фабрики. Он объяснил ему, какая великая честь вот-вот выпадет их городу, если удастся найти подходящее здание, и призывал его проявить себя истинно патриотичным гражданином Франции и другом американцев, отдав для этой благороднейшей цели фабрику, принадлежавшую ему как раз на окраине города, всего в нескольких минутах ходьбы от нашей штаб-квартиры. Мы доехали до этого здания на машине и встретили там пожилого, исполненного достоинства и учтивого француза, который заявил, что все, чем он располагает, находится в полном распоряжении «американцев» (les Américains). Мы обнаружили огромную фабрику со стенами двухфутовой толщины, с простаивающим оборудованием и большими пустыми помещениями, которые наши армейские инженеры могли с легкостью превратить в спальные помещения, комнаты для занятий и другие нужды музыкальной школы. В одном большом крыле мы увидели играющих вокруг нескольких женщин и множество детей. Я сказал: «Разумеется, это крыло нам тоже понадобится». «Тогда прошу прощения, — ответил владелец, — но это крыло вы получить не можете, потому что я отдал его сорока восьми беженцам из Вердена с обещанием, что они будут занимать его до конца войны». Естественно, мы с лейтенантом Вейлем переглянулись и пришли к выводу, что на лужайке можно поставить большую палатку под столовую и что мы вполне обойдемся без лишнего крыла. Затем я спросил владельца, какую арендную плату он затребует. «О, — сказал он, — сколько американская армия пожелает заплатить». Но когда лейтенант Вейль сообщил ему, что он должен назвать справедливую цену, тот робко спросил: «Посчитает ли американская армия разумной сумму в пятьсот франков в месяц?» Я рассказываю это в противовес байкам тех людей, которые только и твердят о коммерческой жадности французов во всем, что касалось нужд американского солдата.

Мы вернулись в генеральный штаб ликующие, и после успешной беседы с офицером, ведающим строительными работами, было решено разместить школу в Шомоне, а я вернулся в Париж для завершения своих планов.

Мой брат Франк осознал нехватку хорошей подготовки для наших армейских оркестров и капельмейстеров за много лет до войны и очень патриотично предоставил всю структуру своего Института музыкального искусства в распоряжение военного министра. Соответственно, была достигнута договоренность, в рамках которой школа капельмейстеров на губернаторском острове (Governor’s Island) в Нью-Йорке переходила под руководство моего брата, и в течение нескольких лет перед войной из ее стен выпустилось небольшое число капельмейстеров, которые ни в чем не уступали специалистам из других стран. Но когда мы вступили в войну и наша армия организовалась в масштабах миллионов, это были лишь капли в море, и требовались решительные меры, чтобы навести хоть какое-то подобие порядка в этом музыкальном хаосе из сотен необузованных капельмейстеров и тысяч еще менее образованных оркестрантов.

За эти пять недель в Париже и Шомоне я работал очень упорно, и хотя моя жизнь была наполнена самыми разными делами, связанными с моей профессией, я не могу вспомнить времени, когда работа была бы столь непрерывной день и напролет или когда я был бы более счастлив в ее исполнении. До полудня мы с Казадезюсом экзаменовали капельмейстеров, выявляли, что они умеют и чего не умеют, оказывали им, так сказать, «первую помощь раненым», указывая на их худшие изъяны или величайшие слабости. Пополудни мы с лейтенантом Вейлем бегали по различным французским правительственным ведомствам по следам того или иного музыканта, которого мы хотели завербовать в качестве преподавателя для нашей школы. Ночью я сидел, обложившись подушками в постели, и прорабатывал весь учебный план школы до мельчайших деталей.

Мои общие рекомендации Главному командованию, все из которых впоследствии были выполнены, включали создание классов для обучения капельмейстеров технике дирижирования, гармонии и оркестровке. Руководство этими классами было поручено месье Франсису Касадюсу и месье Андре Капле. Позднее последнего сменил лейтенант Альберт Стоссел, весьма одаренный капельмейстер нашей армии, который вернулся к гражданской жизни и ныне стал моим преемником на посту дирижера Нью-йоркского ораториального общества.

Капитан Эллакотт из Американских экспедиционных сил стал военным руководителем школы и оказывал ей самую горячую поддержку.

По два преподавателя — выпускника и обладателя первых премий знаменитой Парижской консерватории — были выделены для обучения игре на гобое, фаготе, валторне и флюгельгорне. Я также рекомендовал принять на вооружение прекрасные си-бемольные горны французской армии и назначить французского тамбурмажора, владеющего этим инструментом, инструктором для проведения месячных курсов с последовательными группами по пятьдесят человек; выпускники должны были стать первыми горнистами наших полков, чтобы затем обучать других горнистов в своих подразделениях барабанщиков и горнистов.

Во время экзаменов я также задавал капельмейстерам определенные вопросы относительно их положения в своих полках, отношения полковника к музыке, общего обращения с ними и часов, выделяемых на музыкальные занятия, и здесь я столкнулся с самыми разными условиями. Некоторые командиры полков не испытывали ни малейшей симпатии к музыке или музыкантам оркестра, и вместо того, чтобы заставлять их заниматься по шесть часов в день, их привлекали к хозяйственным работам на кухне и другим тяжелым повинностям. Поэтому я настаивал на том, чтобы до сознания командиров донесли простую истину: главная задача оркестра заключается вовсе не в том, чтобы воевать, а в том, чтобы поднимать боевой дух сражающихся, и чем лучше их музыка, тем сильнее ее благотворное влияние на настроение солдат; следовательно, все музыканты оркестра должны быть обязаны уделять по меньшей мере пять или шесть часов ежедневно практике игры на своих инструментах и репетициям, а остальные обязанности должны носить второстепенный характер по отношению к их музыкальной работе и не должны быть таковы, чтобы лишать их возможности должным образом владеть своими инструментами.

Я также обнаружил ужасающее транжирство в отношении музыкальных инструментов: в нескольких случаях перед вступлением в бой инструменты просто выбрасывали или оставляли позади, и вернуть их уже не представлялось возможным. В связи с этим было бы разумно назначить разъездного инспектора по музыкальным инструментам, в чьи обязанности входило бы следить за быстрой заменой утерянных деталей, ремонтом инструментов и обеспечением новыми нотами.

В Шомоне был создан поистине превосходный штабной оркестр, который стал источником большой радости для главнокомандующего и его штаба, сопровождая его во многих официальных визитах и церемониях.

Одной из моих важнейших рекомендаций для школы было проведение по меньшей мере одного концерта каждую неделю силами преподавателей и тех оркестрантов, которые являлись по-настоящему компетентными музыкантами. Программы должны были состоять исключительно из произведений великих композиторов-классиков, чтобы студенты — многие из которых приехали из отдаленных уголков нашей страны и имели мало возможности слышать хорошую музыку — развивали восприимчивость к более тонким и духовным качествам музыки как искусства. Это указание выполнялось самым замечательным образом на протяжении всего существования школы, а программы и их исполнение были достойны любой высокоразвитой музыкальной среды.

Когда в следующем году я вернулся в Шомон с инспекционным визитом, я услышал один из таких концертов, в который вошли моцартовский квинтэт для гобоя и струнных и соната для скрипки и фортепиано Сезара Франка. Я сидел в восхищенном изумлении, глядя на счастливые лица более чем ста студентов в хаки, которые слушали эту божественную музыку в благоговейном молчании. Как жаль, что такую школу нельзя основать в каждом штате Америки теперь, когда война закончилась и наши солдаты вернулись домой! Это быстро привело бы к появлению прекрасного оркестра в каждом городе и заложило бы прочный фундамент для музыкального развития народа в целом.

За те недели, что я провел в Париже, я также много общался со своими коллегами-французами, которые отказались покинуть город вопреки «гота» и «бертам».

Когда я впервые нанес визит Шарлю Мари Видору, знаменитому пожилому органисту церкви Сен-Сулпис, я застал его устроившимся — в силу его должности пожизненного секретаря Института Франции — в очаровательных апартаментах в стиле Людовика XVI в здании этого самого Института. Он показал мне пробоину в окне своего рабочего кабинета и рассказал, что за несколько дней до этого он как раз наклонился, чтобы поднять с пола нотную партитуру, когда снаряд от «Большой Берты» разорвался перед его домом, и осколок влетел в окно, задев его лишь потому, что он находился в согнутом положении.

Его галльский юмор и разносторонность делают его восхитительным собеседником, и я благодарен за возможность, которую подарила мне война, сблизиться с ним и подружиться. Впрочем, это относится ко всем друзьям, обретенным за то памятное лето. Война сблизила нас быстрее и тежнее, чем это было бы возможно при любых других обстоятельствах, и, поскольку я был американцем, я сполна ощутил всю глубину искренней благодарности, которую французы испытывали к нам, — впрочем, отчасти едва ли заслуженной, учитывая, что наше правительство явно колебалось и тянуло время, пока не стало почти слишком поздно бросить всю мощь наших людей и материальных ресурсов на чашу весов.

Я уже упоминал мадемуазель Надию Буланже, которая исполняла партию органа на моем концерте из произведений Камиля Сен-Санса — Третью симфонию — 14 июля. Среди женщин я не встречал равных ей по уровню музыкальной эрудиции, да и среди мужчин найдется совсем немного тех, кто может с ней сравниться. Она является одной из лучших органисток Франции, превосходной пианисткой и лучшим мастером чтения оркестровых партитур с листа из всех, кого я когда-либо знал. Снова и снова я видел, как она брала рукописную оркестровую партитуру, садилась с ней за фортепиано и блестяще читала ее с листа, тут же перекладывая для фортепиано в процессе игры. Когда мы познакомились, она и ее дорогая мать переживали глубочайшее горе. Младшая сестра, Лили, умерла всего месяц назад в возрасте двадцати четырех лет. Прекрасная, изысканная и одаренная поистине чудесным талантом, она тремя годами ранее завоевала столь желанную Римскую премию — первой среди женщин. Тяжелая болезнь постепенно подорвала ее силы, и, поскольку она была кумиром матери и сестры, ее уход стал для них трагедией, которую едва ли можно было вынести. Надия, не оставляя профессиональных обязанностей — во время войны она была помощником органиста в церкви Мадлен, — с головой ушла в общественную работу, особенно в заботу о студентах Консерватории, находившихся на фронте. Она знала все их имена и номера их воинских частей и основала нечто вроде музыкальной газеты, машинописные копии которой ежемесячно рассылались студентам. В ней публиковались самые разные музыкальные новости и вопросы, так что эти парни посреди своих военных будней или во время выздоровления от ранений в госпиталях получали пищу для размышлений, более тесно связанную с их собственной профессией. Интересно отметить, что в ответ на вопрос: «Должны ли немецкие композиторы, такие как Брамс и Вагнер, исполняться на наших концертах во время войны?» — из пятидесяти восьми человек сорок семь недвусмысленно ответили «да» в отношении Вагнера и Брамса, трое ответили «да» для Бетховена и классиков, двое не определились, а шестеро сказали «нет». Эти ответы во многих случаях сопровождались весьма интересными эссе об искусстве и его национальной принадлежности, и в целом высказанные суждения отражали высокий интеллектуальный уровень этих молодых французских артистов на фронте.

Я неоднократно становился свидетелем того, сколь отчетливо французы отделяют свои художественные убеждения от политических. Однажды вечером мои друзья из Французской военной комиссии в Шомоне приехали в Париж, и один из них, капитан Генье, пригласил меня на ужин в свою квартиру. Его жена и супруга одного из его коллег приехали в Париж из провинции специально по этому случаю. Мы сели за стол в составе веселой компании из шести человек и насладились превосходным ужином, приготовить и подать который способны только во Франции. Поскольку все присутствующие были музыкантами, после ужина мы, естественно, много музицировали. Дамы пели очаровательно, и мне пришлось исполнять отрывки из их любимого Вагнера — «Тристана», «Нюрнбергских мейстерзингеров», «Парсифаля» и «Тетралогии». Моя хозяйка пела романсы Форе, Шоссона и Дебюсси, и как раз в этот момент сирены завыли свое неприятное предупреждение о том, что «гота» пользуются лунной ночью для очередного налета на Париж. В ту же минуту подъехал таксист, который должен был отвезти меня обратно в отель, и сообщил о своем прибытии. Не хочет ли он подняться наверх? О нет, он просто посидит в машине и подождет, пока я буду готов. «Тогда давайте еще помузицируем», — сказала хозяйка и просто задернула шторы на окнах. И пока «гота» разбрасывали свои бомбы над Парижем, она повернулась ко мне со словами: «А теперь позвольте мне спеть для вас эту прекрасную песню Шуберта». Вот так моя французская хозяйка пела немецкие песни, и лишь около часу ночи мы с лейтенантом Вейлем отправились домой.

Огромная разница в подходах между французами и некоторыми моими соотечественниками к тому, какую позицию следует занимать во время войны по отношению к искусству враждебной нации, была весьма поразительной. Я сам решил, что Нью-йоркский симфонический оркестр не должен исполнять произведения живущих немецких композиторов и что на наших концертах во время войны не следует петь на немецком языке. Мне казалось, что для этого есть веские и законные основания. Но Бетховена, Моцарта и Вагнера я считал классиками, принадлежащими нам в той же мере, что и Германии, и их божественное послание не имело ничего общего с политическими и военными лидерами Германии, ввергнувшими мир в эту ужасную кровавую баню. Тем не менее в Нью-Йорке существовала небольшая, но шумная группа во главе с несколькими женщинами, которые стремились продемонстрировать свой «патриотизм» истерическими выходками и газетными протестами против исполнения любой музыки, написанной немцами, сколько бы лет назад она ни создавалась. Некоторые из этих женщин в силу причудливого психоза военного времени действительно думали, что служат своей стране подобными протестами. Зимой 1918 года оркестр Парижской консерватории совершил турне по Америке под управлением своего дирижера Андре Мессаже. Когда я навестил его на следующий день после прибытия, он показал мне только что полученное письмо от одной из таких женщин, протестовавшей против исполнения им симфонии Бетховена во время его пребывания в Америке. Он был бел как полотно от гнева, и на мой вопрос, как он намерен ответить, он сказал: «Я отвечу так, как подобает французскому художнику». Я сказал: «Лучшим ответом было бы включить Третью симфонию Бетховена („Героическую“) в вашу первую программу». «Так я и сделаю», — ответил он; и он сделал это.

Возражения против Вагнера основывались на весьма забавных предпосылках. Поскольку некоторые из его героев имели обыкновение появляться на сцене в белокурых париках и с такими же бородами, эти дамочки-сыщицы усматривали какую-то зловещую и скрытую связь между Зигфридом из «Тетралогии нибелунгов» и ницшеанским «белокурым зверем», который, согласно его пророчеству, в конце концов должен был подчинить себе весь мир. Их изучение Вагнера было слишком поверхностным, чтобы позволить им осознать: вся философия жизни, выраженная Вагнером в «Тетралогии нибелунгов», находилась в прямом противоречии со стремлением современного милитаристского немецкого государства править миром и подчинять его силой. Вагнер изображает доисторический мир, в котором правят боги жадности, похоти и власти, но они уже несут в себе семена собственного разрушения из-за материалистической природы своих желаний. По мере того как их власть угасает и старые боги погибают, рождается новая религия — религия самопожертвования во имя любви, символом которой становится Брюнхильда, предавшая себя самосожжению на погребальном костре Зигфрида.

Но все это уже древняя история, и я лично с уверенностью верю, что дух нации, породивший Германию Баха, Бетховена, Гете, Канта и Вагнера, вскоре вновь вернется, чтобы озарить и облагородить мир.

За пять недель все необходимые приготовления для школы были завершены, и Генеральный штаб разослал предписания капельмейстерам со всех Американских экспедиционных сил, которые не смогли пройти необходимые квалификационные требования во время устроенного мной экзамена, прибывать в Шомонскую школу партиями по пятьдесят человек каждые восемь недель, начиная с 1 октября, и приступать к занятиям. Студенты по классам гобоя, фагота, валторны и флюгельгорна также отбирались из сотен претендентов. Поначалу мы испытывали большие трудности с поиском необходимых инструментов для них. Франция славится своими деревянными духовыми инструментами, но различные фабрики уже давно прекратили работу, так как все мастера были призваны в армию. Однако неизменно изобретательный лейтенант Вейль сумел раздобыть достаточное количество гобоев и фаготов для начала занятий, и я не могу не выразить восхищения готовностью помогать, которую проявил каждый офицер американской армии, с которым мне довелось общаться. От главнокомандующего до лейтенанта Келли, сидевшего в приемной генерала Дауза на Елисейских Полях, чьей главной обязанностью было отваживать неприятных или докучливых посетителей, желавших украсть драгоценное время генерала Дауза, — все заставляли меня чувствовать, будто улучшение армейских оркестров является важнейшим условием победы в войне. Мне было пора покидать Францию и «возвращаться на грешную землю», поскольку я парил исключительно в облаках, а моя голова находилась далеко над ними.

Во время моего последнего визита в Шомон я съездил на автомобиле в Домреми, на родину Жанны д’Арк, и обнаружил эту маленькую деревушку примерно в том же состоянии, в каком она, должно быть, находилась во времена ее рождения в небольшом доме рядом с церковью — оба этих здания бережно сохранены для сегодняшних паломников. Открытое пространство перед ее домом, окружающие его деревья и памятник в центре показались мне естественной сценой, на которой вполне можно было бы разыграть праздничное представление в честь мира. Когда я сидел там и в тишине зазвонил колокол маленькой церквушки, в которой Жанна шептала свои молитвы, я начал мечтать о возможном праздновании мира, в котором приняли бы участие рота американских солдат, рота французских солдат, американский и французский военные оркестры, солисты Оперы-Комик и детский хор; кульминацией должна была стать радостная встреча воинских подразделений у памятника и пробуждение Жанны от ее многовекового сна — она открывает дверь своего домика и стоит на пороге, с удивлением глядя на необычное зрелище: американские солдаты в хаки пришли как братья ее любимых соотечественников.

По возвращении в Шомон я поделился этой идеей с несколькими офицерами штаба и Французской комиссии, которые встретили ее с энтузиазмом и пообещали всемерную поддержку, но, увы, из этого ничего не вышло. Когда я вернулся во Франции следующей весной, перемирие уже было заключено, а Версальская конференция влачила свои унылые и томительные дебаты к неудовлетворительному завершению. Казалось, не осталось ни иллюзий, ни энтузиазма для празднования каких-либо международных событий, связанных с войной.

Во время моего последнего визита в Шомон я дал небольшой ужин в честь полковника Коллинза, секретаря штаба, чье постоянное внимание было неоценимо и чей ум, казалось, был способен в любую секунду переключиться с рассмотрения сложнейшей военной проблемы на великие преимущества внедрения французского си-бемольного горна в нашу армию. Под великолепный магнум шампанского я поднялся и заставил его, полковника Бойда и лейтенанта Вейля торжественно поклясться, что до конца войны и столько, сколько потребуется после нее, капельмейстерская школа в Шомоне будет для них дороже зеницы ока, и эту кляпту они сдержали свято. Школа процветала с октября 1918 года по июнь 1919-го, когда она была закрыта в связи с возвращением нашей армии в Америку. Отношения между французскими преподавателями и нашими ребятами, жившими все вместе как одна дружная семья, стали настолько теплыми и доверительными, что результаты поистине можно назвать выдающимися. Солдаты осознавали, что получают музыкальное образование, не уступающее лучшим школам Франции или Америки, а французские профессора отдавали себя занятиям с трогательным энтузиазмом. Касадюс рассказывал мне, что многие его ученики трудились над своими музыкальными заданиями по двенадцать часов в день, и я убеждал его тем или иным образом продолжить эти приятные и важные международные музыкальные связи, основав летнюю школу где-нибудь во Франции, предпочтительно недалеко от Парижа, куда американцы и американки, уже достаточно продвинувшиеся в изучении музыки, могли бы приезжать на три месяца каждое лето для знакомства с французским искусством и французскими методами преподавания. До начала войны сотни американских студентов ежегодно уезжали в Германию, и казалось обидным, что из-за отсутствия у французов пропаганды того, что их страна может предложить нашим учащимся, часть этого потока нельзя перенаправить во Францию. Наши беседы в конечном счете привели к основанию Американской консерватории в Фонтенбло, подробности о которой изложены в другой главе.

Благодаря любезности генерала Першинга я получил разрешение отправиться домой на армейском транспорте «Америка». Судно отплывало из Бреста, и я очень хотел побывать там, чтобы еще раз повидаться со своей дочерью Элис Пеннингтон. Она и ее подруга мисс Летти МакКим прожили там год и основали клуб Христианской ассоциации для моряков (Y. M. C. A.) к величайшему удовольствию адмирала Вилсона и расквартированных там наших военно-морских сил. Энергия и жизнелюбие моей дочери, поддержанные столь же способной подругой, создали атмосферу, которая очень нравилась нашим матросам, и мне страшно хотелось посмотреть на результаты ее труда.

Мой поезд должен был отправиться из Парижа вечером, и мой верный друг и спутник последних пяти недель лейтенант Вейль приехал на вокзал, чтобы попрощаться со мной. В этом поезде не было привычных спальных вагонов — только то, что французы называют «кушетками»: по четыре полки в каждом купе, по две с каждой стороны. Имена пассажиров были аккуратно написаны на полоске бумаги и приклеены с внешней стороны каждой двери, и лейтенант Вейль сообщил мне, что нижнюю полку напротив моей занимает французский генерал. И действительно, вскоре появился красивый генерал довольно молодого вида и, вежливо коснувшись фуражки, вошел в наше купе и устроился на своей полке. Вейль по французскому обычаю поцеловал меня на прощание в обе щеки, и, поскольку у меня оставалось еще минут десять, я вышел на перрон и увидел идущего ко мне с довольно неуверенной походкой американского военно-морского коммандера. Он рассказал, что получил тридцать шесть часов отпуска и что они с двумя адъютантами решили потратить их на поездку в Париж. Поскольку дорога в оба конца занимала двадцать четыре часа, на сам город у них оставалось всего пол-суток, и он, судя по всему, воспользовался каждой минутой сполна. Он сообщил, что его адъютанты еще не объявились, а у них находятся все билеты и все его деньги; он также поведал мне, что один из них настолько богат, что мог бы купить весь поезд целиком. Наконец я отыскал его фамилию в списке пассажиров нашего купе: его койка располагалась прямо над полкой французского генерала, и, поскольку время было позднее, я посоветовал ему войти. В этот самый момент прибежали два бравых молодых лейтенанта ВМФ, и он встретил их с восторгом, так как у них были его железнодорожные билеты. Я помог ему забраться в наше купе, где он тут же уселся прямо рядом с генералом, который завернулся в плащ и забился в свой угол. Я сказал соотечественнику: «По-моему, вы заняли полку французского генерала. Ваша — та, что сверху». На что он заявил: «Да пошел этот французский генерал к черту!» Я перепугался до смерти, ожидая неминуемого международного инцидента, который мог бы иметь самые серьезные последствия. К счастью, генерал не понимал по-английски, и мне удалось уговорить моего нового флотского знакомого забраться на его собственную полку, но я дал себе торжественный оброк никогда больше не пытаться вмешиваться в дела, где замешаны армия и флот двух разных стран.

Я забрался на свою полку и проспал до следующего утра, когда обнаружил, что коммандер тоже проснулся и мучился неутолимой жаждой. Питьевой воды в поезде, разумеется, не было, но я быстренько отвел его в буфет на ближайшей станции, где мы остановились. Он схватил графин с водой и припал к нему с такой жадностью, что было слышно, как вода шипит, проходя у него по горлу. Он оказался превосходным парнем. Он командовал миноносцем и провел тоскливые и страшные недели на своем суденышке, выслеживая подводные лодки. Одномотонность и спартанские условия такой жизни трудно вообразить, поскольку эти корабли настолько малы, что качка на них не прекращается ни на минуту, и им приходится выходить в море в самую скверную погоду. Возможности готовить горячую еду почти не представляется, и тем, кто на борту, приходится питаться чем попало и как попало. Неделя за неделей ничего не происходит, но моему коммандеру посчастливилось в последнем походе потопить подлодку, за что он и получил свои тридцать шесть часов увольнительной. Неудивительно, что он и его сослуживцы искали разрядки в честь столь великого события!

На следующей станции мы с моим французским генералом раздобыли по чашке кофе. Сахар в то время был под запретом, и поскольку благодаря моим армейским друзьям мои карманы были полны этой драгоценности, я предложил ему немного взамен ужасного сахарина. Он с благодарностью принял угощение и рассказал, что едет в свой первый за два года отпуск к семье на небольшой курорт по эту сторону Бреста. И действительно, на следующей станции, когда он выходил из вагона, к нему бросились очаровательные мальчик и девочка, загорелые на солнце, и буквально засыпали его поцелуями. Это до боли напоминало сцену на станции Лонг-Айленда в августе, когда отцы семейств из Нью-Йорка едут в пятницу после полудня на электричке, чтобы провести субботу и воскресенье с семьями у моря.

Я обнаружил свою дочь Элис ожидающей меня на вокзале в Бресте, и по дороге в небольшую квартиру, которую они снимали вместе с мисс МакКим, она сообщила, что адмирал Вилсон хочет встретиться со мной до моего отплытия на транспорте тем же вечером. Она умоляла меня поддержать ее, если он станет критиковать джаз, к которому испытывал особую ненависть, поскольку она всегда доказывала ему, что матросы обожают эту музыку и что во время войны они безусловно имеют право на всё, чего пожелают.

После полудня оркестр адмиралтейства дал концерт на городской площади, и я, конечно же, присутствовал на нем, познакомившись с капельмейстером и его музыкантами. Они играли очень хорошо, причем несколько человек были бывшими участниками Бостонского симфонического оркестра. Они стали упрашивать меня продирижировать одним из номеров, и я взял палочку и истово исполнил вместе с ними увертюру к «Вильгельму Теллю». В конце я увидел на балконе своей квартиры адмирала Вилсона, который яростно аплодировал, и вскоре он прибежал через площадь с непокрытой головой, чтобы поприветствовать меня. Почти первое, что он произнес, было: «Доктор, разве вы не считаете джаз ужасной музыкой? Он убивает всякий вкус к подлинному искусству». «О да, я полностью с вами согласен», — ответил я. На это моя дочь Элис повернулась ко мне со словами: «Трус!», намекая, что раз адмирал является непререкаемым авторитетом в Бресте, я не захотел бросать вызов его гневу даже ради того, чтобы угодить собственной дочери. Но я и впрямь разделял его мнение; и мне хотелось бы, чтобы либо нашлась какая-то популярная замена бесконечному джазу, опустошающему не только нашу страну, но и всю Европу, либо появился гений, способный вдохнуть в эту весьма низменную форму искусства подлинные эмоции, которые, поднимаясь из глубины человеческого сердца, оживили бы то, что сейчас представляет собой лишь нервозное возбуждение.

В тот вечер я поднялся на борт транспорта «Америка» и отправился домой. Плавание показалось мне чрезвычайно интересным. Этот корабль был бывшим гамбургским пассажирским лайнером «Америка», реквизированным нашим флотом после интернирования; буква «k» была аккуратно удалена и заменена американской «c». Различные немецкие надписи были затерты, но столовое и постельное белье, а также ножи и вилки по-прежнему несли на себе таинственные инициалы H. A. P. A. G. — Гамбург-Америка Пакетфарт Акциен Гезельшафт.

Я с гордостью занимал каюту и ванную комнату так называемого «рузвельтовского» люкса, в котором экс-президент жил во время своей поездки вокруг света, и на кранах над ванной все еще красовались надписи «Kalt», «Warm» и «Gemischt». Различная роскошная обстановка судна несла на себе следы износа от армейских перевозок. Мрамор потрескался, а электрические звонки не работали.

Каюты первого класса были заняты несколькими сотнями офицеров — пестрая публика, среди которой были возвращавшиеся из отпуска, те, кто направлялся инструкторами в офицерские лагеря, или те, кого комиссовали со службы по состоянию здоровья, из-за пьянства или профнепригодности. Целыми днями меня преследовал, даже в моей каюте, человек из западного города, который записался добровольцем в зубные врачи. Он явно был не в своем уме и по возвращении домой подлежал демобилизации по болезни. Ему в голову пришла бредовая идея, будто я могу повлиять на сильных мира сего, чтобы его восстановили в должности, и в конце концов безумный блеск в его глазах показался мне настолько зловещим, что я сообщил о нем командующему полком, и его незамедлительно поместили под медицинское наблюдение. Два дня спустя соседи по больничной палате, которых он уже успел довести до исступления тем, что ночами внезапно хватале за ноги, обнаружили его в ванной комнате с перерезанным бритвой горлом; и должен признаться, я испытал облегчение, услышав, что его перевели в отдельную каюту под охраной солдата у двери.

Разумеется, мы подчинялись армейским правилам, и во многих отношениях жизнь на борту была гораздо строже, чем на пассажирских лайнерах. Мы были обязаны носить спасательные жилеты почти все время плавания, а после захода солнца запрещалось зажигать свет. Нам не сообщали, в каком именно американском порту мы должны сойти на берег, и я был немало удивлен, обнаружив однажды утром наш корабль стоящим на якоре в Бостонской бухте рядом со старым фрегатом 1812 года «Конститьюшн», чьи бортовые орудия выглядели удивительно живописно и жалко по сравнению с современными монстрами, которых я видел во Франции.

В течение последующей зимы мы с женой часто принимали у себя морских офицеров и матросов, привозивших приветы от нашей дочери Элис из Бреста. Я помню одного румяного паренька, который произвел на мою жену столь приятное впечатление, что она пригласила его прийти на следующий день, в воскресенье, к обеду. Тем утром зазвонил телефон. Это был наш старый друг адмирал Уильям Роджерс, который поинтересовался, может ли он заглянуть к нам на ланч. Жена ответила, что мы будем очень рады, но моя младшая дочь Анита, отлично разбиравшаяся в флотском этикете, крикнула: «О нет, адмирал не может обедать с нами сегодня! Адмирал не имеет права сидеть за одним столом с матросом!» Жена передала эти слова адмиралу, который запротестовал, заявив, что это не имеет никакого значения и что во время войны возможно всё; он непременно хочет прийти и с удовольствием познакомится с «матросиком», который привез приветы от горячо любимой им Элис. Матрос прибыл первым, и когда мы сообщили ему, что нашим вторым гостем будет адмирал, он побледнел как полотенце; однако, когда появился Роджерс, он повел себя с парнем так тепло и просто, что ланч прошел вполне гладго, если не считать того, что парень вытягивался в струнку по стойке смирно всякий раз, когда адмирал обращается к нему. Во время ланча адмирал Роджерс спросил его: «Вы ведь только что виделись с миссис Пеннингтон в Бресте?» — «Так точно, сэр». — «И чем она занималась при вашей встрече?» — «Продавала почтовые марки, сэр», — последовал ответ. И я не сомневаюсь, что так оно и было, поскольку Элис в качестве сотрудницы флотской организации не только вывозила матросов на пикники с купанием, устраивала эстрадные представления и концерты, но в промежутках продавала им шоколад, сигареты, марки, почтовые открытки, мятные леденцы и имбирный эль.