«Моя музыкальная жизнь»

Я пошел на эту жертву с тяжелым сердцем, но в то время это было единственное решение. Оркестр, занимающийся исключительно концертами, невозможно содержать без эндаумента, а им я тогда не располагал, в то время как продолжительность моего оперного сезона по произведениям Рихарда Вагнера позволяла не только обеспечить музыкантам хороший ангажемент, но и выбрать лучших исполнителей в Нью-Йорке.

С того момента и вплоть до 1903 года бо́льшая часть наших выступлений с симфонической музыкой проходила лишь во время весенних концертных турне и в нерегулярные периоды в Нью-Йорке.

В 1900 году Морис Грау предложил мне дирижировать операми Рихарда Вагнера в Метрополитен-опере, а весной 1902 года, по окончании моего второго сезона с ним, я получил приглашение от Нью-йоркского филармонического общества стать его дирижером. Это приглашение стало для меня большим сюрпризом, поскольку со времен моего отца Филармонический оркестр был нашим соперником. Во многих отношениях это предложение казалось лестным, так как это была старейшина среди подобных организаций в Америке с почтенной историей. Под руководством Теодора Томаса, а позднее Антона Зейдля залы собирали полные аудитории, а дела шли успешно. Общество всегда представляло собой кооперативную ассоциацию, состоявшую из музыкантов оркестра, которые полностью контролировали его дела, не получая жалованья, но в конце каждого сезона поровну деливших между собой прибыль. Я принял пост дирижера, но очень скоро понял, что это согласие было ошибкой. Общество переживало тяжелые времена, и при его последнем дирижере посещаемость упала более чем вдвое. От прежнего состава оркестра остался лишь костяк, и к своему изумлению я обнаружил, что из ста музыкантов, выступавших на концертах, менее пятидесяти состояли в самой организации, тогда как остальные привлекались со стороны и часто менялись от концерта к концерту. Некоторые из участников были пожилыми людьми, которым вообще не следовало больше играть в оркестре; но они были преданы концертам общества, а поскольку оркестр управлялся их голосами, они, вполне естественно, не собирались голосовать за собственное исключение. Многие из них были прекрасными музыкантами и честными людьми, но возраст, увы, не уважает технику, и пальцы левой руки вместе с мускулами руки, держащей смычок, с годами постепенно слабеют. Большинство музыкантов, игравших на духовых инструментах, были сторонними исполнителями, и потому надлежащим образом контролировать их посещение репетиций и концертов не представлялось возможным, в то время как почти все первые скрипки, напротив, являлись старыми членами общества, причем несколько человек из них уже не годились для роли первых скрипок.

Дело заключалось в том, что бостонский майор Хиггинсон со своим постоянным оркестром, состоявшим из молодых людей (многие из которых были лучшими в своем роде), с ежедневными репетициями и по меньшей мере семьюдесятью пятью симфоническими концертами за сезон задал новый стандарт оркестровой техники, с которым старый Филармонический оркестр в условиях архаичного уклада не мог надеяться тягаться.

Единственным выходом мне виделся сбор фонда, достаточного для создания таких же условий и результатов, каких Хиггинсон добился в Бостонском оркестре, и, главное, передача управления Филармоническим оркестром в руки комитета, состоящего не из музыкантов оркестра, а из любителей музыки и гарантов фонда.

Я обсудил эту идею с несколькими друзьями, а также с давними абонементодержателями и друзьями Филармонического общества на собрании, состоявшемся 5 января 1903 года, и было решено сформировать фонд в размере пятидесяти тысяч долларов в год сроком на четыре года. Средствами должен был управлять совет из пятнадцати и более попечителей в пользу Филармонического общества как постоянный оркестровый фонд, однако сам фонд не должен был подчиняться Филармоническому обществу. Этот фонд должен был стать началом эндаумента для постоянного оркестра, ядром которого и являлось Филармоническое общество. Условия трастовой декларации, в соответствии с которой учреждался фонд, поручалось определить комитету из трех человек в составе господина Сэмюэла Унтермайера, господина Джона Нотмана и господина Э. Фрэнсиса Хайда.

Музыканты Филармонического оркестра отнеслись к нашему плану без враждебности. Сама мысль о гарантированном годовом жалованье вместо дележа проблемных ежегодных прибылей их, естественно, привлекала; но когда наш комитет объяснил им, что согласно условиям такого эндаумента некоторым исполнителям придется покинуть свои места, поскольку, по мнению комитета, они уже исчерпали свою полезность, те взбунтовались. Они также не испытывали желания отказываться от абсолютного контроля над своими концертами.

Среди наиболее уважаемых участников Филармонического оркестра выделялись два пожилых скрипача. Один из них, Ричард Арнольд, вице-президент общества, был концертмейстером у моего отца двадцать пять лет назад и по-прежнему занимал эту должность в Филармоническом оркестре. Другой, Август Рёббелин, игравший первой скрипкой в оркестре почти сорок лет, также исполнял обязанности распорядителя общества и самоотверженно отдавал все свои силы его делам. Однако как скрипач он уже исчерпал свой творческий ресурс. Наш комитет — пожалуй, излишне прямолинейно — уведомил комитет Филармонического общества, что при реорганизации подбор оркестрантов должен оставаться в руках дирижтора, господину Арнольду придется довольствоваться вторым местом за первым пультом, чтобы уступить должность концертмейстера более молодому артисту, а нескольким первым скрипкам, включая господина Рёббелина, придется и вовсе выйти на пенсию.

Я особенно подчеркивал, что мое назначение дирижером на следующий год никоим образом не является обязательной частью плана реорганизации, поскольку мне казалось: единственный путь создать по-настоящему постоянный оркестр для Нью-Йорка — это объединить противоборствующие фракции и позволить сделать выбор дирижера уже после того, как организация будет должным образом поставлена на прочную и всеобъемлющую основу.

После долгих переговоров Филармоническое общество в письме от 28 февраля 1903 года окончательно отклонило предложение комитета по реорганизации, поскольку, по выражению их секретаря, поправки, потребованные нашим комитетом, «настолько изменят характер общества, что серьезно подорвут контроль его членов над его делами, который всегда был его главным принципом, и тем самым нанесут ущерб будущему процветанию общества».

Не желая продолжать сотрудничество с оркестром еще один год в условиях существующего положения дел, я написал господину Арнольду с просьбой не выдвигать мою кандидатуру на следующий год. Все это время я находился в крайне деликатном положении, так как искренне привязался к некоторым из тех самых людей, которых по художественным соображениям было необходимо отправить на покой. Человеческая природа не позволяла им взглянуть на себя со стороны или услышать себя так, как слышали их другие, и на репетициях и концертах они неизменно выкладывались по полной. Тем не менее перемены, которые я предлагал, были необходимы, если общество рассчитывало продолжать свое существование как оркестровый коллектив.

В течение нескольких лет они оттягивали неизбежное, приглашая на каждый сезон целый ряд европейских приглашенных дирижеров. Это служило временной мерой, поскольку отвлекало внимание публики от изъянов оркестра на яркие и интересные индивидуальности и музыкальные особенности самих дирижеров. Но затем план реорганизации, в точности повторявший предложенные мной изначально принципы и полностью лишавший оркестрантов власти управлять концертами или отбирать музыкантов в оркестр, был ими принят, и сегодня оркестр Филармонического общества организован и успешно работает ровно на тех же основаниях, что и Нью-йоркский симфонический оркестр и Бостонский оркестр.

Для меня отклонение нашего плана реорганизации было в тот момент, разумеется, большим разочарованием, но длилось оно недолго, так как мои усилия привлекли ко мне новых друзей и открыли новое направление, которое в конечном счете стало поворотным моментом в моей жизни.

19 марта 1903 года я получил письмо следующего содержания:

По поручению членов Комитета фонда постоянного оркестра выражаю вам признательность за дух бескорыстия и верности высшим художественным интересам, которые характеризовали вашу позицию в ходе переговоров между нашим Комитетом и Филармоническим обществом. Мы сожалеем, что объединение наших интересов оказалось невозможным, но мы оставляем задуманный план с величайшим уважением и восхищением вашей широтой взглядов на это начинание, вашим музыкантским мастерством и вашей преданностью делу музыки, ради которого мы все трудимся.

Гарри Харкнесс Флаглер

Секретарь Комитета фонда постоянного оркестра

Много лет назад я познакомился с господином Флаглером через его друга Макса Альвари, когда тот состоял в оперной труппе Дамроша, но знакомство было совершенно случайным, и с тех пор я не видел его до собраний Комитета фонда Филармонического оркестра, членом которого он стал. Меня необычайно привлекли он сам и его мягкие, тихие, почти застенчивые манеры. Он был преданным любителем музыки всю свою жизнь и нашел в своей жене Энн увлеченную сподвижницу в любви к этому искусству. По мере того как план реорганизации Филармонического оркестра постепенно разворачивался, он все больше интересовался им как верным решением проблемы создания в Нью-Йорке симфонического оркестра, который не уступал бы Бостонскому симфоническому или Чикагскому оркестру, и был готов помогать этому начинанию изо всех своих финансовых сил. Вскоре после провала этого проекта многие из задействованных сил сплотились заново, и значительная часть потенциальных гарантов обратилась ко мне с предложением реорганизовать Нью-йоркский симфонический оркестр и, субсидировав всех первых музыкантов и тем самым связав их обязательствами с оркестром, начать все сначала в правильном направлении. За трехлетний период межцарствия оркестр неплохо держался на плаву за счет доходов от наших продолжительных весенних турне и летних ангажементов, но я с радостью приветствовал эту возможность возобновить зимние концерты в Нью-Йорке. Реорганизация Симфонического общества Нью-Йорка была быстро осуществлена путем переизбрания большинства старых директоров и многих новых. Мой старый и преданный друг Дэниел Фроман, в театре которого я в прошлые годы читал немало лекций о Рихарде Вагнере, согласился занять пост президента про темпора и оказал огромную помощь в поиске сторонней работы для артистов оркестра. На этом посту его сменил господин Сэмюэл Сэнфорд — человек истинного музыкального таланта, основавший музыкальный факультет в Йельском университете и щедро жертвовавший средства на многие музыкальные предприятия. Он немедленно стал одним из крупнейших вкладчиков в наш оркестровый фонд.

Соответственно, мы возобновили наши нью-йоркские концерты при наилучших возможных обстоятельствах, с энтузиазмом настроенным правлением и длинным списком подписчиков. Тем не менее я остался недоволен исполнителями на деревянных духовых инструментах, доступными в то время в Нью-Йорке. Музыкальный союз, контролировавший всех оркестровых музыкантов, делал почти невозможным приток хороших кадров из Европы, настаивая на том, чтобы музыкант прожил в этой стране не менее шести месяцев, прежде чем сможет вступить в профсоюз, и пока он не станет членом союза, ни один другой член профсоюза не имел права играть с ним. Поскольку все оркестровые ангажементы в опере, концертах или театре находились в руках профсоюзных музыкантов, это означало, что новичок обречен голодать в течение полугода, прежде чем сможет заработать хотя бы доллар на свое содержание. Этот закон члены профсоюза проводили в жизнь вовсе не из патриотических побуждений (большинство из них родились в Европе), а потому, что опасались возможной конкуренции за позиции, которые они монополизировали. Лучшие музыканты, играющие на деревянных духовых, в то время — и, как правило, это справедливо и по сей день — были французами или бельгийцами. Парижская консерватория годами выпускала выдающихся мастеров игры на этих инструментах. В Бостонском оркестре, не входящем в профсоюз, было несколько таких участников, и их изысканный тон и прекрасная фразировка всегда приводили меня в особое бешенство, поскольку из-за профсоюзных ограничений я не мог позволить себе музыкантов равного достоинства.

Поэтому я решил бросить вызов профсоюзу, съездив во Францию лично, чтобы нанять пятерых лучших артистов на флейту, гобой, кларнет, фагот и трубу, продемонстрировать их превосходство над всем, что мы могли получить тогда в Нью-Йорке, и под давлением общественного мнения — а главное, необходимости художественной конкуренции с Бостонским симфоническим — заставить профсоюз принять этих людей в свои ряды. Когда французы прибыли, ярость членов нью-йоркского профсоюза не знала границ. У меня был летний ангажемент с оркестром на одной из концертных площадок на крыше, но профсоюз отказался разрешить им играть с нами иначе как в качестве «солистов», и я решил вынести этот вопрос на рассмотрение ежегодного съезда Национальной федерации музыкантов, проходившего в Детройте летом 1905 года.

Национальные делегаты показались мне куда более склонными к здравому смыслу, чем мои нью-йоркские коллеги. Среди них было больше истинных американцев, и многие слушали мои доводы с интересом и сочувствием. Президент федерации Джозеф Н. Вебер — человек незаурядного интеллектуального склада; и хотя за эти долгие годы у нас случались бурные ссоры и разногласия, и порой я открыто называл его фанатиком, а он платил мне той же монетой, я должен признать: он не только обладал способностью выстроить замечательную организацию огромной силы, но и нередко проявлял исключительную справедливость в спорах, возникавших между правлением Нью-йоркского музыкального союза и мной.

Национальная федерация приняла решение в мою пользу и разрешила включить этих пятерых французов в мой оркестр и записать их членами Нью-йоркского профсоюза, но поскольку я «согрешил против законов федерации, перевезя их из чужой страны», на меня наложили штраф в одну тысячу долларов. Однако в частном порядке мне намекнули, что если я приеду на следующий съезд федерации, который должен был состояться в Бостоне следующим летом, мне, по всей вероятности, простят бо́льшую часть этого штрафа. Излишне говорить, что никакой части той тысячи долларов я больше не увидел.

Я вернулся в Нью-Йорк ликующим, и мои французские музыканты проявили себя настолько превосходными артистами, что в сочетании с другими нашими прекрасными участниками, многие из которых работали со мной годами, оркестр быстро вошел в число лучших в стране.

Концертмейстером моих первых скрипок был господин Давид Маннес. Я открыл его несколько лет назад в одном из нью-йоркских театров, где он играл в небольшом оркестре и где я услышал, как он очаровательно исполнил соло между первым и вторым актами. Прекрасное качество его звука и тонкая чуткость к мелосу исполняемого произведения привлекли меня, и я ангажировал его на последнее место в группе первых скрипок. Оттуда он быстро продвинулся до должности концертмейстера за первым пультом. Он женился на моей сестре Кларе, прекрасной пианистке. Их концерты сонат стали образцом интимного единства в игре камерной музыки, а несколько лет назад они основали Музыкальную школу Давида Маннеса. Это отнимало у него столько времени и сил, что он был вынужден оставить пост в Нью-йоркском симфоническом оркестре, который занимал столь достойно на протяжении многих лет.

Каждый год сторонники Нью-йоркского симфонического общества увеличивали гарантийный фонд для содержания оркестра, и все больше музыкантов принималось на регулярное недельное жалованье. Наконец моя мечта осуществилась, и в Нью-Йорке появился оркестр, организованный по тем же принципам, что и Бостонский с Чикагским, посвященный исключительно симфонической музыке и собирающийся на репетиции ежедневно.

В то время фонд превысил пятьдесят тысяч долларов в год, причем в основном эти средства вносили директора нашей организации. Некоторые из них поддерживали оркестр еще со времен моего отца, среди них Айзек Н. Селигман, чья семья на протяжении долгих лет проявляла интерес к музыке в Нью-Йорке. Другие пришли в организацию, когда я стал ее дирижером, и с тех пор оставались верными сторонниками и близкими друзьями. В их числе были: Ричард Веллинг, директор с 1886 года, известный юрист и реформатор в области муниципальной политики, который, несмотря на то, что ему было уже далеко за пятьдесят, будучи членом резерва ВМС, сразу же записался добровольцем в энсины, когда мы вступили в Великую войну; мисс Мэри Р. Каллендер и мисс Кэролайн де Форест, бывшие директором с 1885 года. Мисс Каллендер дополнительно засвидетельствовала свою привязанность к оркестру, оставив после своей смерти в 1919 году пятьдесят тысяч долларов в фонд пенсий и помощи больным. Полный список подписчиков фонда на тот момент выглядел следующим образом:

Mrs. H. A. AlexanderMme. Nordica Mr. C. B. AlexanderMr. Stephen S. Palmer Miss Kora F. BarnesMrs. Trenor L. Park Mrs. William H. BlissMr. Amos Pinchot Miss Mary R. CallenderMrs. Joseph Pulitzer Mr. Robert J. CollierMr. Thomas F. Ryan Mrs. Paul D. CravathMr. Charles E. Sampson Mr. Paul D. CravathMr. Samuel S. Sanford Miss Caroline de ForestMr. R. E. Schirmer Mr. Charles H. DitsonMr. Henry Seligman Mrs. S. EdgarMrs. Henry Seligman Miss A. C. FlaglerMr. Isaac N. Seligman Mr. Harry Harkness FlaglerMr. Jefferson Seligman Mr. Edward S. FlaglerMrs. Jesse Seligman Mrs. Frances HellmanMr. Frank H. Simmons Mr. Otto H. KahnMiss Clara B. Spence Mr. A. W. KrechMrs. F. T. Van Beuren Mrs. Daniel LamontMr. Richard Welling Mr. Albert LewisohnMrs. J. A. Zimmerman Mr. Frank A. MunseyMr. Paul Warburg Mr. Emerson McMillin

Идеальные условия, в которых я теперь работал, дали мне возможность воплотить в жизнь несколько художественных замыслов, вынашиваемых уже давно. Первым из них стал цикл Бетховена, в рамках которого я исполнил не только все девять симфоний в хронологическом порядке, но и другие произведения композитора, часть которых еще не звучала в концертных программах Нью-Йорка. Соответственно, зимой 1909 года я подготовил шесть программ из сочинений Бетховена, а на последнем концерте исполнил его «Девятую симфонию» дважды подряд. Это был настоящий подвиг, однако идея принадлежала не мне. Летом 1887 года, проведенным у фон Бюлова за изучением бетховенских симфоний, он рассказывал мне, как устроил подобное двойное исполнение в Берлине, и результаты оказались поразительными: со второго прослушивания публика гораздо полнее восприняла многие тонкости этого «Гамлета» среди симфонических драм. Наше двойное исполнение вызвало немало откликов, по большей части весьма благоприятных. Между двумя выступлениями оркестр и хор подкреплялись горячим кофе с бутербродами, и поскольку исполнение произведения занимает около часа и десяти минут, повторение вместе с получасовым отдыхом между ними привели к финальному бурному взрыву хоровой «Оды к радости» ровно к одиннадцати часам. Несмотря на поздний час, публика устроила грандиозную демонстрацию одобрения, аплодируя и скандируя в течение многих минут; но хотя мы с исполнителями принимали часть этого на свой счет, мне всегда казалось, что значительную долю восторга зрители адресовали самим себе за то, что столь благородно вынесли выпавшее на их долю тяжелейшее испытание.

Это был первый Бетховенский фестиваль из всех, что когда-либо проводились в Нью-Йорке, а несколько лет спустя я организовал по аналогичным принципам Фестиваль Брамса. Я дирижировал его четырьмя симфониями; обаятельный Цимбалист исполнил «Концерт для скрипки», Вильгельм Баххаус — великий «Фортепианный концерт си-бемоль мажор», а мой брат совместно с хором Ораториального общества дирижировал прекрасным исполнением «Реквиема».

Подобные фестивали, посвященные творчеству исключительно одного композитора, служат великим уроком для серьезного любителя музыки, и мне кажется, что, поскольку Бетховен представляет собой альфу и, безусловно, омегу симфонической музыки, циклы Бетховена необходимо повторять каждые несколько лет. Я никогда не мог понять, почему точно так же нельзя организовывать весной шекспировские циклы, где все наши лучшие актеры могли бы объединяться ради идеальных актерских составов. Мы бы наверняка приучили американских детей к великим трагедиям Шекспира так же хорошо, как, например, детей Германии, для которых Шекспир куда более привычное имя, чем для ребят из нашей страны или Англии. Если музыка находит своих Флаглеров и Хиггинсов, готовых наделять ее средствами как насущную образовательную необходимость, почему не сыскаться подобным людям ради драмы, чтобы помочь поднять ее как фактор просвещения с той плачевной позиции, в которую ее загнала необходимость выживать в качестве коммерческого предприятия.

Все эти годы мои отношения с господином и госпожой Флаглер становились все более близкими. Таких людей я не встречал за всю свою жизнь. Их преданность оркестру и интерес к нему постоянно росли, а вклады господина Флаглера в фонд увеличивались по мере того, как росли потребности коллектива. Однако помощь свою он предлагал со стеснительностью, словно это не он помогал, а оркестр оказывал ему услугу. Он также взял на себя дело, которое я всегда ненавидел больше всего на свете, а именно сбор средств. Поскольку с годами расходы на оркестр росли, возникла необходимость собирать деньги из внешних источников помимо тех крупных сумм, которые уже вносили директора общества. С неизменным хорошим настроением, терпением и бесконечным тактом господин Флаглер, чьи собственные пожертвования в фонд составляли бóльшую долю его доходов, чем пожертвования многих других, писал письма или лично навещал состоятельных покровителей музыки, чтобы собрать для фонда хотя бы пару сотен долларов, и безумно гордился своим успехом финансиста и сборщика средств.

Наконец даже его бесконечное терпение истощилось под этим ежегодным прессингом, и проявилось это весьма необычным образом.

Весной 1914 года он тихо сообщил мне, что решил взять на себя всю финансовую ответственность за оркестр и лично вносить все необходимые средства для его надлежащего содержания. Эта сумма вдвое превышала то, что считалось необходимым десятью годами ранее, однако жалованье оркестрантов и прочие расходы, связанные с проведением концертов, чудовищно выросли, и господин Флаглер пожелал, чтобы при отсутствии какого-либо мотовства дела оркестра велись с таким размахом, при котором в основу политики закладывались в первую очередь художественные потребности.

Этот великолепный и уникальный поступок естественным образом вызвал огромный резонанс в музыкальных кругах Нью-Йорка, и господина Флаглера единодушно провозгласили главным музыкальным гражданином города.

У меня сохранилось характерное письмо от него от 31 августа 1914 года, в котором он пишет:

Поистине я не излишне скромен в отношении своего дара Симфоническому обществу. Дело вовсе не в этом; просто то, что делаю я, столь ничтожно по сравнению с тем, что создатели истинной музыки — творцы и интерпретаторы вроде вас, — делают для облагораживания мира своим искусством, что об этом и упоминать не стоит. Я горд и счастлив мыслью, что могу послужить средством, помогающим вам донести до мира ваши идеи об интерпретации творений мастеров и приобщить божественное искусство музыки ко многим людям, которые иначе были бы лишены его возвышающей и утешительной силы, и именно это мы делаем вместе. Вы будете свободны как никогда прежде в воплощении собственных идей, не будучи окованы думами о финансовых нуждах…

С тех пор общество идет своей размеренной дорогой и, освободившись от всех финансовых забот, внесло весомый вклад в дело музыки. Оркестр дает за зиму более ста симфонических концертов в Нью-Йорке и за его пределами. Сюда входят серия воскресных дневных концертов в «Эолиан-холле», дневные концерты по четвергам и вечерние по пятницам в «Карнеги-холле», а также серия молодежных концертов и отдельная серия концертов для детей. Проводятся также абонементные концерты в Бруклине, Филадельфии, Балтиморе, Вашингтоне и Рочестере, а каждую зиму организуется несколько турне по Канаде и Среднему Западу. Во время войны господин Флаглер неоднократно предоставлял оркестр для благотворительных концертов в пользу военных организаций, а несколько раз жертвовал валовые сборы от наших регулярных концертов таким организациям, как «Американские друзья музыкантов во Франции», деятельностью которых они с женой страстно увлеклись. Но, пожалуй, кульминацией в истории оркестра стало его грандиозное европейское турне весной 1920 года. Ему я посвящу отдельную главу, которая последует за рассказом о моих впечатлениях во Франции во время Великой войны.

XV

ВЕЛИКАЯ ВОЙНА

Когда Америка наконец вступила в Великую войну, я, как и большинство моих сограждан, жаждал сделать хоть что-то полезное, а потому разделял то беспокойство и недовольство, которые испытывало большинство мужчин зрелого возраста, считавших себя не «слишком гордыми», а слишком старыми для фронта.

Многочисленные любители музыки создали организацию «Американские друзья музыкантов во Франции», целью которой был сбор средств для помощи семьям музыкантов во Франции, бедствовавшим или оказавшимся в нищете из-за войны. Через моих французских коллег мы слышали о множестве подобных случаев: некоторые из известнейших музыкантов находились на фронте, в окопах и в госпиталях, выполняя свой долг наравне с представителями всех прочих профессий и призваний. Во Франции было создано несколько организаций для помощи в содержании их семей, но предстояло сделать еще очень многое, и с помощью нашего общества, встретившего немедленный отклик в Америке, мы собирали значительные суммы и рассчитывали продолжать эту работу до окончания войны.

Меня избрали президентом, и во время обсуждения с нашим комитетом наилучших путей и средств помощи старшему поколению французских музыкантов выяснилось, что многие из них слишком горды, чтобы принимать милостыню. Все, чего они действительно хотели — это возможность работать по специальности, поскольку постоянные воздушные налеты и бомбардировки Парижа почти полностью остановили частные уроки и концерты. В ходе обсуждения Анри Касадезюс, французский музыкант, гастролировавший в то время по Америке со своим Ансамблем старинных инструментов и предоставивший нам много ценных сведений о положении дел во Франции, предложил сформировать из остававшихся в Париже музыкантов оркестр. Этот коллектив мог бы ездить по стране, выступая в различных лагерях, где формировалась и проходила обучение наша огромная армия, и давать нашим солдатам хорошую популярную музыку в часы отдыха и досуга.

Поступало предложение пригласить французского дирижера руководить этим оркестром, но Касадезюс поинтересовался, не смогу ли я поехать туда и возглавить его лично. Он полагал, что французское правительство отнесется к этой идее крайне благосклонно и через Министерство изящных искусств окажет нам всю возможную помощь в формировании оркестра и его транспортировке по стране. Излишне говорить, что при этой мысли мое сердце забилось от радости. Одно тянуло за собой другое, и господин Гарри Харкнесс Флаглер незамедлительно и со свойственной ему щедростью выписал чек, достаточный для покрытия всех расходов и выплаты жалованья французскому оркестру из пятидесяти человек сроком на шесть недель.

План был изложен Национальному военному рабочему совету Христианского союза молодых людей (ИМКА), принявшему его с энтузиазмом, а также Французской верховной комиссии в Вашингтоне, которую возглавлял тогда господин Тардье. Он направил в Нью-Йорк одного из своих сотрудников, маркиза де Полиньяка, для обсуждения и улаживания деталей и немедленно отправил в Париж телеграмму с запросом на получение для меня необходимого разрешения на въезд во Франции и реализацию плана. Исполняющим обязанности директора Министерства изящных искусств в то время был выдающийся пианист господин Альфред Корто, и в течение недели он сообщил нам по телеграфу, что может предоставить в мое распоряжение оркестр Падлу численностью в пятьдесят человек, готовый по моему прибытии разъезжать по нашим центрам отдыха, лагерям и госпиталям.

Поскольку ни один гражданский лиц, не состоявший на государственной службе, не мог отправиться во Францию иначе как под эгидой одной из благотворительных организаций, я плыл в качестве военного работника ИМКА, чей развлекательный отдел возглавлял господин Томас Маклейн — искренний, патриотически настроенный нью-йоркский гражданин, беззаветно отдаравший все свое время этой тяжелой работе. Однако за несколько недель до отплытия военная ситуация обострилась настолько, что возможность реализации нашего замысла казалась весьма сомнительной, но господин Маклейн и его руководитель господин Уильям Слоун твердо настаивали на том, чтобы я все равно ехал, осмотрелся на месте и принес пользу тем или иным образом.

Правила ИМКА требовали, чтобы каждый сотрудник представил рекомендательные письма от трех известных американских граждан, и поскольку я имел честь быть много лет знакомым с Теодором Рузвельтом, я назвал его имя в числе тех, кто, возможно, согласится поручиться за мой американский патриотизм. Написанное им письмо настолько характерно, что я достаточно тщеславен, чтобы перепечатать его здесь.

Сагамор-Хилл, 4 мая 1918 года.

Дорогой господин Маклейн:

Господин Вальтер Дамрош — один из лучших американцев и граждан во всей этой стране. По характеру, способностям, преданности и пламенному американскому патриотизму он и его близкие не уступают никому на нашей земле. Я знаю его тридцать лет; я ручаюсь за него так, будто он мой родной брат.

Искренне ваш

(Подпись) Теодор Рузвельт

Гарантия безопасности от Министерства иностранных дел имела немаловажное значение, поскольку я родился в Германии, пусть там и прошли лишь первые девять лет моей жизни. Мой отец эмигрировал в Америку в 1871 году, а поскольку я получил здесь образование, прожил в Америке всю последующую жизнь и женился на американке, я никогда не ощущал себя никем иным, кроме как американцем — причем из числа самых страстных. Когда германские войска вторглись в Бельгию, когда они потопили «Лузитанию» и когда они, казалось, растоптали все законы международных отношений, я выражал свое возмущение — как лично, так и в газетных интервью — столь резко, что задолго до нашего вступления в войну несколько берлинских газет ожесточенно набросились на меня, удостоив звания отступника и предателя родины.

Между нашей страной и Францией существовала договоренность о том, что ни один американский гражданин немецкого происхождения не допускается во Францию без специального разрешения либо господина Клемансо, либо господина Пишона, занимавшего тогда пост министра иностранных дел. Французский верховный комиссар направил последнему телеграмму с настоятельной и самой теплой рекомендацией разрешить мне въезд во Францию — как в силу моей должности президента общества «Американские друзья музыкантов во Франции», так и в знак пожизненного восхищения французской музыкой, которое я демонстрировал на протяжении тридцати трех лет, исполняя в нашей стране почти каждое значительное симфоническое произведение, созданное французскими композиторами до и в течение этого периода.

Господин Пишон незамедлительно отправил по телеграфу необходимую визу, и, обладая всеми надлежащими верительными грамотами, 15 июня 1918 года я отплыл на французском пароходе «Ла Лотарингия».

Пассажирами судна были почти исключительно солдаты и военные работники. Двести пятьдесят бельгийских солдат с офицерами возвращались во Францию после трех лет, проведенных в России, откуда они после вспышки революции через невероятные лишения добрались до Владивостока, а оттуда отплыли в Калифорнию. На борту находились польские солдаты, направлявшиеся в ряды Иностранного легиона французской армии, а также множество сотрудников Красного Креста, ИМКА, К.о.К. и Армии спасения. Гражданских лиц набралось от силы с дюжину, среди них — мой друг Мелвилл Стоун, директор Associated Press, и господин Зульцер, занимавший тогда пост посла Швейцарии при нашем правительстве. Странно было находиться на трансатлантическом лайнере, где не было ни праздных богачей, ни туристов, ни коммивояжеров; а крупные орудия, установленные на носу и корме под присмотром расчетов, дежуривших день и ночь, служили мрачным предзнаменованием войны, бушующей по ту сторону океана.

В первый же день в море Стоун сообщил мне, что господин Зульцер хотел бы со мной познакомиться. Я выразил радость и с улыбкой произнес: «Обещаю не задавать ему никаких вопросов относительно швейцарского гражданства доктора Карла Мука». Стоун, должно быть, передал это Зульцеру, потому что сразу после нашего знакомства тот заявил: «Хочу сказать вам, что доктор Мук имел ровно столько же прав на швейцарское гражданство, сколько и вы. Дело обстояло так: после франко-прусской войны отец Мука — баварец, живший в Мюнхене, — опасался, что Бавария полностью опрессусится, и, не питая симпатий к этой стране, предпочел эмигрировать в Швейцарию. Там он приобрел гражданство, что в ту пору было весьма просто, поскольку Швейцария охотно принимала интеллигенцию из других стран. Его сын Карл покинул Швейцарию мальчиком ради учебы в Германии и больше не возвращался. Он поступил в немецкий университет, изучал музыку, стал дирижером и служил на этом поприще в различных немецких оперных театрах, пока не дослужился до поста дирижера и генерального музыкального директора в Королевской опере в Берлине. Он пробыл там долгие годы, а когда разразилась война, предложил свои услуги министерству войны Германии на канцелярской должности. Швейцарское правительство не признает его своим гражданином и отказывает ему в защите, которую такое гражданство могло бы предоставить».

Наше путешествие прошло спокойно. Мы не встретили ни одной подводной лодки и, что еще важнее, ни одна подлодка не заметила нас. Когда мы вошли в «опасную зону» в сотне с небольшим миль от французского побережья, меня торжественно назначили комитетом из одного человека, чтобы уведомить господина Зульцера: поскольку он является швейцарским посланником и в этом качестве представляет во время войны интересы Германии в Соединенных Штатах, мы намерены привязать его к грот-мачте и направить на него и висящий над его головой огромный флаг Швейцарии луч прожектора в течение тех двух-трех ночей, что останутся до бросания якоря в эстуарии Жиронды. Он с улыбкой заявил, что с готовностью выполнит роль нашего ангела-хранителя, так что мы воздержались от этой затеи и положились на удачу, которая, впрочем, никогда нас не подводила.

Мы бросили якорь в устье Жиронды, чтобы принять на борту обычных чиновников, включая агентов секретной службы, которые должны были осмотреть пассажиров, пока мы ожидали смены прилива перед тем, как подняться вверх по течению к Бордо.

Стоял прекрасный солнечный вечер, и когда я стоял у леера, наблюдая за отливом, мчавшимся в открытое море быстрее мельничного потока, раздался всплеск, и мы увидели плывущего лицом вниз бельгийского солдата, чьи руки и ноги были раскинуты и неподвижны. Течение с невероятной скоростью уносило его в море, и было очевидно, что он пытается покончить с собой, так как не делал никаких попыток бороться. Матросы были заняты своими делами, выгружая почтовые мешки и сундуки, и несколько минут никто ничего не предпринимал. Внезапно раздался еще один всплеск: с верхней палубы за бельгийцем прыгнул человек. Это был лейтенант Ширк, летчик из состава нашей морской пехоты, не успевший даже сбросить пальто или кожаные краги. Спасательный круг был брошен мгновенно до этого и плыл по течению в нескольких ярдах впереди бельгийского солдата, но оба двигались так стремительно, что лейтенанту Ширку потребовалось некоторое время, чтобы догнать его. При приближении офицера бельгиец попытался отбиться ногами, и прошло несколько мгновений, прежде чем его удалось усмирить и подтащить к спасательному кругу. Тем временем на воду спустили шлюпку, но течение в этих водах столь быстрое, что, когда лодка достигла мужчин, те казались вдали двумя маленькими черными точками. Возбуждение и восторг, охватившие команду, когда их подняли на борт, легко вообразить.

Лейтенант Ширк оказался состоятельным молодым бизнесменом из Индианаполиса, который с началом войны сразу же записался добровольцем, оставив жену, детей и крупные важные коммерческие интересы, чтобы беззаветно служить своей стране.

Если вы «расскажете эту историю морпехам», они откажутся признать ее чем-то из ряда вон выходящим и ответят, что у них просто заведено так справляться с любой нештатной ситуацией на суше или на море.

Самое печальное в этом героическом спасении заключается в том, что несколько дней спустя в Париже один из бельгийских офицеров сообщил мне: вскоре после высадки на берег тот солдат довел свой замысел о самоубийстве до конца и застрелился в приступе уныния. Он находился вдали от Бельгии четыре года, и все это время не имел никаких вестей о жене и детях; его маленькая ферма была захвачена немцами, и в нем не осталось ни надежды, ни желания жить.

Всем нам пришлось собраться в салоне парохода для предъявления паспортов, и когда дошла моя очередь, мне вежливо предложили пройти в каюту в сопровождении двух агентов секретной службы для дальнейших расспросов о моей миссии. Один из них молчал, но второй оказался очень разговорчивым и вежливым французом. Впрочем, даже виза министра иностранных дел и Французской верховной комиссии не казались достаточными для его успокоения. Тот факт, что я родился в Германии, очевидно, настраивал его против меня. В конце концов он спросил: «Вы собираетесь вывозить из Франции деньги?» «Напротив, — ответил я, — вот аккредитив, и каждый цент с него пойдет на нужды музыкантов французского оркестра». В подтверждение я показал ему телеграмму из Министерства изящных искусств с предложением задействовать оркестр Падлу, дирижером которого являлся господин Ренэ Батон. Лицо моего агента мгновенно расплылось в улыбке. «А! — воскликнул он. — Господин Батон! Да я же до войны играл на третьем валторне в его оркестре в Бордо! Все в порядке». С поклоном он вернул мне паспорт, и тут его молчаливый спутник неожиданно подмигнул мне с поистине непередаваемой теплотой. «Вы американец», — констатировал я. «Конечно!» — последовал ответ, и таким образом я наконец ступил на французскую землю под развернутыми знаменами.

На следующее утро я оказался в Париже в небольшой гостинице «Франс э Шуазёль», в которой останавливался во всех своих поездках сюда на протяжении предшествующих двадцати пяти лет. Меня встретил тот же вежливый, улыбчивый директор господин Мантель. Даже старая канарейка, висевшая во внутреннем дворе, была еще жива, но тучность или старость положили конец ее музыкальным выступлениям.

Потребовался бы человек куда более высокого красноречия, чем мое, чтобы дать адекватную картину Парижа той поры. Он показался мне прекраснее и благороднее, чем во все мои многочисленные визиты в мирные годы. Улицы почти опустели, не было ни туристов, ни праздных зевак, ни бездельников, и потому та сторона парижской жизни, которая обычно так ярко бросается в глаза и которая, увы, чаще всего единственная доступна взору рядового гостя, полностью отсутствовала. Виднелись лишь французы, занятые повседневными делами, да солдаты Франции и ее союзников. Елисейские Поля, Тюильри и, прежде всего, Люксембургский сад казались очаровательнее прежнего, но трагическая нота заключалась в том, что прелестные дети, некогда наполнявшие эти сады, исчезли. Постоянные воздушные налетки и частые обстрелы из «Большой Берты» прогнали их. Говорили, что полтора миллиона жителей покинули Париж и из-за близости немецких армий неминуема полная эвакуация гражданского населения. Более того, ходили слухи, что все банки переправили свои ценные бумаги в Орлеан, а посольства и различные благотворительные организации готовы покинуть Париж по первому требованию за считанные часы. Паники не наблюдалось и в помине, но над городом висела невыразимая печаль.

Во время долгих сумерек — лучшего времени для созерцания Парижа, когда небо и облака кажутся особенно близкими и ласковыми к его чудесным видам, — я имел обыкновение совершать долгие прогулки по берегам Сены. Даже кромешная ночная темнота, отсутствие всякого электрического освещения и вывесок, когда тут и там мелькали лишь полускрытые синие лампы, делали город еще более живописным и удивительным. Казалось, будто века цивилизации и современных изобретений стерты, и мы вернулись во времена Короля-Солнца, когда Париж освещался лишь тускло мерцающими масляными лампами.

Конечно, вскоре я познакомился с ночными воздушными налётами, и когда сирены, установленные на различных высотных зданиях города, издавали свое жуткое предупреждение о приближении немецких «готу», каждый житель должен был искать убежище в подвалах. Я добросовестно делал это в течение двух или трех ночей, но поскольку это означало вставать с постели примерно в 11:30 или 12 часов и возвращаться около 1:30 или 2 часов ночи, я постепенно понял, что моя собственная излюбленная трусость в большей степени проистекает из страха недоспать, так как днем я был совершенно разбит из-за нехватки сна. Тщательно взвесив все за и против, я решил пойти на небольшой риск остаться в постели и в результате хорошо выспаться; и, разрешив этот вопрос к своему полному удовлетворению, я бывало просыпался при звуках предупреждающих сирен, сладко потягивался и сразу же снова засыпал.

Собрания в убежище (abri) нашего отеля были, однако, весьма забавными. Гости собирались в винном погребе, защищенном стенами толщиной в несколько футов, где мы могли дополнительно подкрепить себя, отведав бутылочку-другую отличного кларета и бургундского, которые там хранились. Если среди нас оказывался офицер армии, мы просили его рассказать о своем опыте на фронте и слушали с благоговейным трепетом и живым интересом, пока горнисты пожарной охраны снаружи не подавали сигнал «отбой». Затем старый портье, которого мы называли «папаша Жоффр», спускался вниз и с милейшей улыбкой на своем дорогом старом лице уверял нас, что все в безопасности и мы можем снова потихоньку вернуться в свои постели.

Тем временем я начал выяснять условия для реализации нашего плана по проведению оркестровых концертов для наших солдат в тыловых лагерях и госпиталях и вскоре обнаружил, что недавние события на фронте сделают это чрезвычайно трудным, если вообще возможным. Париж находился в состоянии глубокой подавленности. Враг угрожал городу, наши тыловые лагеря пустовали, а наших солдат яростно муштровали, чтобы как можно скорее отправить их либо на передовую, либо в качестве резерва во второй эшелон. Каждая доступная доля пространства на железных дорогах должна была использоваться в военных целях, для переброски людей и материальных средств, и внедрение оркестра из пятидесяти человек с громоздким багажом, музыкальными инструментами и т. д. стало бы обузой, а не услугой.

Французское правительство через свои различные ведомства, с которыми я вступал в контакт, особенно Министерство изящных искусств и Французскую верховную комиссию, приняло меня с величайшей любезностью и доброжелательностью. Господин Корто в Министерстве изящных искусств предпринял шаги по созданию для меня оркестра, и я уже в полной мере ощущал те благотворные плоды дружелюбия ко всему американскому, которое после первого вступления наших войск в боевые порядки у Сезпре, в Белоу-Вуд и Шато-Тьерри переросло в энтузиазм, подобного которому невозможно и вообразить. Я видел, как перемена от глубокого уныния к величайшему оптимизму волной накатила на город, и особенно после героической стойкости наших людей при Шато-Тьерри не было ничего такого, чего мог бы пожелать американец и что француз не был бы готов отдать ему обеими руками.

На утро четвертого июля была запланирована франко-американская демонстрация, которая должна была завершиться парадом французских и американских войск от Триумфальной арки по Елисейским Полям до площади Согласия. Я, естественно, оказался среди толпы жаждущих зрелища зрителей, выстроившихся вдоль проспекта, чтобы поприветствовать наши войска, в составе которых была и рота наших морпехов, сражавшихся на фронте всего несколькими днями ранее. Это был буквально первый раз, когда я видел толпу людей в Париже, и он знаменательным образом ознаменовал собой перемену по сравнению с мрачной атмосферой, царившей над городом, когда я только прибыл.

Париж был украшен так, как только французы умеют это делать, и благородные перспективы города выглядели наилучшим образом под великолепным голубым небом, слегка тронутым белыми облаками. В ожидающей толпе не было молодых мужчин и даже мужчин среднего возраста, ибо все они уже четыре года находились на фронте, но были старики, мальчики и женщины всех возрастов, вплоть до очаровательной девочурки лет двенадцати, судя по всему, из бедных слоев общества, которая стояла рядом со мной на цыпочках от волнения. Она немного говорила по-английски и время от времени с самым милым и робким взглядом на меня демонстрировала свое знание нашего языка, а затем дополняла его более беглым французским, указывая мне на различные чудеса этого дня.

В вышине одни из самых искушенных французских летчиков летали туда и обратно, делая мертвые петли, пикируя и выполняя поразительные маневры при резком снижении, порой чуть ли не задевая деревья по обеим сторонам великолепного проспекта, — и все это на величайшую радость толпы, ожидавшей прибытия наших солдат. Когда по проспекту двинулась конная полиция Парижа, великолепный отряд мужчин, волнение стало невероятным, и когда в поле зрения ворвались наши парни в хаки, энтузиазм перешел все границы. Юные девушки, чьи руки были буквально завалены цветами, перебегали через свободные пространства, расчищенные полицией, и принимались раздавать их нашим солдатам, которые, глядя прямо перед собой, неуклюже хватали цветы, засовывали их в кители или держали в руке, не занятой винтовкой, при этом не нарушая равнения с жесточайшей дисциплиной, словно они не замечали прекраснейшей дани уважения, которую одна нация могла предложить другой. Вся эта сцена была настолько неописуемо трогательна, что каждый в толпе, включая меня, стоял там со слезами, катившимися по щекам.

По другую руку от меня стоял американский капельмейстер, который узнал меня, и пока мы ждали парада, он умолял меня сделать что-нибудь для музыкантов духовых оркестров американской армии во Франции. Он рассказал мне, что шесть месяцев муштровал свой небольшой ансамбль из двадцати восьми человек перед отправкой за океан, что они продолжали усердно работать во время своего пребывания во Франции и достигли хорошего уровня профессионализма. Но, согласно старой американской армейской традиции, их отправили на передовую у Сезпре в качестве санитаров-носильщиков, в результате чего столь многие были убиты, ранены или контужены, что его оркестр оказался полностью дезорганизован. Из-за этого его полк остался без музыки, а самого его откомандировали в Париже в качестве главного закупщика музыкальных инструментов. Он сказал: «Требуется по меньшей мере шесть месяцев, чтобы обучить хорошего музыканта оркестра, в то время как носильщика можно обучить за столько же часов. Мы служим реальной цели, пока солдаты находятся в лагере, отвлекая их мысли от рутины и монотонности армейской жизни. Наша музыка подбадривает их; молчаливый лагерь почти невыносим. Неужели вы не можете убедить генерала Першинга изменить этот обычай, точно так же, как это сделали британцы и другие нации?» Я ответил ему, что сочувствую его взглядам, что мне кажется неправильным использовать оркестрантов для каких-либо иных целей, кроме музыки, за исключением случаев крайней военной необходимости, но что я не имею никаких официальных связей с армией и потому не думаю, что смогу оказаться ему сильно полезен.

Когда парад закончился и толпа рассеялась, маленькая француженка справа от меня так прелестно сказала мне по-английски «До свидания», а затем очень робко вложила мне в руку на прощание крошечный американский флажок, который она сама нарисовала на кусочке ситца — звезды и полосы с одной стороны и французский триколор с другой. Излишне говорить, что я до сих пор храню этот очаровательный символ в качестве талисмана (porte-bonheur).

Я договорился дать два концерта в Париже: один 13 июля в театре Елисейских Полей — исключительно для наших солдат и медсестер Красного Креста, расквартированных в Париже и его окрестностях, а второй — на следующий день, в воскресенье, 14 июля (Национальный праздник Франции), причем вся выручка от него должна была быть передана Французскому Красному Кресту. Для последнего концерта французское правительство немедленно предоставило свой исторический Зал Консерватории (Salle du Conservatoire), — любезность, которая никогда прежде не оказывалась зарубежному дирижеру. Это должен был быть симфонический концерт, целиком посвященный в честь праздника произведениям великих французских композиторов, но на первой же репетиции показалось, что концерт придется отменить, поскольку собрать первоклассный оркестр из восьмидесяти человек казалось невозможным. Четыре года войны призвали на военную службу почти каждого гражданина Франции мужского пола, а недавняя эвакуация Парижа увлекла за собой многих музыкантов, которые до того оставались в городе. На мою первую репетицию явилось всего сорок три человека, и они были распределены самым ненормальным образом. Было пять первых скрипок, десять вторых, два альта, одна виолончель и три контрабаса. Не было гобоя или английского рожка; только две валторны, одна труба и т. д. Из сорок трех собравшихся музыкантов семеро были членами Республиканской гвардии (Garde Républicaine), знаменитого парижского военного оркестра, которому, однако, к моему великому несчастью, предстояло присутствовать на официальном праздновании Национального праздника в Трокадеро в воскресенье после полудня. Там должен был присутствовать президент республики с различными другими официальными лицами и хором из трех тысяч школьников.

Я был в отчаянии и в конце концов обратился к оркестру с очень эмоциональной, но безграмотной французской речью, суть которой сводилась к тому, что Америка с радостью направила во Франции миллион солдат и готовится отправить еще два миллиона, а все, о чем я прошу взамен, — это оркестр из восьмидесяти человек! Разве они не могут помочь мне пополнить их редеющие ряды достаточным количеством квалифицированных музыкантов, чтобы укомплектовать оркестр? Моя небольшая речь была встречена взволнованным энтузиазмом. Музыканты тут же начали собираться в возбужденные группы и клялись мне, что оркестр может быть и будет собран. Один уверял меня насчет прекрасного гобоя, другой — трубача, третий — первой скрипки и так далее. Господин Корто тоже принялся за дело. Он послал за капитаном Балле, дирижером Республиканской гвардии, и обрисовал ему в казавшейся мне столь красноречивой речи, достойной Палаты депутатов (Chambre des Députés), что после Сезпре и Шато-Тьерри Франция не могла и не станет отказывать американцу ни в чем, о чем бы он ни попросил. Капитан Балле с энтузиазмом согласился и пообещал направить семерых участников своего оркестра, которые были мне нужны для концерта, — на самых быстрых такси, какие он смог бы раздобыть, — из Трокадеро, где правительственное празднование должно было начаться в три часа, сразу же после того, как они сыграют вступительную увертюру, в Зал Консерватории (Salle du Conservatoire), где мой концерт был назначен на четыре. Он подумал, что президент республики недостаточно музыкален, чтобы заметить отсутствие этих семерых человек, и что он сумеет обойтись без них до конца своей программы.

В то же время известные французские солисты, которые обычно не играли в оркестрах, предложили свои услуги — капитан Полен, знаменитый виолончелист из Нанси, и господин Хьюитт (прадед которого был американцем, но чья семья жила во Франции на протяжении трех поколений), сольная скрипка «Инструментов старинных» (Instruments Anciens). И кого же я увидел на второй репетиции, как не дорогого старого Лонжи, тридцать лет бывшего знаменитым гобоистом Бостонского симфонического оркестра, который трогательнее всего сказал мне: «Я вижу, у вас нет второго гобоя. У меня нет инструмента во Франции, так как свой я оставил в Бостоне, но я одолжу его и буду играть для вас, если я вам нужен».

На второй репетиции собрался отличный оркестр из семидесяти семи человек, а на третьей оркестр был уже укомплектом, включая многих французских солдат в форме, четырех или пяти выдающихся виртуозов, игравших в оркестре лишь по этому случаю, и даже одного из моих собственных первых скрипачей из Нью-йоркского симфонического оркестра — Ребера Джонсона, который, будучи забракован для армии по физическому состоянию, немедленно добровольцем вступил в Американский Красный Крест и явился на репетицию в своей форме самым естественным образом, будто это была одна из регулярных ежедневных репетиций Нью-йоркского симфонического.

Моим первым трубачом был молодой французский солдат, который до войны играл на кларнете. Годом ранее ему оторвало рукой снарядом, и, как только он вышел из госпиталя, он стал изучать трупу и своей единственной рукой не только держал ее, но и перебирал пальцами с поразительной ловкостью.

Не думаю, что за всю мою долгую карьеру мне доводилось дирижировать концертами или репетициями, в которых и дирижер, и исполнители были бы окутаны такой атмосферой эмоционального подъема. Наши молодые, красивые парни в хаки казались полубогами этим уставшим и изнуренным людям, которые сражались с невероятным упорством на протяжении четырех ужасных лет. Члены оркестра встречали каждое мое замечание во время репетиций быстрым кивком или обаятельной улыбкой, и то одно, то другое мое высказывание относительно надлежащей интерпретации сопровождалось ропотом одобрения, который прокатывался по оркестру и порой даже выливался в аплодисменты. Я надеюсь, что мои замечания, как и трактовки, пришлись им по душе, но я знаю, что даже если бы это было не так, это ничего бы не изменило. Я был американцем, и этого было достаточно.

На субботнем вечернем концерте, носившем более популярный характер, я исполнил для нашей аудитории из американских солдат остроумное попурри Виктора Герберта на американские мелодии, и те французы играли так, будто знали их всю свою жизнь. Огромная аудитория в хаки буквально кипела от патриотического возбуждения, которое, конечно же, достигло кульминации, когда мы перешли к песне «Дикси». Все вскочили на ноги и принялись неистово кричать «ура», так что на протяжении каких-то десяти тактов музыки не было слышно буквально ни звука, и лишь по взмахам моей палочки и движениям музыкантов можно было понять, что музыка продолжается.

На следующий день программа была подлинно симфонического масштаба и включала великую «Симфонию № 3» Сен-Санса для оркестра, органа и фортепиано, «Послеполуденный отдых фавна» Дебюсси и «Симфонические вариации» для фортепиано с оркестром Сезара Франка.

Органную партию в симфонии исполнила мадемуазель Надя Буланже — без сомнения, величайшая женщина-музыкант из всех, кого я знал, а «Вариации» Франка были превосходно интерпретированы Альфредом Корто. Господин Казадезюс исполнил изысканный концерт для виолы д’амур Лоренцити.

Маленький Зал Консерватории (Salle du Conservatoire) с его причудливой архитектурой времен Людовика XVI, с крошечными ложами и балконами был набит до отказа — вахтер сказал мне, что это была самая многочисленная публика, которую он когда-либо там видел. Каждое доступное пространство было заполнено вдвойне, и стены буквально выпирали наружу. Публика собралась очень интересная. Французское правительство по своему обыкновению прислало официальных представителей из Министерства иностранных дел (Ministère des Étrangères), Министерства изящных искусств (Ministère des Beaux-Arts) и Французской верховной комиссии — многие из них были в форме. Там также присутствовало немало выдающихся французских музыкантов, среди них дорогой метр Шарль Видор, бессменный секретарь Института Франции (Secrétaire Perpétuel de l’Institut de France), и, конечно же, множество французских, британских и американских солдат. Нью-йоркский комиссар по противопожарной безопасности пришел бы в ужас от того, как пренебрегали всеми мерами предосторожности, а царившее в зале волнение, когда в конце концерта мы исполнили «Марсельезу» и «Знамя, усыпанное звёздами», можно только вообразить.

В довершение моего удовольствия моя дочь Алиса, занимавшаяся военной работой далеко на юге, в Бресте, получила разрешение приехать в Париж по случаю этого великого события. Мой старый друг Пол Крейват, вице-президент Нью-йоркского симфонического общества, который в то время возглавлял нашу Финансовую комиссию в Лондоне, прилетел на английском аэроплане и улыбался мне из центральной ложи во всем великолепии своего роста в шесть футов четыре дюйма, когда я повернулся, чтобы поклониться ликующей публике.