«Моя музыкальная жизнь»

Лилли клялась, что петь в этот вечер для нее абсолютно невозможно, и я пришел в отчаяние. Меня вдруг осенило: если удастся хоть как-то отвлечь ее мысли, напряжение может спасть, и потому я набросился на бедную дрожащую фрау Энгельхардт, заявив с наигранной свирепостью в голосе, что она уволена, что ее долг — беречь моих артистов, и допускать подобное святотатство по отношению к величайшей из них — это нечто такое, чего я не могу понять или простить.

Стоило мне так распечь нашу костюмершу, как Лилли навострила уши и принялась усовещивать меня за несправедливость. Она настаивала, что вины фрау Энгельхардт тут нет и что увольнять ее — с моей стороны большая ошибка. Это свидетельствовало об отсутствии у меня сердца, и уж она-то никогда не возложит на ту ответственность за случившееся. Понемногу я позволил себя уговорить и в психотерапевтически точный момент мягко удалился из гримерной, бросив на фрау Энгельхардт понимающий взгляд, который та уловила. Я знал, что эти две женщины вдвоем быстро уладят дело.

За дверью гримерной я обнаружил своего верного Ганса, сына суфлера Гёттиха. Я дал ему денег и велел бежать к флористу за букетом самых белых цветов, какие удастся найти, и доставить их мадам Леман от моего имени. После чего вернулся в клуб и доел ужин.

Вернувшись в театр перед самым началом спектакля, я застал Лилли уже на сцене, заново облаченную в чистые белые одежды, однако при обращении ко мне она все еще различала темноватые полосы под гримом на щеках и произнесла мрачным драматическим голосом: «Вальтер, я благодарю вас за прекрасные белые цветы, но они никогда, никогда меня больше не отмоют». Ее пение в тот вечер показалось мне величественнее прежнего.

Из Питтсбурга мы направились в Нью-Йорк, где я договорился с Эбби и Грау о предоставлении мне Метрополитен-оперы на короткий трехнедельный сезон. Поскольку мне требовался особый магнит для Нью-Йорка, я ангажировал мадам Нордику на несколько представлений «Лоэнгрина», в которых она должна была петь Эльзу, а Лилли Леман — Ортруду, партию, которую она никогда не исполняла в Нью-Йорке, но драматические возможности которой ее чрезвычайно заинтересовали и для которой она подходила идеально. Поначалу она свирепствовала от того, что я ангажировал на нью-йоркские гастроли другую певицу. «Если я годилась для вашего сезона на выезде, то не понимаю, зачем вам понадобилось ангажировать эту... для Нью-Йорка». Но я растолковал ей свои организационные резоны и отчасти умиротворил ее, а по прибытии в Нью-Йорк устроил для Леман, Нордики и себя небольшую репетицию на сцене «Метрополитен», чтобы как следует отрепетировать все сцены, особенно из второго акта, где их совместная игра имела значение. На репетиции Леман обращалась с Нордикой с ледяным презрением, однако Нордико держалась с таким умным тактом и почтением, что Леман не нашла зацепки для излияния гнева, и репетиция завершилась внешним спокойствием, хотя подспудно я чувствовал дрожание вулкана. Когда под вечер мы вышли на улицу, свирепствовал страшный ливень, и Лилли увидела, как мадам Нордика направляется к ливрейному кучеру, ожидавшему с раскрытым зонтом, чтобы отвезти ее в купе. Лилли, облаченная в длинный серый плащ и старую шляпу, повернулась к Нордике: «Ха, вы едете? Я иду пешком!» — произнесла она, приподняв платье и демонстрируя пару огромных сапог.

Между прочим, мое «чутье шоумена» оправдалось. Наши спектакли «Лоэнгрина» с этим составом вызвали огромный художественный интерес, и публика толпами валила слушать их. Партия Эльзы у Нордики была тщательно отшлифована в Байройте, а Ортруда Леман оказалась поистине демонической, достойной встать вровень с трактовкой Марианны Брандт в передаче концентрированной ненависти.

ЛИЛЛИ ЛЕМАН В РОЛИ ИЗОЛЬДЫ

VIII

ХАНС ФОН БЮЛОВ

В 1856 году мой отец и пианист Ханс фон Бюлов боролись за признание и кусок хлеба в Берлине. Оба были идеалистами и горячими приверженцами «новой школы» в музыке, великими представителями которой выступали Берлиоз, Лист и Вагнер. Письма Бюлова той поры свидетельствуют, что они давали множество совместных камерных концертов как в Берлине, так и в других местах, и любопытно отметить, что на одном из них вместе с виолончелистом Коссманом они исполнили трио «Сезара Франка из Льежа» — примерно за тридцать лет до того, как этот основоположник современной французской композиторской школы получил широкую известность и признание. Именно через Бюлова мой отец и его достижения в качестве скрипичного виртуоза и композитора стали известны Листу, который в 1857 году пригласил его на место скрипача за первым пультом оркестра Веймарской оперы, находившейся тогда под руководством Листа.

Дружба между Бюловом и моим отцом оставалась близкой и прекрасной в течение всей жизни отца и даже за ее пределами, в чем читатель убедится из этой главы.

Мои первые воспоминания о Бюлове восходят к 1876 году, когда он прибыл в Америку по приглашению фортепианной фирмы «Чикеринг», чтобы открыть их новый «Чикеринг-холл» на Пятой авеню и 19-й улице и дать фортепианные концерты по всей стране.

Когда мои отец и мать ездили в Берлин в шестидесятые годы для совместного концерта с Бюловом, они останавливались у него и его жены Козимы. С тех пор многое переменилось. Козима сбежала с Вагнером, самым обожаемым другом Бюлова, и Бюлов едва не умер от позора и горя. Однажды за ужином у нас дома мать спросила его о детях, которых не видела с тех ранних пор, и я до сих пор помню пунктуальную вежливость, с какой он ответил: «Они там, где должны быть, и в самых надежных руках — с матерью».

Изысканный интеллектуализм его игры, качество фразировки, особенно в произведениях Баха и Бетховена, произвели глубокое впечатление на нашу публику, чему не помешали определенные эксцентричности в его внешности и поведении. На дневных концертах он неизменно появлялся на сцене в традиционном черном двубортном сюртуке и светло-серых брюках, в светло-коричневых перчатках на руках и с высоким шелковым цилиндром, который бережно прятал под рояль перед тем, как снять перчатки и сесть за инструмент.

Для одного из его концертов была ангажирована молодая и весьма одаренная сопрано, мисс Эмма Турсби. Она была протеже старого Мориса Стракоша, импресарио старой школы, проницательного, изысканного в манерах, который очень ловко рекламировал высокие моральные качества молодой певицы и в особенности ее великую «чистоту», божась, что знакомство с ней, закоренелым грешником, каким он являлся, сделало его лучше.

На том концерте Бюлова ее исполнение нескольких немецких песен Шуберта и Шумана, кажется, встретили столь восторженными аплодисментами, что она исполнила на бис довольно тривиальную песню Франца Абта. Когда Бюлов услышал в гримерной это «святотатство» над программой, составленной исключительно из произведений великих мастеров, его ярость не знала границ, и выйдя на сцену для продолжения собственного выступления, он демонстративно извлек носовой платок и тщательно вытер клавиши рояля сверху донизу в шумовом глиссандирующем пассаже, после чего начал импровизировать на речитатив из Девятой симфонии Бетховена: «О друзья, не эти звуки...»

В другой раз он давал камерный концерт с моим отцом, и они исполнили, помимо прочего, «Крейцерову сонату» Бетховена. Прямо перед выходом на сцену он повернулся к отцу и сказал:

— Давайте сыграем ее наизусть.

— С удовольствием, — ответил отец и отложил ноты.

— Нет-нет, — возразил Бюлов, — возьмите их с собой на сцену.

Заняв места на сцене, Бюлов демонстративно поднялся, взял отцовские ноты с пюпитра и собственные с рояля и положил их под инструмент.

Его память — не только на музыку, но и на все интересовавшие его вещи — была феноменальной и казалась мне сверхъестественной. Но она все же оставалась человеческой, а не непогрешимой, и в тот раз он действительно сбился в финале сонаты, так что моему отцу пришлось импровизировать вместе с ним несколько тактов, пока Бюлов с молниеносной находчивостью вновь не отыскал нить.

Я уже упоминал о той страшной ответственности, которая легла на мои плечи из-за внезапной смерти отца. По мере того как шли годы, мне казалось, что я скучаю по нему все сильнее: я тосковал не только по его чудесному общению, но и по тем мудрым советам, с помощью которых он помогал мне решать мои музыкальные загадки. Я усердно работал и, думаю, добивался успехов, поскольку круг моих друзей и поклонников становился все шире. Но в этой стране не было никого, к кому я мог бы обратиться так же, как к отцу, или кто делился бы со мной своей мудростью столь же свободно и щедро, как он. Зейдль, мой коллега по Метрополитен, не был дружелюбен и целиком замыкался в себе; кроме того, по моему разумению, у него была лишь одна специализация — музыкальные драмы Вагнера. Как симфонический дирижер он не имел почти никакого опыта, когда впервые приехал в Америку, и его трактовка классических произведений была лишена фундаментальности и подлинного проникновения, несмотря на шумное одобрение определенной части нашей публики, вызванное его несомненным гением как вагнеровского дирижера.

Счастливый случай помог мне раздобыть вырезку из немецкой газеты, в которой сообщалось, что Ханс фон Бюлов проведет лето 1887 года во Франкфурте. Там он собирался вести класс для продвинутых пианистов, а все вырученные средства направить на создание памятника своему старому другу Иоахиму Раффу, который провел свои последние годы во Франкфурте на посту директора консерватории.

Я немедленно решил отправиться в Германию и спросить Бюлова, не согласился ли он — помня о его давней дружбе с моим отцом и учитывая мою потребность в помощи великого музыканта — позволить мне позаниматься с ним, уделив особое внимание интерпретации симфоний Бетховена, а также другим произведениям, которые ему было бы интересно разобрать со мной.

В то время Бюлов считался ведущим дирижером Германии. Он взял небольшой, заурядный оркестр из пятидесяти человек, принадлежавший великому герцогу Майнингенскому, и благодаря своему выдающемуся гению превратил его в потрясающий инструмент. Под его руководством этот небольшой оркестр произвел сенсацию по всей Германии и Австрии, а особой демонстрацией виртуозности стало исполнение ими определенных симфоний полностью наизусть, без нот перед глазами.

Прибыв во Франкфурт, я выяснил, что Бюлов живет в отеле «Шван», и с большим трепетом рассказал ему о своем желании. Он показался мне очень тронутым и заявил, что в его практике это первый случай, когда музыкант, который, по его выражению, «уже заметен в оперной, симфонической и ораториальной сферах», считает, будто может чему-то у него научиться. В самых теплых, я бы даже сказал, самых ласковых выражениях он пообещал мне всю возможную помощь и посоветовал снять комнату в том же отеле. Так я и поступил, и могу по совести сказать, что все то лето, которое я провел с ним в теснейшем общении — не только в его апартаментах и во время уроков для пианистов, многие из которых я тоже посещал, но и на долгих прогулках по музеям, паркам и окрестностям Франкфурта, — его почти отеческая доброта, его мудрость и его суждения об искусстве, литературе, политике и людях стали для меня настоящим откровением. Ходило столько рассказов о его едких замечаниях и резком поведении по отношению к тем, кто вызывал его неприязнь, что я был поражен, обнаружив его столь общительным и мягким во всех делах со мной. У него было на редкость нежное и чувствительное сердце, но жизнь нанесла этому идеалисту столько тяжелых ударов, что он заключил свое сердце в оболочку, чтобы защитить его от новых нападок.

Он разобрал со мной все девять симфоний Бетховена, такт за тактом, фраза за фразой, и у меня до сих пор хранятся партитуры, в которые он вносил определенные пометки касательно фразировки или иллюстрировал изменения динамики отдельных инструментов, чтобы четче донести несомненные замыслы Бетховена. Он фактически проанализировал для меня симфонии точно так же, как в своем издании фортепианных сонат, а по окончании наших трех месяцев совместной работы он подарил мне копию собственной партитуры Девятой симфонии со всеми своими пометками, многие из которых основывались на анализе, сделанном Вагнером во время его исторического исполнения этого произведения при заложении первого камня Байройтского фестивального театра.

За эти три месяца интенсивных занятий я почерпнул от него столько нового, такое богатство идей касательно интерпретации и техники дирижерского искусства, что у меня ушли годы на то, чтобы как следует всё это переварить и научиться — вместо того чтобы просто слепо копировать — делать это своим собственным, принимая или отвергая те или иные части в соответствии с усвоенными от него методами анализа.

Во время нашего пребывания во Франкфурте некий принц Гессенский, чья мать, ландграфиня, носившая титул «Королевского Высочества», приходилась племянницей старому императору Вильгельму, пригласил фон Бюлова дать концерт из произведений Брамса в своем дворце. Бюлов тут же настоял на том, чтобы меня тоже пригласили, что и было сделано. Когда я сопровождал его, он представил меня различным собравшимся высокопоставленным особам, и ландграфиня спросила меня: «Разве вы не сын великого доктора Дамроша?» Я вежливо ответил: «Да, ваше Королевское Высочество».

— Разве он не был другом Рубинштейна? — продолжала она.

— Да.

— Он ведь играл на альте, не так ли?

Я ответил: «Нет, ваше Королевское Высочество, на скрипке».

— Нет, — сказала она, — на альте.

Это научило меня тому, что особам королевской крови нельзя возражать, даже если они «знают» о вашем собственном отце то, о чем вы понятия не имеете.

Принц Гессенский был слеп и считал, что у него есть музыкальный дар; на самом деле он «сочинял» струнные квартеты, которые, надо полагать, более или менее «надиктовывал» придворному музыканту своего маленького княжеского домохозяйства.

В самый момент перед ужином принц подошел к Бюлову с огромным лавровым венком, что страшно разозлило Бюлова. Он всегда называл их «овощами славы» и тут же воскликнул: «Разве здесь нет бюста Брамса?», но поскольку бюста не оказалось, он положил венок на рояль.

Во время превосходного ужина, который был подан их Королевским Высочествам и фон Бюлову в одной комнате, а остальным гостям — в другой, я с удивлением обнаружил, что слепого принца подвели к моему стулу с бокалом шампанского в руке, которым он хотел отдельно провозгласить тост в мою честь, «американского музыканта и дирижера». А два дня спустя принц и его флигель-адъютант официально нанесли мне визит в моем отеле. Часом позже флигель-адъютант вернулся, чтобы сообщить: принц хотел бы, чтобы я занял должность придворного музыканта в его доме с жалованьем «в две тысячи талеров в год и бесплатным пансионом во дворце». Мне пришлось самым вежливым и благодарным образом объяснять ему, что в то время я являюсь дирижером Метрополитен-оперы, Нью-йоркского симфонического общества и Нью-йоркского ораториального общества и что, при всем высоком уважении к этому предложению, я никак не могу оставить эти должности и свою американскую карьеру ради переезда в Германию.

Бюлов, когда я рассказал ему об этом, разразился громким, радостным смехом.

Все лето здоровье Бюлова было отвратительным: он страдал от головных болей, бессонницы и общего нервного истощения, однако с железной волей прошел через летнюю программу, не принимая никакого финансового вознаграждения для себя исключительно ради того, чтобы с помощью своих классов помочь собрать деньги на завершение памятника Раффу.

Я помню, как однажды ночью возвращался в отель после оперы и, проходя мимо двери его комнаты, чтобы добраться до своей, находившейся на том же этаже, услышал столь громкие и непрекращающиеся рыдания, что открыл его дверь, не дождавшись ответа на стук. Я застал его в ночной сорочке коленопреклоненным перед кроватью, уткнувшимся головой в матрас и рыдающим так горько, что это разрывало сердце. Я бросился к нему, думая, что он, возможно, тяжело болен, и долго не мог его успокоить. Он продолжал твердить, что жизнь для него кончена, что он хочет умереть, и лишь постоянными заверениями в том, как сильно мы все его боготворим и как много значит для нас его дружба, мне удалось постепенно успокоить его и уложить в постель, где я просидел, держа его за руки, до раннего утра, пока он наконец не заснул.

Каким бы слабым и больным он ни чувствовал себя после изнурительной летней работы, он пообещал Марбургскому университету дать два своих знаменитых бетховенских концерта. Поскольку его друг Штейль, музыкальный издатель, и я очень тревожились за его состояние, мы решили сопровождать его, чтобы присмотреть за ним. Организация концертов, которые должны были состояться днем в актовом зале почтенного университета, находилась в руках профессора греческого языка — типичного старого рассеянного джентльмена, который, казалось, был совершенно подавлен честью принимать у себя великого фон Бюлова, а заодно до нервной дрожи боялся этого резкого маленького человека. Я переживал за все это мероприятие. Бюлов с самого утра был очень слаб, и мы со Штейлем уговаривали его отменить концерт, но он и слышать об этом не хотел и храбро вышел на сцену, чтобы начать свою программу.

К несчастью, из-за летней жары окна актового зала были распахнуты настежь, и во время музыки доносился непрерывный шум: крики играющих внизу детей, грохот повозок по неровной мостовой средневековых улиц.

Бюлов начал, сбился, начал снова и остановился — убежал со сцены и вернулся, чтобы начать опять. Но все было напрасно. Шум продолжался, концерт пришлось отменить, и после нервного кризиса, сопровождавшегося бурными слезами, мы доставили его обратно в отель и уложили в постель. Бюлов сыпал проклятиями на маленького профессора, на которого возлагал вину за всё: за яркий солнечный свет, за крики играющих детей и за грохот повозок. Концерт на следующий день был, разумеется, отменен, и мы все подготовили для возвращения Бюлова во Франкфурт.

Утром, зайдя к нему в комнаты, я обнаружил его педантично одетым в сюртук, высокий шелковый цилиндр и коричневые лайковые перчатки. В ответ на мой явно изумленный взгляд он произнес: «Мы не должны уезжать, не отдав наш прощальный визит вежливости профессору греческого языка». Я содрогнулся при мысли о том, чем это закончится, но во дворе отеля нас уже ждал запряженный двумя лошадьми экипаж с кучером в ливрее, чтобы отвезти нас на холм к старой средневековой башне университета, где жил профессор.

Нас провели в чудесную круглую библиотеку, где книги занимали всю внутреннюю стену башни. Пока мы ждали профессора, Бюлов закружил по комнате, словно собака по нюху, изучая корешки различных книг на полках. Внезапно он схватил одну из них, вытащил и принялся быстро листать страницы, пока не раскрыл на определенном месте. Так он и держал книгу открытой, когда вошел старый профессор, дрожащий с головы до ног. Я опасался встречи между этими двумя людьми, но к моему удивлению Бюлов шагнул вперед, держа книгу в руке, и с низким поклоном молча протянул ее мягкому амплуа-любителю, указывая на определенное место на открытой странице. Профессор прочитал текст, покраснел и с тупым выражением извинения посмотрел на фон Бюлова, который затем взял свой шляпу и с еще одним низким поклоном вышел из комнаты, за мной следом, все еще совершенно ошеломленный этой молчаливой церемонией, смысл которой я так и не понял.

По дороге обратно в отель Бюлов заметно оживился. Время от времени он похихикивал и наконец, словно шутка была слишком хороша, чтобы держать ее в секрете, повернулся ко мне и сказал:

— Знаете, какую цитату я преподнес профессору греческого языка? Это было изречение одного из греческих философов о том, что «ученому человеку неразумно вмешиваться в практические дела жизни».

Возможно, кто-нибудь из образованных читателей этой книги сможет подсказать мне, кто был этим греческим автором. Бюлов мне так и не сказал.

Во время наших долгих прогулок Бюлов часто предавался воспоминаниям о прошлом и рассказывал мне столько историй, что их хватило бы на целую книгу. Две из них я расскажу здесь.

Бюлов проводил зиму во Флоренции и получил приглашение продирижировать исполнением Девятой симфонии Бетховена с местным оркестром. В те дни в Италии практически не было симфонических оркестров, и музыканты, набранные из оперных театров, обладали лишь минимальной практикой в отношении концертной музыки симфонического значения. Исполнители были полны желания и рвения, но даже такому опытному дирижеру, как Бюлов, было трудно заставить их понять определенные ритмические тонкости в этом самом сложном из всех произведений Бетховена. В скерцо есть момент, когда литавры должны резко вступить с повторением первого такта основной темы:

Этот ритм литаврист никак не мог уловить, сколь терпеливо Бюлов ни пытался его вдолбить. Он пробовал играть медленно, пробовал быстро. Бюлов становился все более возбужденным и раздражительным и в конце концов, в качестве последней попытки, во весь голос прокричал ему в ритме этой темы итальянское слово, обозначающее литавры. На самой высокой ноте прозвучало слово:

— Tym—pan—y! Tym—pan—y!

Восхищенная улыбка озарила лицо литавриста.

— Ах, capisco, capisco, — воскликнул он и тут же принялся применять на практике только что обретенные знания.

Бюлов рассказывал мне, что в какой-то момент у него вошло в привычку записывать любые странные или нелепые имена, которые он находил на вывесках лавок в разных городах различных стран, где бывал. В одном маленьком немецком городке он обнаружил над овощной лавкой фамилию «Зайденшванц». Она пришлась ему по душе, и он отложил ее в памяти, твердо намереваясь найти подходящее имя, которое по самому своему контрасту гармонировало бы с ней. Месяцами он ломал голову, но все безрезультатно, пока однажды ночью в Венеции не вскочил с постели с криком: «Я нашел! Калигула Зайденшванц!» Имя самого жестокого из римских императоров в сочетании с фамилией скромного зеленщика!

На следующее утро он отправился к гравёру и велел отпечатать визитные карточки с таинственным именем:

Калигула Зайденшванц.

Вскоре после этого, когда доктор Ханс фон Бюлов наносил кому-нибудь визит, вместо собственной карточки он оставлял карточку господина Зайденшванца, чем совершенно озадачивал своих друзей.

Я рассказал эту историю много лет спустя за ужином в доме моих дорогих друзей Мэй Каллендер и Каро де Форест. Среди гостей была Лилли Леманн, и когда я закончил, она вскочила со словами:

— Вальтер, это удивительная история, но она абсолютная правда, насколько мне случалось знать. Я была колоратурным сопрано в Берлинской придворной опере в то время, когда Бюлов нанес нам визит в один из вечеров, когда мы исполняли «Пророку» Мейербера. Он был настолько разочарован спектаклем, что написал одно из своих полных возмущения и цинизма писем в берлинскую газету, в котором сравнил Придворную оперу с цирком, а затем добавил оскорбление к обиде, принеся извинения господину Ренцу, владельцу крупнейшего цирка в Германии, и заявив, что не имел в виду никаких оскорблений в его адрес, так как всегда был большим поклонником Цирка Ренца. Это письмо привело старого интенданта, барона фон Хюльсена, в такую ярость, что он запретил Бюлову вход в оперный театр и одновременно убедил старого императора лишить фон Бюлова звания «Пианист Его Величества Короля Пруссии».

Лилли Леманн продолжила рассказ о том, что на следующее утро после спектакля ей доставили большую корзину цветов, в которую была вложена карточка с надписью: «Единственному яркому пятну в вчерашнем спектакле. С восхищением, Калигула Зайденшванц».

До того вечера, когда я объяснил происхождение этого имени, Лилли Леманн не знала, что цветы ей прислал фон Бюлов.

По окончании летней сессии Бюлов пригласил меня поехать с ним на Кельнский музыкальный фестиваль. Он сказал мне, что написал Брамсу обо мне и хочет познакомить меня с ним, а заодно я смогу услышать прекрасное исполнение «Реквиема» Брамса. Излишне говорить, что я ухватился за такую возможность.

Мой отец, который благодаря своему удивительному либеральному складу ума не разделял узких взглядов других вагнерианцев, ненавидевших Брамса, был одним из тех, кто первыми познакомил Америку с его музыкой, и исполнил Первую симфонию Брамса до минор в США. Бюлов стал таким же пропагандистом Брамса в Германии. Я считал его последним великим композитором современности, вдвойне интересным потому, что великий гений Вагнеровской музыки, которую Бюлов страстно восхвалял, не оказал на него влияния в его собственном творчестве. Он, пожалуй, единственный крупный современный композитор, в чьих произведениях не прослеживается влияние вагнеровской школы. Дирижировать его симфониями для меня до сих пор остается одной из величайших зимних радостей, и я продолжаю удивляться тому, как мало годы состарили их и сколь благородными по замыслу и богатыми в тончайших оттенках чувств они остаются, продолжая в неразрывной связи нести высочайшие идеалы бетховенских симфоний.

В суматохе фестиваля у меня было мало возможностей много общаться с Брамсом, который пробыл там всего несколько дней, да и я был слишком молод и незначителен, чтобы претендовать на его внимание; но я был благодарен Бюлову за возможность встретиться с ним и до сих пор живо представляю его чудесный, добрый взгляд, обращенный на меня, пока Бюлов говорил обо мне приятные вещи.

Во время нашего пребывания в Кельне со мной приключился случай настолько странный и необычный, что я должен особо заверить своих читателей: все в нем истинно до последней детали.

Однажды утром Бюлов объявил мне, что собирается во второй половине дня переправиться через реку, чтобы навестить вдову своего старого друга, мадам Б——, жившую на вилле в Дойце. Он пригласил меня составить ему компанию, и мы отправились навестить весьма привлекательную молодую вдову, одетую в глубокий траур, которая встретила нас очень любезно. Ее муж, выдающийся бельгийский пианист, был профессором фортепиано в Императорской консерватории в Санкт-Петербурге и женился там на своей молодой русской ученице.

Немного побеседовав, она предложила перейти в сад выпить чашку чаю, и мы последовали за ней к небольшому каменному строению посреди сада, похожему на часовню, которое, к моему ужасу, при входе оказалось мавзолеем. Посередине стоял саркофаг, на вершине которого покоился гроб со стеклянной крышкой, а в нем лежало тело Б——! Слуга в ливрее следовал за нами с самоваром и чайными чашками.

Оказывается, дама таким образом пыталась продемонстрировать свою любовь к усопшему мужу. Признаюсь, мне стало почти дурно, и я поспешно вышел из мавзолея, чтобы понюхать розы в саду, но Бюлов с педантичной храбростью выдержал это испытание и выпил свою чашку чая в столь уникальной обстановке.

Много лет спустя я узнал от миссис Франц Руммель, чей муж был любимым учеником Б——, что его вдова снова счастливо вышла замуж и что Б—— был должным образом предан земле.

В 1889 году я убедил мистера Лео Гольдмарка, брата венского композитора, интересовавшегося музыкой и музыкальной жизнью Нью-Йорка, привезти фон Бюлова в Америку с новым визитом, главным образом для того, чтобы он дал свой цикл бетховенских сонат.

Бюлов привез с собой вторую жену, и визит имел огромный успех во всех отношениях. Она была молодой талантливой актрисой Майнингенского придворного театра, и он женился на ней в бытность свою дирижером тамошнего оркестра.

Бетховенские концерты давались в Бродвейском театре, который был набит битком, и пресса с публикой встретили старого мастера с таким дружеским энтузиазмом, что он был глубоко растроган и проникся огромным восторгом к Америке. Он также продирижировал моим оркестром на памятном концерте в Метрополитен-опере, где продемонстрировал свои поразительные способности дирижера. Среди произведений программы была «Трагическая увертюра» Брамса. Перед самой репетицией он крикнул оркестровому библиотекарю по имени Рассел: «Где контрафагот? Почему не пригласили контрафагота?»

Напрасными были протесты Рассела о том, что ему не давали указания нанимать контрафагот, но внезапно гнев Бюлова утих, и он начал репетицию. Как было заведено у него, он дирижировал наизусть, без партитуры перед глазами. Память его на то, что должны были играть отдельные инструменты, действительно поражала, хотя мне всегда казалось, что на репетициях он любил немного пощеголять этим. По окончании репетиции он подозвал Рассела и, сунув ему в руку пятидолларовую купюру, шепнул: «Ничего никому не говорите; это моя ошибка, в увертюре Брамса нет партии контрафагота».

IX

ЭНДРЮ КАРНЕГИ И СЕМЕЙСТВО БЛЕЙН

Весной 1887 года я отплыл в Европу, чтобы провести лето в занятиях с Хансом фон Бюловом, и на пароходе познакомился с Эндрю Карнеги и его молодой женой Луизой. Они совершали свадебное путешествие и направлялись в Шотландию, где мистер Карнеги арендовал «Килграстон», прекрасное старинное имение близ Перта. Он знал моего отца и за несколько лет до этого пригласил его на обед в честь Мэтью Арнольда, приезжавшего в Америку с лекционным турне. Мистер Карнеги отзывался об отце с огромной теплотой и уважением и выражал радость по поводу того, что я продолжил дело отца. Он пригласил меня погостить в Шотландии после того, как мои занятия с фон Бюловом завершатся.

В конце лета я сел на небольшой пароход, следовавший из Гамбурга в Лейт, и был тепло принят мистером и миссис Карнеги в Килграстоне. Среди их гостей были Джеймс Блейн, его жена и две дочери. Мое знакомство с этим замечательным семейством очень удачно для меня переросло в тесную дружбу и в конце концов привело к моему браку с Маргарет, одной из дочерей, — но я забегаю вперед.

Мистер Блейн потерпел поражение на президентских выборах 1884 года. С тех пор он был занят завершением своей книги «Двадцать лет в Конгрессе», и весной 1887 года он вместе с семьей проводил годичный отпуск за границей.

Из-за моего возраста и требований профессии большая часть моей жизни прошла среди музыкантов и тех, кто интересуется музыкой. Я впервые лицом к лицу столкнулся с крупным государственным деятелем, в ту пору ведущим в нашей стране, и к своему удивлению обнаружил, что, несмотря на окружавшую его атмосферу огромного достоинства, в общении с людьми он был абсолютно прост и мягок.

Его жена, женщина исключительной силы характера, с чрезвычайно оригинальным складом ума и абсолютной преданностью мужу и его амбициям, во многом была не менее выдающейся личностью. Ее познания в литературе — поэзии, истории, мемуарах — и интерес к ней были очень глубокими, и беседы на эти темы, не прекращавшиеся за столом мистера Карнеги, чрезвычайно меня увлекали и открывали передо мной новые миры.

Две дочери, Маргарет и Гарриет, полные энергии и разделявшие интересы родителей, питали к ним столь пристрастную и пламенную преданность и любовь, что поначалу это привлекало меня к ним чуть ли не больше всего остального. В юношеские годы я пережил страшные муки, видя, как отца не понимают и часто нападают на него люди, недостойные завязывать ему шнурки на ботинках; здесь же я столкнулся с похожими обстоятельствами, но в гораздо больших масштабах, поскольку карьера мистера Блейна была общегосударственной, а его триумфы и поражения вызывали сочувствие или проклятия миллионов американских граждан. Музыка занимала мало места в жизни семейства Блейн (хотя с тех пор моя жена страстно ею увлеклась), и я был искренне рад тому, что впервые в жизни вынужден выстраивать отношения с чисто человеческой точки зрения и без помощи какого-либо «романтического ореола» моей профессии. Впрочем, тогда мне довелось лишь мельком повидать Блейнов, так как они пробыли всего неделю после моего приезда, но ходили восхитительные слухи о четырехнедельной поездке в конке от Лондона до Шотландии, которую мистер Карнеги планировал на следующее лето и куда все мы были приглашены.

Мистер Карнеги в то время был щедрым сторонником Гладстона и Либеральной партии, и несколько ее лидеров приезжали к нему в Килграстон, среди них Джон Морли, который произвел на меня огромное впечатление. По его собственной и Карнеги просьбе я каждый вечер играл ему фрагменты из «Нибелунговой трилогии» Вагнера, объясняя музыку и текст, так как мистер Морли никогда раньше не слышал эту музыку. Я очень гордился тем, что смог заинтересовать столь тонкий ум музыкой Вагнера, и люблю думать, что мои лекции-концерты о Вагнере, которые я в последующие годы давал по всей Америке, берут свое начало в этих неформальных беседах в Шотландии для Морли и Карнеги.

Между тем мистер Карнеги все больше интересовался Нью-йоркским симфоническим и ораториальным обществами и согласился стать их президентом и главным финансовым покровителем. Более сложные симфонические произведения его не привлекали, но он испытывал естественную и наивную любовь к музыке. Благодаря своему изучению и глубокому знанию шотландской литературы, особенно поэзии, а также сильной привязанности к родине, он больше всего любил шотландские народные песни и высоким, дрожащим, слегка неуверенным голосом мог наизусть исполнить буквально дюжины их. Для меня эти народные песни стали откровением, и я до сих пор считаю, что они обладают разнообразием и очарованием, превосходящими любые другие народные мелодии.

Я даже обожаю шотландскую волынку и почти солидарен с тем шотландцем, который заявляет, что его представление о рае — это «двадцать волынщиков, играющих вместе в маленькой комнате, и каждый играет свою мелодию».

Во время совместных долгих прогулок и рыболовных вылазок мистер Карнеги безостановочно и свободно рассуждал о своих многочисленных планах по улучшению мира посредством масштабной филантропии. Он уже приступил к созданию бесплатных библиотек по всей Великобритании и Америке и часто рассказывал мне о собственной глубокой нищете в детстве и о том, как трудно было достать книги и получить образование, к которому он так стремился. Его воображение загоралось от тех возможностей, которые его библиотеки откроют сегодняшней молодежи, и неизменный оптимизм в отношении будущего мира, казалось, определял все его замыслы.

Нищенские зарплаты, выплачиваемые нашим преподавателям, вызывали у него особенное негодование, поскольку он считал, что всё будущее Америки находится в руках ее учителей, а значит, к этой работе следует привлекать лучшие умы страны и достойно их вознаграждать. Как известно читателю, это убеждение в конце концов вылилось в его замечательную и масштабную программу пенсий для университетских профессоров, отслуживших своему призванию определенное количество лет.

Когда он излагал мне свои мечты и планы, он становился поистине красноречивым. Его маленькие руки сжимались в кулаки, и на мгновение даже удочка и возможная форель на другом конце лески забывались, особенно когда он заговаривал о своем главном отвращении — войне — и о ее чудовищной бесполезности в разрешении любых споров.

В детстве у него почти не было школьного образования, но он унаследовал шотландскую страсть к книгам. Он читал запоем и, что еще лучше, помнил прочитанное. Бёрнса и Шекспира он знал наизусть и цитировал очень метко, чтобы подкрепить какой-то довод в споре.

Его сострадание к чужому горю, особенно вызванному бедностью, было огромным и выливалось в практическую помощь на каждом шагу. Тяжелые лишения ранней юности сделали его человеком понимающим, и многие вдовы, оставшиеся без средств к существованию, получали от него немедленную поддержку, а дети благодаря его содейнию получали образование и устраивались в жизнь.

Его отношение к религии было весьма любопытным. В те годы он заявлял, что является агностиком, но сохранял старые шотландские предрассудки в пользу «шотландского воскресенья». Он презирал теологию и тем не менее был поистине религиозным человеком, однако не стремился давать определения своему Богу или исследовать тайны и возможности загробной жизни. Его предрассудки были столь же непреклонными, как чугун, который он производил на своих заводах в Хомстеде, и никакие доводы не могли поколебать его, если решение было принято.

Хотя мистер Карнеги искренне восхищался музыкой в ее простейших проявлениях, это никогда не кристаллизовалось в столь же твердое убеждение относительно ее важности в жизни, какое у него было в отношении науки или литературы. И хотя он всегда щедро поддерживал ее, его благотворительные вклады никогда не достигали тех масштабов, что в других областях. Он понимал, что библиотека, школа или больница не могут и не должны окупаться самостоятельно, но мне так и не удалось убедить его, что музыка должна попадать в ту же категорию. Он всегда настаивал на том, что главная поддержка музыки должна исходить от платящей публики, а не от частных эндаументов. Он построил Карнеги-холл, чтобы дать Нью-Йорку достойный очаг музыкальной жизни, но не рассматривал это как филантропию и рассчитывал, что зал будет окупать себя и приносить справедливую отдачу на вложенный капитал.

Весной 1888 года я снова отправился в Европу вместе с Карнеги, и по прибытии в отель «Метрополь» в Лондоне мы обнаружили, что остальные участники поездки в конке уже в сборе: семейство Блейн, мистер Генри Фиппс, партнер мистера Карнеги, с женой, Гейл Гамильтон (мисс Додж), кузина миссис Блейн, известная как писательница, а также молодой священник-универсалист доктор Чарльз Итон, бывший пастором церкви миссис Карнеги.

Мы выехали из отеля «Метрополь» 8 июня, утром, расположившись на крыше четырехконной упряжки мистера Карнеги. Проводить нас и пожелать счастливого пути собралась огромная толпа людей, среди них Джон Морли и лорд Розбери. Все мужчины из нашей компании выглядели очень щеголевато в высоких серых цилиндрах, которые мы в спешке приобрели в шляпной лавке по соседству тем же утром.

Мистер Карнеги назначил меня казначеем поездки «без жалованья, но со всеми обычными привилегиями», как он выразился.

Кучер, дородный, добродушный шотландец с несомненным талантом, управлял четверкой лошадей с такой ловкостью и осторожностью, что, когда четыре недели спустя мы прибыли в Инвернесс-шир, его лошади были в еще лучшей форме, чем в начале пути.

Это был поистине идеальный способ путешествовать, а темп оказался достаточно неторопливым, чтобы мы могли увидеть и оценить изысканные пейзажи Англии и Шотландии. Каждую ночь мы останавливались в новом постоялом дворе, но неизменно возили с собой обед в плетеных корзинах, а в полдень останавливались в каком-нибудь живописном уголке на берегу реки или на зеленом лугу в тени деревьев и лениво наслаждались трапезой.

Слушать дискуссии между мистером Блейном и мистером Карнеги во время этих пикников было поистине увлекательно и особенно познавательно для американского музыканта, чей кругозор был, пожалуй, слишком замкнут на собственных амбициях и проблемах собственного искусства. Мистер Блейн знал Англию, ее историю и знатные семейства гораздо ближе, чем кто-либо из англичан, встречанных мною. Общеизвестно, что он никогда ничего не забывал, и всякий раз, когда мы останавливались на обед или ночлег на постоялом дворе, он немедленно принимался пополнять свой огромный багаж знаний, расспрашивая местных фермеров, полевых рабочих или трактирщиков об экономических или политических условиях в этой части страны.

Забавный элемент опера-буфф во всю эту поездку в конке привносило постоянное, но скрытное появление и исчезновение четырех американских газетных репортеров. Они были отправлены своими изданиями «следовать по пятам» за мистером Блейном, поскольку в Чикаго должен был состояться съезд Республиканской партии по выдвижению кандидатуры в президенты, и все горячо надеялись, что мистер Блейн снова примет это предложение. Сам он, а через него и мы, разумеется, знали, что ничто не дальше от его мыслей, однако в сумерках вечера, когда мы прибывали на ночлег в гостиницу, эти четверо репортеров, путешествовавших поездом, уже были на месте и пытались прямо или косвенно добыть «инсайдерскую информацию» о планах мистера Блейна. Среди репортеров были Стивен Бонсал от «Нью-Йорк уорлд» и Артур Брисбейн от «Нью-Йорк сан». Последний, желая совместить приятное с полезным, порой пренебрегал поездом и нанимал высокую двухколеску.

Наш маршрут охватывал все соборные города восточного побережья Англии. Мы не были связаны расписаниями и потому имели прекрасную возможность осмотреть и изучить мощные готические церкви Кембриджа, Или, Питерборо, Йорка и Дарема.

Я обязался продирижировать концертом в Лондоне 19 июня и потому с большим сожалением временно распрощался с нашей компанией в Йорке. Этот концерт давал Овид Мусин, выдающийся молодой бельгийский скрипач, пожелавший исполнить концерт моего отца, который он играл в Нью-Йорке около восьми лет назад под управлением самого автора. У меня был превосходный лондонский оркестр из семидесяти пяти музыкантов, а также прозвучали Седьмая симфония Бетховена и Первая венгерская рапсодия Листа. Это был мой первый опыт в качестве дирижера в Англии, и поскольку концерт прошел очень успешно, я был сильно воодушевлен, особенно когда перед самым отбытием на поезд до Дарема, чтобы воссоединиться с компанией, прочел хвалебные рецензии на концерт в «Лондон таймс» и «Телеграф».

Шел дождь, когда я покидал железнодорожную станцию в Дареме, чтобы пешком дойти до дороги, на которой должен был появиться конный экипаж мистера Карнеги. Я хорошо помню прилив радости, когда услышал веселую фанфару, сыгранную на почтовом рожке одним из слуг — которому, к слову, я всегда завидовал за его виртуозное владение этим инструментом, — а вскоре после этого, на повороте дороги, я увидел экипаж, на верху которого все сидели в серых дождевиках и махали в знак дружеского приветствия. Моя жена всегда утверждала в присутствии моих детей, что на протяжении всей этой поездки я носил двубортный сюртук, который уже сослужил свою службу на моих утренних концертах в Америке, но я считаю это вопиющей клеветой, не имеющей под собой почвы.

Мы пересекли границу Шотландии и, разумеется, остановились у дома Вальтера Скотта, а также посетили руины Линлитгоуского замка, в котором родилась Мария Стюарт. И тут четверо репортеров, неотвязных, как пиявки, и неизбежных, как смерть и сборщик налогов, торжественно вошли на руины и вручили мистеру Блейну только что полученную телеграмму о выдвижении Бенджамина Гаррисона на съезде. Поскольку мистер Блейн ожидал этого уже несколько недель, новость не вызвала у него бурного восторга. Он тепло попрощался с четырьмя молодыми ищейками, многие из которых впоследствии добились известности в своей профессии, и мы продолжили путь дальше на север, пока вечером 3 июля не прибыли в загородный дом мистера Карнеги — Клуни-Касл.

Стоял пронизывающий холод, и над Далвинскими болотами с свистом гулял ветер, когда мы впервые увидели Клуни, но над его башнями гордо реял американский флаг, а внутри нас ожидали теплые камины и восхитительный обед.

Затем для меня началось лето наслаждений. У мистера Карнеги был волынщик, который по старому шотландскому обычаю каждое утро обходил внешние стены дома, чтобы разбудить нас. Моя комната находилась в холостяцком крыле и была оборудована маленьким камином, в котором уютно тлел торф. Запах торфа и звуки волынки, когда она приближалась всё ближе к моему окну, а затем снова затихала вдали, навсегда неразрывно связались в моей памяти. По утрам я обычно работал над занятиями по контрапункту и композиции, но после обеда меня ждали лишь восхитительные развлечения или живой интерес к дискуссиям самого разного рода — политическим, экономическим, поэтическим. Мисс Додж была необычайно стимулирующим собеседником. Ее ум не принимал ничего на веру без анализа или доказательств, и словесные дуэли между ней и мистером Карнеги были очаровательны, ибо, хотя она не была шотландкой, она в той же степени, что и мистер Карнеги, воплощала историю о двух шотландцах, которые встречаются, и один говорит: «Куда путь держишь, Дональд?» — «Да вот иду в деревню немного поспорить».

Время от времени я сопровождал мистера Карнеги на какое-нибудь уединенное озеро среди холмов ради ловли форели, однако так и не превратился в страстного последователя Изаака Уолтона. Мне доставляло больше удовольствия лежать на спине и наблюдать за изумительным шотландским небом с его низко висящими облаками, любовно обнимающими холмы, где изредка просвечивал крошечный клочок синевы, чем вылавливать «чешуйчатых монстров». Впрочем, последние редко достигали в длину более шести дюймов, хотя я неизменно наслаждался ими на следующее утро, когда их подавали к завтраку, обваляв в овсяной муке и восхитительно поджарив.

По вечерам мне приходилось вносить свою скромную лепту в досуг компании, исполняя Бетховена и Вагнера на превосходном рояле марки «Бродвуд».

Все это время меня поражала крайняя простота и мягкость, характеризовавшие манеру поведения мистера Блейна со всеми, с кем он сталкивался. Передо мной был человек, бывший в ту пору самым любимым и самым презираемым американцем, и при этом в нем совершенно не было «примадоннских» замашек многих моих коллег по профессии, добившихся известности. Однако его достоинство было врожденным и бессознательным, и за долгие годы знакомства с ним, в том числе близкого, я никогда не видел никого, кто осмелился бы злоупотребить его простотой и неизменной сердечностью ради чрезмерной фамильярности. Его способность отстраняться от окружающей обстановки поражала. Он с удовольствием работал в комнате, где его семья разговаривала, смеялась и спорила на самые разные темы, в то время как сам он сидел в углу, сосредоточившись на какой-то собственной задаче и решая ее, совершенно не замечая происходящего вокруг.

Семейство Блейн покинуло Клуни слишком рано, и не только я, но и весь дом тяжело переживал их отсутствие.

За ними последовали другие гости, среди них Джон Морли, с которым я совершал долгие и очень интересные для меня прогулки. Он казался человеком очень одиноким и, пожалуй, разочарованным. Он был женат, но детей у него не было, и однажды он признался мне, что главное сожаление его жизни — отсутствие сына, которого он хотел бы вырастить и воспитать по собственным теориям о том, каким должно быть истинное воспитание англичанина. Как много людей лелеют подобные мечты и сколь немногие, если таковые вообще есть, способны реально управлять будущим своих детей!

В марте 1889 года Бенджамин Гаррисон вступил в должность президента, а мистер Блейн стал его государственным секретарем.

Зима выдалась для меня, как обычно, безумно загруженной оперой, концертами и лекциями-концертами о Вагнере, и порой Вашингтон казался невероятно далеким, но у Маргарет Блейн были хорошие друзья в Нью-Йорке, которых она время от времени навещала, а также сестра — жена полковника Коппингера из американской армии, служившего на Губернаторском острове в Нью-Йоркской гавани. Когда она останавливалась у миссис Коппингер, я становился частым пассажиром маленького парома, который, как мне казалось, содержался нашим благодетельным военным ведомством исключительно ради того, чтобы позволить таким молодым людям, как я, добираться до этой живописной, хотя и устаревшей военной крепости.

Мистер Карнеги абсолютно не подозревал о моих устремлениях в отношении Маргарет Блейн, и следующим летом он предложил съездить в Бар-Харбор, где мистер Блейн построил летний дом. Я согласился с готовностью, которую он принял за проявление того же желания, что и у него самого, — вновь увидеть друзей, внесших столь большой вклад в радости поездки в конке и Клуни-Касл. Когда я впоследствии рассказал ему о своих надеждах и о том, что они получили некоторое поощрение во время нашего визита в Бар-Харбор, он сильно рассердился и поклялся, что, если бы хоть на секунду заподозрил что-то подобное, никогда бы не взял меня с собой. Он сказал, что надеялся, будто я еще много лет не стану думать о женитьбе, а останусь своего рода полуприкрепленным музыкальным членом его домохозяйства, состоявшего в то время исключительно из него самого и его жены. Разумеется, я выслушал его многочисленные доводы совершенно непоколебимым, и хотя он всегда отличался упрямством, в моем лице он нашел себе ровню. Должен признаться, однако, увидев, как сильно я увлечен, он не только полностью отступил от своей позиции, но и принял мои помолвку и брак с абсолютным добродушием и одобрением.

О моей помолвке с Маргарет Блейн было объявлено в октябре следующего года на свадьбе ее брата Эммонса и Аниты Маккормик из Чикаго.

Мистер Блейн приобрел старинный особняк Сьюарда на Лафайет-сквер, совсем рядом с Белым домом, и миссис Блейн, обладавшая замечательным чувством гармоничного убранства и декора дома, принялась превращать его в солидное и очаровательное жилище. Главной его особенностью стала большая гостиная на первом этаже, образованная путем объединения двух комнат в одну.

Я уже рассказывал в другом месте о том, как в те дни из-за своего возраста был вынужден ограничиваться в Метрополитен дирижированием такими операми, как «Пророк», «Жидовка» и «Трубадур». Зейдль, мой старший коллега, полностью монополизировал вагнеровские оперы, которыми мне, конечно, особенно страстно хотелось дирижировать. К «Трубадуру» у меня тогда было особенно сильное и неразумное отвращение, хотя оно отчасти оправдывалось тем, что в нашей труппе немецкой оперы не было состава, способного отдать должное его итальянской атмосфере и вокальным требованиям.

Когда счастливый случай сводил субботний дневной спектакль с оперой Вагнера, я просил директора Стэнтона и получал от него разрешение уехать в Вашингтон в пятницу вечером, так как это позволяло мне провести субботу и воскресенье с моей невестой. В одну из таких пятниц, сразу после того как я получил разрешение, ко мне подошел мой брат Франк и настоятельно посоветовал сесть на первый же поезд до Вашингтона, какой только удастся поймать, поскольку он только что услышал, будто тенор, который должен был петь в «Зигфриде» в субботу днем, болен, и со всей вероятностью оперу заменят на «Трубадура». Я быстро намек понял, и когда пришло сообщение о том, что дирижировать «Трубадуром» должен я, меня и след простыл, так что Антону Зейдлю поневоле пришлось встать за пульт. Он был в ярости, поскольку любил эту оперу не больше меня, и брат рассказывал мне потом, что он дирижировал всем спектаклем с мрачной тучей на лице, низко склонившись над партитурой и ни разу не подняв глаз, чтобы подать знак певцам или оркестру.

Зимой следующего года семью Блейн начали преследовать трагедии. Умер Уокер, старший сын — молодой человек выдающегося таланта, унаследовавший большую часть отцовского обаяния и ставший огромной опорой мистеру Блейну в Государственном департаменте; вскоре за ним последовала старшая дочь, миссис Коппингер.

Эти две трагедии, последовавшие одна за другой с небольшим интервалом, стали первой брешью в том идеальном семейном кругу, и это настолько подорвало дух и здоровье мистера Блейна, что, как мне кажется, его жизненные силы так до конца и не оправились от этого удара.

Я женился на Маргарет Блейн 17 мая 1890 года. Мне хотелось бы написать куда больше чем одну главу о тридцати двух удивительных годах нашей совместной жизни, но поскольку жена строго-настрого запретила мне даже упоминать ее имя в этих мемуарах, эту главу придется завершить тем, что осталось невысказанным, хотя и ощущалось острее всего.

X

ОПЕРНАЯ КОМПАНИЯ ДАМРОСША, 1895-1899

С возвращением Эбби, Шеффела и Грау в 1891 году Вагнер практически исчез со сцены Метрополитен-опер, поскольку все их силы были брошены на постановку опер франко-итальянской школы. Это была естественная реакция на семь лет оперы на немецком языке, и маятник качнулся далеко в другую сторону. Новыми антрепренерами была собрана труппа поистине великих певцов; публика наслаждалась их бельканто, и поскольку всю финансовую ответственность за предприятие Эбби, Шеффел и Грау взяли на себя, дирекция оперного театра тоже осталась вполне довольна. Они устали от постоянно растущих убытков немецкой оперы.

Главой и вдохновителем фирмы был Генри Эбби — великолепный и честный игрок на «звездах», которым он платил настолько щедро, что, хотя порой и получал огромную прибыль, зачастую терпел еще более крупные убытки. Шансы на прибыль были слишком малы, и в целом это очень напоминало рулеточные столы в Монте-Карло, где перевес всегда был на стороне звезд.

Джон Шеффел был не более чем связующим звеном между Эбби и Грау. Я так и не заметил, чтобы он занимался чем-то еще, кроме разве что организации рекламы для оперной компании во время ее гастролей в Бостоне, где он жил в качестве арендатора театра «Тремонт».

Непосредственное руководство оперным сезоном, составление репертуара, ангажирование артистов и работа с ними находились в руках Мориса Грау, который превратился в первоклассного оперного директора. Он претендовал лишь на самые скромные познания в области искусства, но отличался проницательностью и обладал истинным чутьем — до определенного предела — на то, чтобы давать публике именно то, чего она хотела. В делах с артистами он был честен, и те, хоть и с неохотой (как это часто свойственно оперным деятелям), любили его, хотя и изводили бесконечными придирками. Он сидел в своем кабинете словно паук с утра до ночи, разрабатывая репертуар, ссорясь с певцами или умиротворяя их, и вообще не имел в жизни никаких иных интересов, кроме этого — если не считать, пожалуй, национальной игры в покер, которой он предавался с узким кругом приятелей, а также нежной привязанности к своей маленькой дочке.

За исключением «Лоэнгрина», изредка шедшего на итальянском языке, бедный Вагнер подвергся фактическому бойкоту, и при моем страстном преклонении перед ним я переживал это положение все острее.

Зимой 1893-94 годов меня попросили придумать что-нибудь оригинальное в качестве развлечения для благотворительного вечера, к которому я был неравнодушен, и поскольку Матерна, Антон Шотт и Эмиль Фишер в то время находились в Америке, у меня возникла идея поставить на сцене Карнеги-холла «Гибель богов». Матерна была стара и полна, но голос ее по-прежнему звучал великолепно; Антон Шотт все еще выглядел представительным Зигфридом, а Эмиль Фишер находился на вершине своих вокальных и актерских возможностей. Декорации, хотя и простые, были удачно импровизированы, а отчасти написаны заново, в то время как оружие и прочий реквизит одолжили в Метрополитен-опер.

Успех оказался столь грандиозным, что мы повторили постановку несколько раз и добавили «Валькирию». Это показалось мне неоспоримым доказательством того, что американская публика более чем созрела для возвращения Вагнера, и я обратился к Эбби и Грау с предложением включить определенное количество вагнерских спектаклей на немецком языке в их репертуар. При одной этой мысли они схватились за головы, заявив, что Вагнер означает верную гибель, но поскольку они относились ко мне очень тепло (я дирижировал многими симфоническими концертами для некоторых из их инструментальных звезд), то подсказали: если я хочу пойти на такую глупость и заняться постановками Вагнера самостоятельно, они с радостью и на льготных условиях сдадут мне Метрополитен-оперу весной. Меня непреодолимо потянуло отнестись к их совету со всей серьезностью, хотя высказан он был в шутливой форме и со скепсисом относительно исхода. Я посоветовался с несколькими преданными друзьями, разделявшими мой оптимизм, и в конце концов решился на этот шаг; чтобы должным образом профинансировать свою безумную затею, я продал свой дом на Западной 55-й улице.