«Мой день: Воспоминания о долгой жизни»

Преданно ваш, Р. А. П.

За этими смелыми словами последовал очень глухой сезон. Мой бедный генерал сильно страдал от невралгических болей в голове; в его контору не поступало никаких новых дел. Он пишет:

«Я не могу этого объяснить! Все выглядит куда менее обнадеживающе, но сейчас я действительно должен оставаться здесь. У меня нет денег, чтобы уехать! Никогда раньше я не чувствовал себя так скверно на душе. Я часто боюсь, что больше не выдержу. Я бы приехал к вам — при всей моей глубокой несчастности, — если бы не тот факт, что у меня нет денег на оплату расходов. По правде говоря, у меня в кармане ни гроша! Вчера у меня был один доллар, но, встретив бедного маленького мальчика ростом с Вилли со сломанной рукой, я отдал ему последнее из своего состояния. Почему хозяин квартиры до сих пор верит мне — не знаю. Но он, кажется, верит в меня и готов подождать, пока я что-нибудь заработаю».

Вскоре за этим письмом последовало другое — поистине он писал мне каждый день, — и он поспешил сообщить:

«Мне было стыдно за мое последнее письмо, но правда в том, что мои „дела“ угнетающе застопорились — по какой именно причине, я не могу постичь. Будь то результат случайности или причин, предвещающих окончательный провал, я утверждать не берусь. Если скоро не подует ветерок, я окажусь в мертвой точке. Что тогда? Моя семья зависит исключительно от моих скудных заработков. Если они исчезнут, я не вижу надежды ни на какой другой исход. Именно это опасение убивает во мне душу. Эта катастрофа преследует меня, как призрак, и омрачает мой дух перманентной тоской. Богу одному ведомо, чем все закончится, но мне не следует говорить в таком тоне. Я не ослаб-лю усилий. Напротив, я никогда в жизни не работал так упорно. С Божьей помощью мои искренние старания прокормить мою дорогую семью еще могут увенчаться успехом. Именно ради них я тружусь, и они с лихвой заслуживают каждого благословения. Эта мысль прежде всего поддерживает меня. Да благословит их Бог!

Преданно ваш, Р. А. П.

P.S. Я вижу, что повторил грех, в котором искал оправдания. Нынешнее затишье в практике я списываю на общий застой в делах. Быть может, ветерок подует в скором времени.

Нежеланный ветерок иного рода бушует сейчас неподалеку от меня. Грандиозный пожар бушует в довольно близком соседстве с „Уэверли“, и у меня есть некоторые опасения насчет переезда. Театр „Зимний сад“ и „Южный отель“ в огне. Как бы мальчишкам понравилось это зрелище! Полагаю, там бьют струями полсотни паровых пожарных машин и за всем этим наблюдают тысячи людей. Сегодня впервые появились признаки приближающейся весны, и, поскольку в моем кабинете красят стены, я намерен прогуляться по городу и насладиться солнцем».

К тому времени он прожил в Нью-Йорке уже полтора года и перенес сильнейшую летнюю жару в перенаселенном районе. За исключением одной поездки в Виргинию и редких воскресений, когда он ездил в Фордхэм навестить своего старого товарища по Конгрессу мистера Хаскинса, он не покидал своего тесного жилья ради какого бы то ни было отдыха.

ГЛАВА XXIX

В апреле мой муж с ликованием объявил, что у него на календаре «восемь маленьких дел»; 14 мая он писал:

«Я по уши в работе, готовлю дело миссис — к судебному разбирательству. Оно бесконечно хлопотное; но если я выиграю, мой гонорар составит 2000 долларов — в противном случае ничего».

Он выиграл! В июле он получил свой гонорар! В течение двух недель я уладила все свои маленькие дела в Петербурге, попрощалась со слезами на глазах со своей маленькой группкой учеников по музыке, отправила тетю Мэри с моей Гордон и крошкой Мэри в «Оукс» в округе Шарлотт провести остаток лета, убедила свою темнокожую прачку Ханну, что Нью-Йорк — это земной рай, и купила билеты туда на нее и пятерых моих малюток.

Жарким июльским утром мы оказались в Сити-Пойнте еще до рассвета, ожидая пароход «Саратога» — один из двух пароходов, ходивших дважды в неделю и следовавших из Ричмонда в Нью-Йорк. «Саратога» и ее компаньонка «Ниагара» имели в то время преимущественное право прохода без каких-либо конкурентов и могли плыть не спеша, без преград и помех. Они следовали тем путем, по которому сейчас курсирует множество прекрасных судов Линии Олд-Доминион, и шли в одиночестве, если не считать пары случайных судов из Клайда.

Пока мы ждали, наш шумный маленький паровичок нетерпеливо пыхтел. Кондуктор надеялся на возможного пассажира для обратной поездки в Петербург и прибыл на конечную станцию своей короткой дороги слишком рано.

Сити-Пойнт — недавно еще место стратегического значения, где бросали якорь крупные корабли федеральной армии, где мистер Линкольн гостил у генерала Гранта, где генерал Батлер долгое время держал свою штаб-квартиру, — теперь был тихо и безлюден. За два года до этого ушли последние канонерские лодки генерала Батлера. Ни тенистого дерева, ни лачуги не осталось в знак напоминания об оккупации федеральными войсками. Незащищенная платформа была единственным местом для путешественника, где можно было отдохнуть в ожидании лодки, если только он не довольствовался покрытыми пылью сиденьями в убогом маленьком вагончике и ограниченным видом из узкого грязного ванного окна. Выйдя на платформу, сидя на собственных ящиках, путешественник мог созерцать простор величавой реки Джеймс, расширяющейся здесь до размеров моря, когда она принимала в свои объятия мутные воды Аппоматтокса. В сторону суши мало что можно было разглядеть, кроме бескрайней пустоши пыльной дороги и невозделанных полей.

На небольшом расстоянии тонкая струйка дыма указывала на крошечную бревенчатую хижину и присутствие людей. Снаружи вокруг халупы зеленел клочок кукурузы и капусты, а плетущаяся лоза арбуза искала сладких вод, чтобы наполнить спелые зеленые плоды, которые она породила. Подозрительная курица вела выводок как можно дальше от паровика, а свинья в зловонном загоне прыгала на стенки хлева и требовала завтрака. Вскоре из хижины появилась вялая негритянка и, наклонившись над капустой, выбрала большой лист, который принялась обвязывать полоской ткани вокруг лба. Она неспешно направилась к нам и заметила, что «день будет просто жутко жарким». По ее словам, она встала рано, чтобы посмотреть на проходящий пароход. Ее сын Джим был мальчиком на кухне на «Саратоге», и ему не разрешали сходить на берег, но она могла увидеть его и «передать ему привет». Она «безусловно считала сестрицу Ханну счастливицей, раз та едет на Север» (Ханна выглядела довольно удрученной и заплаканной, только что расставшись со своим собственным Джимом). Она и сама «непременно поехала бы на Север», если бы не была «обязана оставаться на Пойнте из-за свиньи, цыплят и прочего». Она была похожа на двух старых дев из забавной истории Диккенса, которые жили в величайшем дискомфорте в перенаселенном районе на Темзе, но даже не могли рассматривать возможность переезда — хотя вполне могли себе это позволить — из-за хлопот по перевозке «библиотеки», небольшой коллекции книг, которую любая крепкая торговка могла легко унести в своей корзине.

Мои собственные пожитки были поистине менее значительны, чем у моей новой знакомой. Ее вещи представляли собой всю обстановку дома — дома, достаточного для ее нужд. Мои же были печальными обломками домашнего очага, обогащенного такими сокровищами, которые накапливаются за процветающую и счастливую жизнь: лишь то, что было спасено добрым соседом и верным слугой от разграбления нашего дома на Коттедж-Фарм — несколько испорченных книг, шкатулка со священным серебром да один чемодан, которого хватило для моих собственных нарядов и скудного гардероба моих детей. Я направлялась вести хозяйство в Нью-Йорке с серебряным сервизом и несколькими пропитанными дожжом и грязью книгами, которые наш добрый Джон подобрал на ферме.

Мое сердце было тяжелее моих ящиков, когда я ждала пароход. Все те грустные, полные предчувствий письма, что писал мне мой генерал, всплыли в памяти, наполняя меня сомнениями и тревогой. Он снял меблированный дом и заплатил за первый квартал из тех 1800 долларов, что он должен был нам стоить. Эта сумма казалась мне просто огромной, но он потратил недели на поиски по всему Нью-Йорку того скромного маленького дома, что рисовался в его воображении. Этот дом находился далеко на авеню в Бруклине. Я боялась его! Я опасалась, что в двух тысячах долларов образовалась поистине огромная брешь. Более того, у меня ныло сердце при расставании с Виргинией — дорогой старой Виргинией, к которой я питала безмерную привязанность, столь строго запрещенную Апостолом. Шесть лет скорби и бедствий принесли свои плоды. «Истинно, — думала я:

Куда б я ни глядела вдаль,

Все мрачно и уныло;

И пусть вперед не заглянуть,

Мне страшно и тоскливо».

А кроме того, я только что рассталась с моей дорогой тетей и моими не менее дорогими дочерьми, со старыми друзьями и соседями, с преданными слугами. И я была уставшей — уставшей до смерти!

Но пароход, взбивавший своими огромными гребными колесами мутные воды Джеймса, приближался, а капитан и кто-то из ранних пташек опирались на палубные леера. Мои сынишки весело побежали по трапу, как только его опустили. Ханна со слезами прижалась к своей знакомой по часовой беседе. Трап втянули, огромные гребные колеса закрутились, и мы тронулись в путь к нашему новому дому.

«Прощай, Дикси!» — крикнули мои мальчики.

«Еще нет, молодые люди, — сказал капитан, — мы все еще в водах Дикси и останемся в них, пока не достигнем моря».

Пока мы сидели на палубе, плывя вниз по реке, пассажиры с жадностью разглядывали берега и пересказывали события недавней войны. В последний раз, когда я плыла вниз по этой реке, каждый мысок был интересен своими колониальными ассоциациями и ассоциациями времен Революции. Теперь все они были забыты ради ее более поздней истории. Каждое место отмечалось как арена какого-либо триумфа или оккупации северной армии — какого-либо бедствия или унижения Юга.

Пассажиров было немного: три очаровательные барышни со своей матерью, возвращавшиеся домой после визита к семейству Каллен из Ричмонда; группа учителей, ехавших домой в Новую Англию на каникулы; домовитая негритянская нянька со своей корзинкой, страшно гордившаяся тем, что может повторять снова и снова, что она «только что из Мобила, штат Алабама», и на которую Ханна смотрела с почтением и уважением; а также полтора десятка туристов из Нью-Йорка, возвращавшихся после осмотра исторических мест в Ричмонде и его окрестностях. Среди последних был старый знакомый, южанин, который сразу же попытался завести со мной разговор. Он жил в Нью-Йорке до и во время войны. Он не мог скрыть своего изумления по поводу той отчаянной авантюры, на которую решался мой генерал. «Из всех мест, — говорил он, — скажите, зачем, почему вы выбираете дом в Нью-Йорке?»

«Спросите у увядшего листа, — ответила я, — почему зимний ветер гонит его в одно место, а не в другое».

«Но с практической точки зрения, — несколько раздраженно возразил он, — с точки зрения благоразумия и здравого смысла...»

«Вы полагаете, значит, — перебила я, — что у моего бедного генерала мало надежд в Нью-Йорке».

«Нью-Йорк, — произнес он медленно и с ударением, — Нью-Йорк, как вы обнаружите, не нуждается в человеке, потерпевшем неудачу».

Это была тревожная мысль, которую я унесла с собой в каюту. Оказавшись там и уложив спать моих неугомонных малышей, я осознала всю отчаянность затеи, на которую мы шли. Ничто никогда не складывалось так, как мне хотелось. Война, ее причины, ее цели и задачи — ко всему этому я не имела никакого отношения. Моя доля касалась исключительно нищеты, сердечной боли, утрат и изгнания из дома.

Незваное видение, которое я столько раз отгоняла от себя, теперь встало передо мной со всей настойчивостью. Мой ранний дом — полный цветов, музыки и красоты, моя роскошная жизнь; преданность уважаемых друзей — вот мое наследие! Меня несправедливо лишили этого. Ну что ж! Это была старая история — история другого рая, другого поддакивания греховной амбиции, другого меча, другого расставания со счастьем и домом ради испытаний, бедности, опасности! Тогда: «Весь мир лежал перед ними, где выбрать место для отдыха — и Провидение им проводник». Да! Провидение — их Проводник! Вот это, именно это было якорем их надежды и должно было стать моим.

Нас разбудили до рассвета крики на палубе — перетягивание тяжелых канатов, поспешные шаги, громкие возгласы. Набросив халат, я поднялась наверх и обнаружила, что мои мальчики уже на палубе и жаждут приключений. Оказывается, мы встретили нашу спутницу — «Ниагару», находившуюся в поврежденном состоянии, бросили ей канал и теперь «развернулись», чтобы завести ее в порт Норфолка. Восходящее солнце застало нас медленно возвращающимися с «Ниагарой» на буксире; однако в нескольких милях от Норфолка она дала понять, что способна двигаться дальше без нас, и мы возобновили наш путь в Нью-Йорк.

Поздно вечером все взоры обратились к суше — и вскоре силуэт Нью-Йорка проступил сквозь туман. Он сильно отличался от нынешнего силуэта. Тогда мы видели лишь неровную линию скромных зданий разной высоты, кое-где прорезанную устремленными ввысь перстами церквей. Не было ни «Бруклинского моста», перекинутого через Ист-Ривер, ни вавилонских башен современных небоскребов, ни грандиозной статуи — словно бронзовая фигура на столбе лестничных перила — Свободы с ее факелом и венком из звезд. (Я никогда не восхищалась мисс Свободой. Я всегда сочувствовала несчастному скульптору, который воскликнул, когда его видение было поражено этой гигантской особой: «Если это Свобода, дайте мне смерть».)

После долгих задержек нас «пришвартовали» к нашему причалу, и «дорогая старая духота» Нью-Йорка обрушилась на мои противящиеся чувства: атмосфера, сгущенная и напоенная после изнурительного летнего дня запахами угольного дыма, уличной грязи, отбросов гниющих фруктов и обилия капусты.

Но все было забыто, когда мы заметили хрупкую фигурку моего генерала на пирсе! Он выглядел очень худым и бледным, печально нуждаясь в нас. Он отвел нас, компанию из восьми человек, в соседний ресторан пообедать; а затем мы переправились на пароме и на конке, сквозь мили и мили освещенных улиц, добрались до нашего маленького дома, затерявшегося на самом краю Бруклина.

Утром после нашего прибытия мы встали рано, чтобы осмотреться. Мы находились в хлипком новом доме, узком, как приставная лестница, и заставленном непривлекательной мебелью. Ханна согласилась присмотреть за детьми, а я отправилась на поиски рынка. Пройдя несколько кварталов в разных направлениях, я пришла к выводу, что поблизости нет ни одного рынка, и начала сомневаться в своей способности добыть обед. Толстый, с бесстрастным лицом полицейский прогуливался неподалеку, когда я рискнула обратиться к нему:

«Не подскажете ли, господин офицер, где я могу найти честного мясника?»

«Чтоб мне повеситься, если я знаю хоть одного», — ответил он.

Я задумалась. Мы привезли с собой бисквиты и крекеры. Мне нужно было найти молока.

«Не подскажете ли вы тогда, где я могу достать чистого молока?»

Мой полицейский свистнул! Не знаю, что было в моем внешнем виде такого, что побудило его подшутить надо мной, но с забавным огоньком в глазах он сказал:

«Слушай сюда, леди! Если пройдешь еще немного, попадешь во Флэтбуш; и тогда увидишь жалких тварей, стоящих по колено в стоячей воде, у которых копыта гниют. Уж наверняка ты не захочешь их молока!»

Окрестности были застроены редко; множество пустых участков окружало наш дом, который был одним из ряда абсолютно одинаковых зданий. Я подумала, что люди, живущие в этих домах, должны же время что-то есть! И я шла и шла, пока не добралась до поперечной улицы, по которой ходили трамваи. Там я обнаружила лоток с пирожными и яблоками, перед которым сидела женщина и вязала. «Добрая женщина, — мило улыбнувшись, произнесла я, — ваши пирожные простые?»

Она бросила работу и уставилась на меня. «Чистые, говоришь! Ты думаешь, я туда грязь кладу?» Ее манера была настолько угрожающей, что я повернулась и бросилась бечь. Ее голос преследовал меня: «Ишь болтушка; (передразнивая), „Моя добрая женщина!“ „Моя добрая женщина“, подумать только! — и это типчики вроде нее!»

В чем заключалась моя ошибка, я тогда представить не могла. Теперь я знаю, что неосознанно держала себя манерой, не оправданной моим внешним видом. Повернув на новую улицу, я натолкнулась на бакалейную лавку с овощами и фруктами у входа. Там я с ужасом узнала стоимость продуктов в этой части света. У себя дома я могла купить курицу за 25 центов — здесь же мне пришлось бы отдать 30 центов за фунт веса! Голубику (бакалейщик называл ее «черникой») дома можно было купить за пару пенсов кварта. Здесь же 20 центов просили за плоскую корочку сморщенных плодов. Пятьдесят центов в Петербурге позволили бы купить большой бифштекс. Я приобрела крошечный стейк за 1,50 доллара и с ним повернула обратно домой.

Маленькая лачуга, хижина сквоттера, стояла в углу пустого участка за нашим домом. Двое или трое детей копошились в грязи у двери, а коза рядом же жевала бумагу. Ах! Неподалеку к дереву была привязана корова!

Добродушная ирландка откликнулась на мой стук. Я откровенно поведала ей о своей дилемме, и она сразу прониклась сочувствием. Ее звали миссис Фоули, и она пообещала доить свою корову на моих глазах утром и вечером прямо позади моего дома, чтобы я была уверена в чистоте молока. «И уж через неделю вы увидите, как эта крошка поправится», — заверила она меня. И старая миссис Фоули была огромным утешением все то время, пока я жила по соседству с ней.

Должна признаться, дни в июле и августе тянулись томительно долго. Стояла сильная и какая-то угнетающая жара. Мы находились так далеко от конторы моего генерала, что его долгое путешествие по утрам и вечерам в сопровождении Тео было утомительным для обоих. Я занималась с Мэри и Роджером, но дети выглядели очень апатичными и несчастными. Они не находили никакого удовольствия в прогулках туда-сюда по унылому тротуару жаркой, тоскливой улицы. Одиночество, усиленное доносящимся издалека гулом города, заунывными гудками туманных сирен и свистками на реке, а также не менее угнетающими звуками бесчисленных пианино вокруг, угнетало нас всех. Нам казалось, что мы не можем ни за что зацепиться, не за что жить.

Однажды я застала Ханну за стиркой белья в кадках, куда она роняла слезы, и, не желая, чтобы мои носовые платки орошались чужими слезами, попыталась ее утешить. В конце концов она призналась, что никогда не видела Нью-Йорка. Она даже не знала, существует ли он вообще — ведь она «сроду его не видывала». К тому же Джим писал ей и спрашивал, что она думает о Центральном парке, и ей было «до смерти стыдно признаться Джиму, что она слыхом о нем слыхивала, но ноги своей там не ступала».

Меня осенила идея. «Ханна, — сказала я, — у нас есть стейк на обед. Вы можете зажарить стейк и сварить картофель с рисом за несколько минут. Пойдемте, бросайте кадки, бегите одеваться и помогите мне с детьми. Мы все поедем в Центральный парк, проведем чудесный день и вернемся к обеду».

Мы были большой компанией и не могли выбраться, перекусив наспех, почти до двух часов. Но летние дни были длинными, и мы ни о чем не тревожили себя. Я понятия не имела о расстоянии и не знала никакого другого пути в Парк, кроме как на конке и пароме с нашей стороны, пешей прогулки по Уолл-стрит до Бродвея и громоздкого бродвейского оммибуса на двух лошадях на оставшуюся часть пути. В четыре часа мы прибыли к Центральному парку! Надвинулась черная грозовая туча, и мы вышли из нашего омнибуса под проливным дождем. Разумеется, нам пришлось возвращаться, так и не увидев Парк, но к нашему радости мы обнаружили линию конок, ожидавших пассажиров для обратного пути у ворот, и, промокшие до нитки, укрылись в одной из них, после чего вскоре покатили домой. В конце нашего пути нас ждали Тео с зонтами — теперь уже бесполезными, ибо сильнее промокнуть мы бы вряд ли смогли, — и его отец! Ну а его отец находился почти в состоянии нервного истощения! Настроение Ханны после этого стало хуже прежнего. Она потеряла всякий интерес к работе и большую часть времени проводила, свесившись через калитку полуподвала и глазея на улицу. Однажды я спросила ее, на что она смотрит.

«Вон то ничтожное белое создание орет „мыльный жир“, — ответила она. — Господи! Интересно, есть ли у этого старика жена!»

Нас обоих озадачивали уличные крики. Одного человека мы обнаружили: он кричал вовсе не «Фрэнк Поттер», «Фрэнк Поттер», а «тряпки, бутылки». Но другой крик, «Пай-ап... Пай-ап», озадачил нас куда сильнее. В конце концов Ханна принесла очень твердое, узловатое зеленое яблоко, которое продавец «пай-апов» дал ей в качестве образца своих товаров. «Вот его „пай-аппы“, — пояснила она. Свет прорезал мой погруженный во тьму разум. „Послушайте, Ханна, — сказала я, — она имеет в виду яблоки для пирогов!“ — „Боже Всемогущий!“ — воскликнула она. — Это все, на что они способны!»

В августе она стала умолять отправить ее домой. Все мои уговоры оказались напрасными. Я чувствовала, что это последняя капля! Что я могла поделать в этом незнакомом городе, не имея возможности оставить детей с надежным человеком? Я предлагала все — абсолютно все: большую свободу, более высокую зарплату.

Ханна торжественно произнесла: «Знаете, я люблю вас и деток, но остаться не могу. Я боюсь оставаться! Я не могу жить в месте, где люди играют на пианино весь воскресный день. Я обязана отсюда убираться. Что-то случится в этом Богом забытом месте». Затем, после задумчивой паузы, она добавила с грустью: «Дома арбузы созрели! Я уж написала Джиму, чтобы он достал мне один — большой — и опустил в кадку с холодной водой к моему приезду».

С уходом Ханны я потеряла последнюю ниточку, связывавшую меня со старой Виргинией моего детства, последнее знакомство с добрыми неграми прежних времен и с их столь выразительным, характерным диалектом.

Я заменила ее ирландкой, которая преданно служила мне много лет и имела обыкновение выражать сочувствие по поводу всего, что я вытерпела «с той негритянкой в доме». Ее презрение к неграм не знало границ. Она так и не узнала, как сильно я оплакивала свою потерю.

Боль расставания с друзьями, неуверенность в будущем, грезы о моем раннем доме наполняли мое сердце тоской; но у меня было лишь одно всепоглощающее желание — поддержать и укрепить дорогого человека, который выдержал столько битв и теперь столкнулся с суровой борьбой за выживание. Быть жизнерадостной ради него, сжимать крепкие руки на своем собственном разрывающемся сердце — вот какую задачу я поставила перед собой.

ГЛАВА XXX

Ноябрь застал нас в конце долгого и глухого сезона. В маленькую адвокатскую контору — центр всех наших надежд — не поступило ни единого дела. Мы не завели друзей среди соседей, к которым, разумеется, не делали никаких шагов навстречу. Однако тишину нарушил однажды вечером визит хорошо одетого, красивого молодого человека, который с многочисленными извинениями попросил о встрече с генералом Прайором.

«Итак, репортеры нашли нас», — сказал мой генерал, но он ошибался. Его посетитель «рискнул зайти за советом — не то чтобы юридическим», но он хотел узнать мнение генерала по вопросу, имеющему бесконечную важность для него самого и его жены. «Несомненно, мы слышали, как поет его жена» — мы слышали, — «она была прекрасным музыкантом, но музыкой сыт не будешь».

На это мой муж охотно согласился. Он питала глубоко укоренившуюся антипатию к фортепиано, которое, как он верил, было изобретением Злого духа в минуту необычайной злобы.

«Вопрос, который я хочу задать, генерал, — произнес молодой человек, — звучит так: что бы вы мне посоветовали — податься в политику, в юриспруденцию или заняться кофейным бизнесом?»

«Кофейным бизнесом, определенно, — ответил мой муж; — я испробовал два других и придерживаюсь о них дурного мнения». Интервьюер удалился, совершенно довольный возможностью заняться кофейным бизнесом. Через открытое окно до нас доносились слова песни в исполнении «прекрасного музыканта», представляющие, так сказать, решение этой проблемы:

Пора косарю острить свою косу,

Ибо на часах пять утра.

Мы так и не узнали, в какой мере политика и юридическая профессия пострадали от этого, и насколько приобрел кофейный бизнес. Одно было несомненно: подсказка белокурой певицы, так вольно пущенная по ветру, была мне без надобности, ибо моя коса всегда активно работала еще до пяти часов утра. Когда «солнце заглядывало в окно поутру», оно неизменно заставало меня поднявшейся, одетым и готовым к его приветствию.

Тогда — как и много раз до и после — наше положение казалось слишком безнадежным для отдыха. Часто после нашего скудного завтрака в буфете не оставалось ни крошки еды. Мышь тщетно искала бы у нас гостеприимства. Бакалейщик из угла однажды отпустил нам продукты в долг на сумму до двадцати пяти долларов, но уселся в передней прихожей и оставался там до тех пор, пока ему не заплатили! Этот горький опыт никогда не повторялся. Но столь же верно, сколь вороны были посланы кормить Илию, Сила, почитающая нас дороже многих воробьев — многих воронов — посылала нам что-нибудь каждый день; какой-нибудь небольшой гонорар за юридическую услугу или за статью, написанную для _News_. Мой генерал приносил это сокровище домой, Анну отправляли с поручением на всех парах за «кусочком стейка», — и мистер Микобер никогда не собирался вокруг внезапно обретенных котлет с большей надеждой, чем наше семейство.

Как-то раз к нам на обед заглянул мистер Джон Р. Томпсон, редактор «Литерари Мессенджер», а впоследствии «Нью-Йорк Ивнинг Пост», только что вернувшийся из Англии, где он водил знакомство с Карлейлем, Теннисоном и Диккенсом. Мне почти нечего было предложить ему, кроме галеты и бокала эля. Он не возражал. Ему доводилось знать Эдгара Аллана По и многих других нищих гениев, чьи произведения наполняли страницы «Литерари Мессенджер» за грошовые гонорары, о которых и упоминать-то стыдно. Нужда ученых людей была ему знакома и нисколько не умаляла его уважения к ним самим. Разумеется, они казались еще интереснее, если слонялись по ночным улицам, не имея иного приюта, кроме звезд (а бывало и хуже), подобно Джонсону, Сэвиджу, Голдсмиту или другим обитателям Граб-стрит, — и все же жертвы революции выглядели достаточно жалко, чтобы удовлетворить воображение. Нищета, в конце концов, живописнее счастья и покоя.

Другим гостем стал Джон Митчелл, ирландский патриот, который метал громы и молнии против английского правительства и заявлял, восседая на британском троне, что еще доживет до того дня, когда «выбьет костыли из рук старой карги»; слушать подобные разговоры никакая вежливость не заставила бы меня. Меня приучили любить добрую юную королеву, о которой мне рассказывал английский филантроп Джозеф Джон Герни, когда я, восьмилетней девочкой, сидела у него на коленях в доме моего дяди в Виргинии. Из Нью-Йорка нас навестил и приятный пожилой немецкий джентльмен, с которым мы были знакомы по Вашингтону. — О, Прайор, Прайор, — воскликнул он, — как вы могли привезти мадам в это унылое место?

Это место стало бы для нас раем, если бы только Господь даровал нам хлеб для наших детей. Мы начали опасаться, что у нас никогда больше не будет еды — а возможно, не будет и ее. Общество, состоявшее исключительно из таких же «адулламитов», как и мы сами, отнюдь не располагало к надежде и бодрости духа. Южан в Нью-Йорке в то время было совсем немного. Мы были пионерами. Поистине все они — подобно сподвижникам Давида — «находились в нужде, в долгах и были недовольны».

Как раз в это тревожное время я получила письмо от моей дорогой тетушки Мэри. Она чувствовала, что неизлечимо больна. Пока у нее есть силы, она приедет, благополучно устроит Гордон в доме ее отца, а затем умрет на моих руках! Через несколько дней она должна была прибыть в Нью-Йорк, и я обязана была встретить ее у парохода, позаботившись о том, чтобы ее перенесли в экипаж.

Это были сокрушительные новости. Как я могла обеспечить комфорт для человека, бывшего мне больше чем матерью? Нам оставалось лишь одно. Мы должны были заложить наш столовый серебряный сервиз — памятный дар с благородной надписью, преподнесенный, как мы помним, моему генералу Демократической партией Виргинии после того, как он доблестно сражался с опасностью, исходившей от партии «ноу-ничего». Это серебро было нам очень дорого. Продать его мы не могли, но, возможно, нам удалось бы занять несколько сотен долларов под его залог. Мысль о ломбарде мне даже в голову не пришла. Мне кажется, тогда я даже не слышала о существовании ломбардов!

Но не так уж много лет назад до этих событий, как мы помним, когда мне исполнилось пятнадцать, эта дорогая тетя, воспитавшая меня, внезапно обнаружила, что ребенок превратился в девушку. Мне следовало повидать мир. Я должна была отправиться к Ниагарскому водопаду, посетить все великие города и осмотреть их музеи, библиотеки, театры и прочее; мне полагались шляпки от мадам Вильини в Нью-Йорке, платья от миссис Маккомас в Балтиморе и драгоценности от Тиффани. У последних мой приемный отец купил мне прекрасные ожерелья из бирюзы, рубинов, белого топаза и гребни с драгоценными камнями. Теперь я подумала, что именно здесь меня, должно быть, помнят и проявят некоторую доброту. Соответственно, я отправилась туда и изложила свою просьбу. Мне сказали, разумеется, что фирма должна взглянуть на серебро. Естественно, никто из беседовавших со мной джентльменов не мог припомнить, чтобы когда-либо слышал обо мне раньше. Я должна была прислать серебро, а затем вернуться за ответом. Я упаковала его в ящик, отправила, а на третий день явилась — весьма унылая фигура — к прилавку с серебряными изделиями. Высокий молодой человек, чье имя я узнала позже, с некоторым высокомерием произзнес: «Мадам, мы взвесили ваше серебро и готовы дать за него 540 долларов».

— Надеюсь, скоро я его выкуплю, — ответила я.

— Выкупите! Мадам, это не ломбард! Мы покупаем серебро.

— Значит, я не получу его обратно?

— Разумеется, нет! Я замялась. Моя нужда была острой, но — о, расстаться навсегда с этим священным наследством ради моих детей!

— Вам лучше осознать, — сказал мой высокий молодой человек, — а он показался мне просто колоссальным, — что вам больше никогда не доведется пользоваться серебром. Вам лучше сразу отправить его в тигель, чем тянуть. В дальнейшем вам, разумеется, придется жить скромно, и...

Но я поднялась с места, охваченная сильным гневом. Вспылив и возмутившись, я возразила: «Вы ошибаетесь, сэр! Я еще буду пользоваться своим серебром! Я не всегда буду жить скромно», — и покинула магазин.

Но оказавшись снова на тротуаре, под обдувавшим мое лицо резким ноябрьским ветром, я вспомнила о своей бедной больной. Я вспомнила свой холодный дом, в котором не было устроено ни печи, ни камина — лишь открытые очаги для отопления. Тогда я знала так же хорошо, как и сейчас, что фирма никоим образом не несет ответственности за бестактные слова своего представителя. Мне просто довелось столкнуться с фанатиком, ненавистником Юга, и это происходило не впервые. Возможно, если бы я вернулась и разыскала другого клерка, мне повезло бы больше. Но нет! Я скорее погибла бы.

Именно в этот момент я вспомнила, что мой дорогой старый отец-капеллан говорил, прощаясь со мной: «Если тебе когда-нибудь понадобится друг, можешь посоветоваться с моим другом в Нью-Йорке — Генри Корнингом».

Это заставило меня заглянуть в телефонный справочник в ближайшей аптеке, где я нашла фамилию «Корнинг» и адрес банка на Бродвее. Я направилась туда, меня проводили в отдельную комнату, где почтенный джентльмен поднялся, чтобы поприветствовать меня и предложить сесть. Я была очень усталой и несчастной, но изложила цель своего визита как могла.

— Имею ли я удовольствие знать вашего отца, — произнес джентльмен, доброжелательно глядя на меня через очки (и вся моя решимость пала до нуля), — но, — добавил он, — полагаю, мой племянник Генри Корнинг — это как раз тот человек, кто вам нужен. Я слышал, как он отзывался о преподобном докторе Прайоре. Я дам вам его адрес. Меня зовут Джаспер Корнинг.

Я уверена, что в моих глазах стояли слезы, когда он поднял взгляд, протягивая мне клочок бумаги, ибо он добавил с добротой: «Я уверен, Генри вас не подведет. Не отчаивайтесь! Бог добр».

Еще одна поездка на омникане привезла мое тяжелое сердце к дверям мистера Генри Корнинга на Мэдисон-авеню. Он сидел за своим столом на первом этаже — и, не сказав ни слова в ответ на мою просто рассказанную историю, повернулся к столу и выписал чек на 500 долларов!

— Я немедленно пришлю вам серебро, — сказала я, — но он лишь поклонился и со словами «Передайте мой привет вашему отцу» позволил мне откланяться.

На обратном пути я заехала к Тиффани, оставила распоряжение за конторкой, оплатила извозчика и велела отправить серебро по адресу мистера Корнинга.

Год спустя, когда пришло время его выкупать, я снова увиделась с миром Корнингом, поблагодарила его за доброту и сказала: «Я готова выкупить серебро». Он посмотрел на меня с искоркой в глазах и спросил: «Какое серебро?» — Неужели, — в великом испуге воскликнула я, — неужели вы его не получили?

— Ну что ж, — ответил он, — раз вы так говорите, полагаю, все в порядке. Я ваше серебро и в глаза не видел. Вон там в углу стоит коробка. Коробка не открывалась с тех пор, как вы ее прислали.

Желание моей дорогой тетушки исполнилось. Она умерла в моем доме. Она долго болела. Благодаря доброте одного южного друга меня познакомили с доктором Росманом, который ухаживал за ней с преданностью и мастерством. Он был самым мягким и добрым из врачей. Он восхищался ею и ценил ее, и поистине она была grande dame во всех отношениях: учтивая, исполненная достоинства и прекрасная даже в свои шестьдесят лет.

«Когда Вера и Надежда, что не покидали ее никогда,

Взлелеяли ее чистую душу для обители с Богом,

Ее милостыня, деяния и все великие старания

Не пропали даром и не сгинули в могиле».

Она живет, я смиренно надеюсь на это, в двух своих приемных детях, которые обязаны ей всем, чем они являются или надеются стать.

Борьбу, раны и поражения, которые мы наносим друг другу, можно отнести к разряду битв — битв, где окончательное поражение или победа находятся в наших собственных руках, в том вреде или благе, что мы причиняем нашим душам. Сражение на поле боя завершилось, вражде, ненависти, горечи тоже следует закончиться; но, увы, битвы предрассудков, обиды за непрощенные оскорбления могут продолжаться годами. Моему рассказу волей-неволей приходится упоминать о некоторых из них, но, как причудливо выражается старый Томас Фуллер: «Эти битвы включены сюда вовсе не с тем намерением (Бог видит мое сердце), чтобы увековечить гнусную память о взаимных обидах, дабы ожесточение в сердцах продолжалось и тогда, когда прекратились пожары в домах, а лишь для того, чтобы усилить нашу благодарность Богу за то, что столько распрей бушевало в недрах столь прекрасной земли, и все же осталось так мало шрамов».

ГЛАВА XXXI

Пока эти печальные дни и ночи тяготели над нами, мы мучительно осознавали, что некоторые из наших же соотечественников неверно истолковывали положение моего мужа в Нью-Йорке. Наш отъезд из Виргинии тогда вызвал негодование, и теперь открыто высказываемая генералом Прайором вера в то, что спасение Юга может быть гарантировано лишь смирением с неизбежным и полным осуществлением справедливости по отношению к неграм, встретила самый резкий отпор. Это было еще до того, как неграм предоставили избирательное право; в промежутке между падением Конфедерации и периодом реконструкции Юга — в промежутке, когда Юг пребывал в состоянии озлобленности и волнений, суливших возможное возобновление конфликта, — один из друзей генерала Прайора написал ему о настроениях, царящих против него и его дела.

Следующий ответ на это письмо мой муж направил в газету «Ричмонд уиг», и он зафиксировал его позицию перед лицом всего мира в то время, когда подобные взгляды решительно расходились с чувствами многих его личных друзей. Требовалось мужество, чтобы написать это письмо. С тех пор пророческие слова были полностью оправданы последующими событиями, и нежелательные настроения сегодня полностью разделяются Югом. Они исполнены мудрости, пожалуй, столь же необходимой сейчас, как и в момент их произнесения.

Нью-Йорк, 5 октября 1867 года.

Дорогой сэр: Еще до получения вашего письма мне стало известно, что некая виргинская газета заклеймила меня как «радикала» и приписала мне иные настроения, враждебные интересам Юга. Но я счел ниже своего достоинства опровергать глупую сказку, пока она опиралась на авторитет безответственного лица, распространявшего ее. Поскольку вы говорите, что мое молчание истолковывается как некое согласие с этим порицанием, я уполномочиваю вас отвергнуть обвинение с предельной энергией негодующего отрицания. У меня нет такого тщеславия, чтобы воображать, будто мои мнения имеют хоть какое-то значение для кого бы то ни было; но поскольку они стали предметом споров и послужили поводом для незаслуженной критики в мой адрес, я очень откровенно и свободно поведаю вам, каково мое отношение к текущей политике.

Прежде всего, ни с политикой, ни спартиями я не имею ни малейшего дела или связи. При крушении Конфедерации я навсегда отрекся от любых политических устремлений и решил впредь посвятить себя заботе о семье и занятию своей профессией. Но при этом я не отказался от обязанностей хорошего гражданина. Когда я возобновил свою присягу на верность Союзу, я сделал это искренно и без оговорок; и, как я понимаю эту присягу, она не только удерживает меня от актов прямой враждебности по отношению к правительству, но и обязывает делать все возможное для его благополучия и стабильности. Следовательно, хотя меня более непосредственно заботит восстановление прежнего процветания Юга, я хочу, чтобы вся страна и все слои общества воссоединились на основе общих интересов и братского уважения. И эта цель, как мне видится, может быть достигнута лишь путем предоставления всем слоям населения неограниченных прав, гарантированных законами, и скорейшего и полного стирания различий, разделивших Север и Юг на враждебные лагеря.

Исходя из этого убеждения, не претендуя ни на какую роль в политике, я без колебаний в частных беседах советовал моим друзьям на Юге откровенно «принять ситуацию»; согласовать свои мысли с изменившимся положением дел; признать и уважать права цветной расы; взращивать отношения доверия и доброй воли к жителям Севера; воздерживаться от бесплодных волнений политических дебатов и направить свои силы на гораздо более насущный и полезный труд материального восстановления и развития. Стремясь ради блага Юга внушить этот урок благоразумного поведения, я приводил следующие аргументы: что негр никоим образом не несет ответственности за бедствия, которые мы претерпеваем; что по отношению к нам он всегда вел себя доброжелательно и послушно; что он заслуживает нашего сострадания и помощи нашего превосходящего интеллекта в стремлении достичь более высокого уровня морального и интеллектуального развития; что предполагать, будто он появился на этой арене в укор человечеству и как камень преткновения на пути прогресса цивилизации, означало бы ставить под сомнение мудрость и благость Провидения; что, учитывая относительную численность двух рас на Юге, было бы чистейшим безумием провоцировать столкновение каст; одним словом, для мира, покоя и процветания Юга абсолютно необходимо, чтобы освобожденный класс не испытывал помех в пользовании своими правами по закону и был просвещен в понимании обязанностей и интересов общественного порядка и благосостояния. Но мне казалось, что главным препятствием к полному и сердечному воссоединению Севера и Юга является подозрительность и обида, с которыми жители этих регионов относятся друг к другу. Поэтому, с одной стороны, заверяя северян в искренности, с которой Юг возобновляет свои обязательства в Союзе, я счел не лишним, с другой стороны, заверить моих южных друзей, что масса северного общества одушевлена гораздо более справедливыми и либеральными чувствами по отношению к нам, чем мы склонны подозревать.

И таким образом, оставляя другим видимую роль в деле реконструкции и старательно воздерживаясь от любых политических связей и активности, я надеялся в некоторой степени и тихим образом исправить зло, в причинение которого Югу внес свой вклад, используя каждую подходящую частную возможность для подачи этих советов умеренности и великодушия. Страсть, к которой у нас поистине были обильные поводы, ввергла нас в сецессию; разум должен вернуть нас на путь мира и процветания.

Трудно, возможно, очистить наши сердца от обид и предрассудков, порожденных гражданской войной; но пока наши умы не просветлятся философским пониманием потребностей нашей ситуации, мы никогда не обретем тот покой, к которому так страстно стремится уставший дух Юга.

Ценою любого риска личного осуждения и любой жертвы личными интересами — а вы знаете, что говорить так, как я, означает подвергнуться и осуждению, и жертвам, — я полон решимости использовать всю энергию и весь ум, какими располагаю, в непрестанных попытках способствовать миру и доброй воле среди людей недавно воевавших штатов. В чем страна нуждается, в чем самым особенным образом нуждается Юг, так это в покое; в свободе от мук политических волнений и в досуге для восстановления истощенных сил. Опыт прошедших шести лет должен был запечатлеть в сознании американской нации этот спасительный урок — урок, который рано или поздно усваивает каждая нация в ходе развития своей истории, — что гражданская война есть сумма и завершение всех человеческих страданий. Торжественно заявляя о чистоте мотивов, которыми я тогда руководствовался, я тем не менее никогда не вспоминаю имена благородных людей, павших в нашем конфликте; я никогда не смотрю на наши разоренные поля и опустевшие дома; я никогда не созерцаю всеобъемлющую руину, в которую мы вовлечены, печальное затмение наших свобод и зловещий облик будущего, без того чтобы в душе не поклясться посвятить все свои способности служению обществу ради предотвращения новой подобной катастрофы и, с этой целью, взращивания духа терпимости и добрых чувств среди всех классов и всех регионов страны.

Таковы, дорогой сэр, очень кратко и безапелляционно изложенные мнения, которых я придерживаюсь относительно реального положения южных штатов и политики, подобающей им в нынешнем положении дел. Они являются результатом тревожных и добросовестных размышлений, долгих наблюдений за народным нравом Севера и предельной, неугасимой заботы о благополучии общества, с которым я связан сильнейшими узами сыновней преданности. С абсолютной искренностью убеждения я верю, что при системе поведения, соответствующей этим предложениям, южный народ может достичь процветания и счастья, равных всему, чем он когда-либо наслаждался; в то время как, напротив, я столь же твердо убежден, что бессмысленным и нетерпеливым сопротивлением порядку вещей, который они не могут изменить, и судьбе, которой они не могут избежать, они бесконечно усугубят страдания своего нынешнего положения, а кроме того, навлекут на себя бедствия, ужасающие для воображения.

Я не знаком с классификацией партий, но если эти мнения делают меня «радикалом», то я «радикал»; ибо таковы обдуманные мнения

Искренне ваш, РОДЖЕР Э. ПРАЙОР.

ГЛАВА XXXII

Ранней весной 1868 года мы переехали на Бруклин-Хайтс близ паромной переправы, намного ближе к конторе моего мужа на Либерти-стрит. Нью-Йорк тогда еще не перекинул руку через Ист-Ривер и не заключил в свои объятия Бруклин, который уже был третьим по величине городом в Союзе. Два города, ныне единые по названию, практически составляли одно целое по интересам уже к 1867 году. Огромное множество жителей Бруклина каждое утро пересекало паром по дороге на ежедневную работу в Нью-Йорк. Бруклин представлял собой огромную, разросшуюся деревню; город церквей, город домов и бесчисленных детей. Каждый май мощная армия — тысячи и тысячи — этих детей маршировала по улицам под знаменами своих воскресных школ: уникальное зрелище, стоило того, чтобы совершить туда паломничество, если, конечно, удавалось довольствоваться шатким положением на переполненном тротуаре, ибо эти дети имели «право преимущественного прохода» и, зная свое право, не боялись его отстаивать.

В 1867 году улицы были настолько пустынными — разве не все уезжали на день в Нью-Йорк? — что маленькие дети превратили их в абсолютно безопасную игровую площадку. Не было никаких надземных железных дорог, никаких трамваев, никаких автомобилей, никаких велосипедов, никаких электрических фонарей, никаких телефонов.

Наш переезд ознаменовался целым комплексом трудностей. Четверо моих младших детей сочли это время исключительно подходящим для того, чтобы заболеть корью. Спешные визиты в близлежащий аукционный зал позволили заполучить несколько необходимых предметов мебели, которые нам одолжили, поскольку купить мы ничего не могли. Аукционист оставался их владельцем и мог забрать их обратно, если за них не заплатят в определенный срок. В небольшой комнате прибили полки для книг, уцелевших после разгрома нашего дома, и к нашему великому удовлетворению оказалось, что самые востребованные книги — справочники — оказались слишком громоздкими или потрепанными, чтобы их украсть. Эти и другие зачитанные до дыр книги составили ядро большой библиотеки и по сей день занимают в своих истрепанных переплетах почетные места, в которых отказано новичкам с более презентабельным видом. Переезжая на Бруклин-Хайтс, мы не подозревали, что опустились в самый центр богатейшего городского общества. Зная об этом, мы бы все равно не придали этому никакого значения. Наша крайняя нищета исключала любые мысли об участии в светской жизни, даже если бы мы чувствовали хоть малейшее право на признание. Мы никогда не ведали о светских амбициях, о которых в более поздние годы слышим так много, — тем менее мы думали о них теперь. Мы «просили у ближнего права на труд» и не просили ничего больше.

Мы быстро обнаружили, что окружающие нас люди живут в изобилии, комфорте и элегантности, но это не касалось нас! У нас не было места в их мире, и мы к нему не стремились. Скрыть наше истинное положение было нашим инстинктивным побуждением, и ради этого мы избегали внимания. Иногда огромная волна опустошения и одиночества — невыразимая тоска по общению — овладевала мной. В то время через Бродвей ниже Кортландт-стрит был перекинут мост. В минуты сильной депрессии я иногда сопровождала мужа до его конторы, поднималась по ступенькам на этот мост и глядела вверх и вниз на беспокойное море проходящих толп. Такое тошнотворное чувство одиночества накатывало на меня, что мне казалось, будто мое сердце разрывается. Все казалось таким пустым, таким безнадежным для нас в этом огромном неизвестном мире. Мы знали, что мы не просто чужаки, а чужеземцы, изгои.

Дорогой малыш Вилли пришел ко мне однажды и посоветовал сменить имя его терьера «Ребел» — кличку, которую тот носил из-за своего нрава и вовсе не в честь «проигранного дела». — Мальчишки будут забрасывать его камнями, — сказал Вилли, — на улице я буду звать его «Принц», а дома — «Ребел».

Жители Бруклина в то время как раз снимали булыжную мостовую и устилали Пирпонт-стрит деревянными плитами, и на улице через равные промежутки были свалены соблазнительные деревянные чурки. Разумеется, мальчишки тут же построили из них деревеньку из крошечных домиков, и в один прекрасный день комитет большеглазых парней — Том и Чарли Николсы и мальчики доктора Шенка — явился ко мне с просьбой разрешить моим маленьким девочкам «выйти и вести хозяйство» вместе с ними. Маленьким девочкам, добавляли они с галантностью, будет дозволено самим выбрать мальчиков! Сделать это оказалось несложно. Юные хозяйки удалились с Томом и Чарли. — Послушайте, — сказал один из гордых владельцев недвижимости с первобытным пониманием роли женщины в домашнем хозяйстве, — а ваша кухарка не даст вам картошки и яблок? За углом у нас отличный костер.

— Ишь чего удумали, не позволю я вам этого, — выглянула из подвального окна Энн. — Это вы что же, собрались тут все спалить? — но фраза «Пожалуйста, дорогая Энн», произнесенная самой маленькой хозяйкой, уладила дело. Костер на улице показался бы сегодня странным зрелищем в боро Бруклин.

Семья здоровых и хорошо воспитанных детей не может быть несчастной даже в самых удручающих обстоятельствах. Мое собственное маленькое семейство категорически отказывалось унывать. У них не было буквально ничего, что приобреталось бы за деньги, но их собственная сообразительность восполняла все пробелы. На заброшенном участке позади нашего дома росло вишневое дерево, которое никогда не плодоносило, но изобиловало зеленой листвой и цветами. Там дети решили устроить зверинец. Они быстро наполнили его животными-«потеряшками» с улицы. Ими стали терьер «Ребел», такса «Виксен», кот «Плакса Том», белый кролик «Дездемона», ее черный муж «Отелло», купленный у торговца, и голубка «Флитвинг», доверчиво залетевшая в одну из ловушек Роджера. Поскольку не было ни загонов, ни клеток, Флитвинг привязали веревкой к вишневому дереву, а чтобы шнур не поранил ее тонкую ножку, для ее удобства приспособили широкую полоску муслина.

Однажды я услышала причитания и возбужденный лай в зверинце. Флитвинг подтвердила правоту своего имени и безмятежно парила в синеве небес, словно воздушный змей с очень длинным хвостом, волоча за собой муслиновые путы. Мы надеялись, что она вернется, но этого не произошло. Отелло и Дездемона были очень интересными питомцами. Они всегда приходили к столу вместе с десертом, подобно детям, прыгая по скатерти из угла в угол за кусочками сельдерея; но когда затопили печи, Дездемона надышалась каменноугольным газом из вентиляционной решетки, завалилась на бок и испустила дух. Траурный сюртук Отелло выражал подобающую скорбь и уважение, но очень скоро он тоже провел эксперимент с решеткой и последовал за своей подругой.

Настало время (когда этих здоровых детей нужно было кормить), когда, подобно миссис Кадваладер, мне приходилось добывать уголь хитростью и молить небеса о салатном масле — с той лишь разницей, что моей молитвой был лишь хлеб насущный, и ничего больше. Долго и мучительно я обдумывала страшную задачку: как сохранить жизнь моей семье, не доведя дорогого главу дома до отчаяния. Учеба, труд, непрекращающаяся учеба и труд с раннего утра до поздней ночи были его ежедневной долей. Ни за что на свете он не должен был узнать о моих домашних тревогах, пока не исчерпаны все до единого средства.

Наконец я решила пойти к солидному старому джентльмену, которого заметила за прилавком в соседней бакалейной лавке, и сказать ему правду. Но я вспомнила свой нью-йоркский опыт с серебром. Будь что будет! Я перенесла отповедь не единожды — стерплю и снова.

Я сказала мистеру Чампни — так звали старого джентльмена, — что я жена генерала Прайора, что мы приехали жить на Север, что профессия моего мужа не приносит достаточного для нашего содержания дохода, и у нас нет никаких ближайших оснований надеяться на лучшую судьбу; однако я надеюсь расплатиться за продовольствие для своей семьи — когда-нибудь, не сразу, но непременно, если мы будем жить; а без еды мы уж точно не проживем!

Он захотел узнать, являюсь ли я матерью детей, которых он видел в своем магазине. Я ответила утвердительно, и без дальнейших долгих разговоров он вытащил маленькую желтую записную книжку и протянул ее мне. — Пользуйтесь ею свободно, мадам, — сказал он. — Я никогда не попрошу с вас ни пенни! Вы мне заплатите. Генерал Прайор обязательно преуспеет. Свое слово он сдержал. Его немецкий приказчик Фред приходил ко мне каждое утро за моими скромными заказами и уделял мне самое пристальное внимание. При каждом подсчете долга, которого я сама требовала, мой кредитор вежливо замечал, что «спешить совершенно некуда»! Его имя, «С. Т. Чампни», с тех пор стало для моих детей «святым» — и в таком качестве осталось в моей памяти.

Город Бруклин рос почти так же стремительно, как и западные города — Чикаго, Сиэтл и другие, и огромное число бедняков стекалось сюда в поисках жилья. Постоянно повторяющиеся случаи бедствий и бездомности взывали к добрым женщинам Бруклин-Хайтс — миссис Балкли, миссис Пакер, миссис Алансон Траск, миссис Итон, жене профессора института Пакера, миссис Росман, миссис Крейг и другим, и в конце концов они решили основать приют для одиноких женщин и детей. Они арендовали небольшое каркасное здание на одной из верхних улиц, и через несколько месяцев дом был переполнен. Миссис Итон, посланная небесами стать моим добрым ангелом, давно жаждала возможности облегчить мое одиночество и изоляцию и добилась для меня приглашения вступить в женское общество. Я быстро увлеклась и проводила часть каждого дня с несчастными подопечными этого благотворительного заведения. В конце концов наш маленький дом неразумно переполнился, и дети заболели. Миссис Пакер забрала одного из бедных младенцев в умирающем состоянии к себе домой и выхаживала его с величайшей нежностью. Я предоставила кров одной из женщин, а остальных разобрали другие члены общества, пока мы не смогли найти для них здоровые помещения. Мы решили купить большой дом и с огромным рвением взялись за дело. Мне посчастливилось обнаружить нынешний Приют на Конкорд-стрит — прекрасный старый особняк Баше, который собирались продать под пивной сад. Меня попросили составить петицию в легислатуру об ассигнованиях, что я и сделала, используя самые убедительные выражения, какие смогла найти. Миссис Пакер отвезла ее в Олбани, и нам немедленно выделили 10 000 долларов. Каждая из нас (нас было всего пятнадцать), вооружившись маленькой книжечкой для сбора пожертвований, взялась обойти весь город. Нам требовалось еще 20 000 долларов, чтобы выкупить наш дом.

Я отправилась в путь с тяжелым сердцем, ибо была единственной, кто не открыл свою подписную личную тетрадь с суммы в 500 долларов. Мне удалось собрать лишь жалкие гроши. Никто не хотел меня слушать — никто меня не знал! Я терпела, сколько могла, и однажды вечером объявила своему ошеломленному генералу, что намерена дать концерт. Он сообщил мне в энергичных выражениях на английском языке, что считает меня сумасшедшей.

Тем не менее я принялась за дело. Я наняла профессионального чтеца, который согласился выступить бесплатно; уговорила немецкую учительницу музыки одолжить мне ее учеников, а затем стала искать «звезду». В результате поисков выяснилось, что в Нью-Йорке живет мадам Анна Бишоп. Когда-то очень знаменитая примадонна, теперь она была «на полке», хотя голос ее все еще звучал хорошо. Она располнела и уже не могла произвести сенсацию в роли «Бравого молодого сержанта», так доблестно «маршировавшего» пятнадцать лет назад.

Я разыскала мадам Бишоп. Она благосклонно приняла мое предложение. Выступит ли она ввечеру ради бедных одиноких женщин? — Выступать, дорогая моя леди! Я ничего не даю бесплатно. Разве я сама не одинокая женщина! Но я приеду за 100 долларов и привезу своего аккомпаниатора. Он отработает свой вечер. Но бесплатно я не пою никогда.

Я наняла мадам — и после этого стала поистине хлопотной женщиной. Я арендовала зал и два рояля, написала программы и рекламные объявления и заказала напечатанные на розовой бумаге карточки с надписью: «Музыкально-литературный вечер». Я отыскала цветовода неподалеку от зала и уговорила его одолжить мне все его растения, разослала приглашения распорядителям и подарила каждому по хрустальному сердцу в качестве знака отличия — и в вечер самого концерта вернулась домой смертельно уставшая, совершенно уверенная, что все закончится провалом. Мой генерал, придерживаясь того же мнения, пытался утешить меня, говоря, что в следующий раз я буду умнее. Он отправился в зал пораньше, и когда я прибыла туда, он шагал по тротуару перед входом. — Заведение забито под заввязку, — объявил он, — там яблоку негде упасть.