«Мой день: Воспоминания о долгой жизни»

Боюсь, маленькая девочка нежно любила славу! Никто бы и не догадался, какое честолюбивое сердечко билось следующей зимой под вишневым мериносовым платьем; и какие осознанно шептавшие губы глубоко под чепцом-капором вторили церковным молитвам, испрашивая милости для жалко грешника! Ибо в то славное лето у нее был еще один памятный звездный час. Те раскаявшиеся губы были поцелованы великим человеком прямо из Англии — человеком, который целовал руку королевы! Она смутно постигала добродетель через возложение рук в церкви. Чего же тогда нельзя было ожидать по части королевских милостей от возложения губ!

Подобные великие мысли так переполняли мою грудь, что мне захотелось поведать о них моей маленькой кузине-квакерше в Шраббери-Хилл. Она восприняла их сдержанно. — О, Сара Агнес, — осмелилась заметить она, — боюсь, ты собираешься стать мирским человеком! Тем не менее она только что одела свою куклу Изабеллу в черной шелк с кружевной мантильей! Принцесса Изабелла, родившаяся, как и я, в 1830 году, уже тогда была известна как будущая королева Испании. Это была эпоха юных королев.

Среди иностранных странников, заброшенных в Виргинию, не было человека более почитаемого в Ганновере, чем писатель-квакер и филантроп Джозеф Джон Герни. Он был братом Элизабет Фрай, посвятившей свою жизнь облегчению ужасов английских тюрем.

Мой дядя принимал у себя доктора Герни. Дом был набит гостями до отказа. Передо мной встает картина длинных обеденных столов — лучший парадный сервиз из золота и белого фарфора, цветы и самый прекрасный цветок из всех, моя молодая тетушка. Она была высока, грациозна и очень красива — с большими серыми глазами, темными локонами, обрамлявшими лицо, тонкими чертами, прелестной улыбкой! На ней было узкое платье из жемчужного шелка, лиф «с запáхом» с высоким поясом и рукава, расширявшиеся сверху за счет перьевых подушечек, вшитых в проймы. Я помню, как дядя распорядился подавать обед тихо и неспешно. — Эти англичане едят обстоятельно, — говорил он. — Только американцы заглатывают еду на ходу.

Вечером, после того как званые гости разошлись, небольшая компания собралась вокруг круглой лампы в гостиной, и доктор Герни извлек свой альбом для рисования и карандаши и начал подновлять по ходу беседы наброски, сделанные им во время путешествия. Гостиная была обставлена просто. Виргинец тех лет, казалось, придавал мало значения стилю своей мебели. Его главной гордостью был стол, прекрасные вина, лошади и экипаж, а также безупречный комфорт, который он мог обеспечить гостям. Здесь не было безделушек, на стенах не висели картины или полочки. — Теперь, — сказал мне один художник, — я видел на американских стенах всё, кроме оладий из гречневой муки! Я видел тарелку, на которой их подавали.

Эта гостиная в Сидар-Гроув допускала лишь одну картину — прекрасную копию над камином «Афинской школы», которую мой кузен Чарльз привез в подарок моей тетушке, когда в последний раз вернулся из-за границы. Она не несла ответственности за вкус этого доставшегося ей по наследству дома, в котором жила еще недолго. Стены гостиной были оклеены обоями с удивительным изображением венецианского пейзажа, повторявшимся с интервалами, пожалуй, в четыре фута или около того. Там был замок с башенками и зубчатыми стенами; и мраморная лестница, обставленная горшками с розами, спускавшаяся прямо в воду. По этой лестнице спускалось самое прелестное создание на свете — розы на ее парчовом платье, розы на ее широкой шляпе, а у подножия лестницы кавалер, столь же восхитительный, протягивал ей руку, чтобы проводить в ожидавшую гондолу. Вдали виднелись другие замки, больше моря, больше гондол.

В этой комнате выдающийся чужеземец встретился с собравшимися в его честь гостями. Если он и задохнулся или содрогнулся при виде вычурных стен, он не подал вида. Маленькая девочка на пуфике в угле у камина, которой разрешили лечь попозже из-за столь редкого события, широко раскрытыми глазами слушала разговор, которого не могла понять. Обсуждались веские материи — ведь весь мир был взволнован вопросом, с которым предстояло столкнуться позже: возможностью освобождения рабов при существующем конституционном праве. Это был небольшой сбор мудрейших людей нашего округа, пришедших посоветоваться с мудрецом из страны, которая столкнулась с подобной проблемой и разрешила ее. Возможно, все эти люди, подобно моему дяде, уже даровали свободу доставшимся по наследству рабам.

Вскоре я обнаружила, что в полусне в своем углу была подхвачена сильными руками и прижата к груди самого великого человека. Наклонившись над сонною головкой, он шепнул мне странную историю — о том, как далеко за морем жила некогда маленькая девочка, «совсем как ты», которая любила свои игры, любила посидеть допоздна и послушать разговоры взрослых; как однажды к ней пришла дама и сказала: «Дитя мое, ты должна учиться и отказывать себе во многих удовольствиях, ибо скоро ты станешь королевой Англии»; как маленькая девочка не рассмеялась и не заплакала, а ответила: «Я буду хорошей»; как шло время, и она сдержала свое обещание, и вот теперь выросла в прекрасную даму; и надо же, совсем недавно была коронована как королева — и как все были рады, зная, что раз она была хорошим ребенком, то станет хорошей королевой.

Это было давно. Многое произошло и позабылось с тех пор; венецианская дама и ее кавалер уплыли в неведомые моря; добрый англичанин давным-давно отошел ко сну; королева завоевала, дай бог, бессмертную корону, дожив до преклонных лет и ни на минуту не забывая данное в детстве обещание; и маленькая девочка тоже дожила до старости! Она видела много снов, но ни один из них не был прекраснее того, что она, вероятно, видела в ту ночь — сплошные розы, замки, гондолы и грациозная юная королева, прекраснее всех остальных.

Так прошли первые восемь лет моей жизни. По сравнению с теми, что последовали за ними, это были годы абсолютного безмятежного счастья. Они не были веселыми. То было время, когда люди, которые «боялись Бога и желали спасти свои души», чувствовали себя обязанными покинуть официальную Церковь, многие священники которой стали вызывать скорее омерзение, чем благоговение. Вокруг нас жили диссентеры и квакеры; мой дядя и тетушка были пресвитерианами, и в ранние годы я слышала мало что, кроме серьезных разговоров. Иногда мы посещали молчаливые собрания квакеров, а иногда старую церковь Санкт-Мартина, к которой принадлежали многие из наших друзей-эпископальцев. Крайний аскетизм, впрочем, был столь же чужд нраву моих тетушки и дяди, сколь и крайности распутства. Они строго соблюдали субботу и все религиозные обязанности. Воздержание в речи и жизни, умеренность, безмятежность — вот что царило в Сидар-Гроув.

И потому, хотя я не могу утверждать, что

Звезда плясала в вышине,

Когда я появилась на свет,

я с невыразимой благодарностью оглядываюсь на прекрасное детство и благословляю память тех, кто не позволял «призракам зла кружить поблизости» и портить его безупречную невинность.

ГЛАВА VII

Когда выяснилось, что вокруг церковного двора округа Албемарл склонно кристаллизоваться утонченное и интеллигентное общество, возникла острая необходимость выбрать подходящее название для подающего надежды молодого поселка.

В 1761 году жила очаровательная принцесса Мекленбург-Стрелицкая — умная, доброжелательная, всего семнадцати лет от роду. Она вышла за рамки условностей, принятых среди знатных молодых девиц ее эпохи, и написала дерзкое письмо Фридриху Великому, в котором умоляла его остановить опустошительную войну, терзавшую тогда германские земли. Она ярко и живо описала страдания, порожденные жестокостью прусских солдат.

Похоже, это письмо попалось на глаза принцу Уэльскому. Он влюбился в письмо еще до того, как узнал его автора. В тот же год, когда он, под именем Георга III, взошел на английский престол, прекрасная Шарлотта, принцесса Мекленбург-Стрелицкая, стала его женой. Шарлоттсвилл, таким образом, стал именем счастливого предзнаменования для хорошенького маленького городка, а спустя еще три года был образован округ, по-видимому, специально для того, чтобы его назвали «Мекленбург», и снова был отрезан кусок от другого округа для создания округа Шарлотт. Колония Виргиния была густо усеяна именами королевской Англии: Кинг-энд-Куин, Чарльз-Сити, Чарльзтаун, Кинг-Джордж, Кинг-Уильям, Уильям-энд-Мэри, Принс-Эдуард, Принцесс-Анн, Кэролайн, Принс-Джордж, Энрико, Принс-Уильям. Не менее четырех рек были названы в честь доброй королевы Анны: Рапидан, Норт-Анна, Саут-Анна, Риванна. По списку виргинских округов можно было бы почти провести перекличку членов Палаты лордов.

Через двадцать четыре года после того, как принцесса Шарлотта стала королевой, миссис Абигейл Адамс, как жена нашего посланника, была представлена ко двору Сент-Джеймс. Увы, время (а возможно, и предрассудки) сделали свое дело: вместо очаровательной принцессы она обнаружила «смущенную женщину, нескладную и некрасивую, хотя и богато одетую в пурпур и серебро». Аудиенция была холодной и чопорной, но все «смущение» исходило со стороны августейшей особы.

Между Джоном Буллем и Братом Джонатаном недавно произошло недоразумение; король Георг, однако, будучи храбрым британцем, сломал лед и поразил миссис Адамс, отвесив ей сердечный поцелуй! Она не рискнула, однако, напомнить королеве, что мы назвали в ее честь целые округа. При ее нынешнем душевном складе она могла бы счесть это неуместной дерзостью с нашей стороны.

Резиденция доктора С. П. Харгрейва.

Я так нетерпелива к описаниям природы, что не люблю навязывать их другим. Но мне бы хотелось постоять вместе с читателем на эллиптической равнине, образованной срезанием вершины Монтичелло. Он, я уверена, оценил бы очарование гор, долины и реки, которые привлекли первых поселенцев, а позднее Рэндольфов, Гилмеров, Уильяма Вирта и Томаса Джефферсона в окрестности Шарлоттсвилла. На востоке почти плоский пейзаж ограничен горизонтом, а на западе земля словно вздымается волна за волной, пока не поднимается до благородных вершин гор Блу-Ридж. Зеленая дымка у наших ног то тут, то там пронзена скромными колокольнями деревенских церквей, а чуть дальше открываются проблески классического Пантеона и длинных колоннад Университета Виргинии. Воображение может дорисовать эту картину, но реальность далеко превзойдет воображение, особенно если застать тот счастливый момент на закате, когда горы меняют цвет от розового через тончайшие оттенки до аметистового и наконец рисуются глубоким синим на фоне вечернего неба. И тогда, если это небо случайно оказывается подернуто легкими, пушистыми облаками — все в огне и золоте... но я воздержусь!

Это место было выбрано моей тетушкой как самое лучшее для моего образования и светской жизни. В сороковые годы городок был маленьким, да он и сейчас еще не город. В то время он описывался как местечко с четырьмя церквами, двумя книжными лавками, несколькими магазинами мануфактуры и женской семинарией. Семья губернатора Гилмера жила на одном из холмов, мистер Валентин Саутолл — на другом, и нам посчастливилось занять третий, с великолепным видом на горы и террасированным до самого подножия участка садом. Вокруг всех домов раскинулись большие сады, лужайки и росли декоративные деревья. Лучшие из них были построены из простого кирпича в единой не претенциозной архитектуре — удобные и просторные. Небольшое кирпичное здание у подножья нашей лужайки служило кабинетом моего дяди, и за ним в мой десятый день рождения он заставил меня посадить дерево.

«Женская семинария» на самом деле была магнитом, который притянул мою дорогую тетушку. Это была знаменитая школа, которой руководил превосходный и горячо любимый пресвитерианский священник. Предполагалось, что там я выучу всё, чему тетушка не могла научить меня сама.

И вот я свежим октябрьским утром держу путь к большому кирпичному улью для девочек. Я шла с тетушкой на вступительные экзамены. Ее мысли, несомненно, были достаточно тревожными насчет того, какое впечатление я произведу. Мои — тоже. Я помнила про льняной фартук с бретелями под своим пальто, и у меня на душе было далеко не ясно насчет уместности столь детского наряда. Вдруг ни у одной другой девочки не окажется фартука с бретелями!

Однако, когда мы прошагали по широкой, вымощенной кирпичом дорожке и поднялись на ступени огромного здания, чьи многочисленные окна казались устремленными на нас неподвижными глазами, фартуки с бретелями поблекли и потеряли всякое значение.

Комната, куда нас провели, казалось, была набита сотнями девочек, а стол преподобного доктора на возвышении возвышался над ними. Он был чрезвычайно любезен и добр. Экзамен длился всего несколько минут, мне вручили список книг и указали парту прямо перед директором. Книги одолжили у какой-то другой девочки, указали уроки на следующий день, и моя школьная жизнь началась.

Помните, я еще не посадила дерево в честь своего десятого дня рождения. Вот книги, которые сочли подходящими для моего возраста: «Интеллектуальная философия» Аберкромби, «Совершенствование ума» Уоттса, «История Греции» Голдсмита и чья-то Естественная философия.

Я усердно занималась этими предметами, в результате чего, поскольку не могла их понять, заучивала наизусть пару слов в ответ на вопросы. Яркая, милая маленькая девчушка, которая всегда знала свои уроки, вызвалась помочь мне. Если какой-нибудь букинист случайно обнаружит том «Об уме» Уоттса, весь зачитанный и местами запятнанный слезами, и увидит на первых страницах заключенные в карандашные скобки кратчайшие ответы на вопросы — знайте, эта книга и эти слезы принадлежали мне, а скобки — те нежные пометки, что оставила Маргарет Вулф, память о которой я вечно храню в сердце.

«Что такое логика?» — вопрошает путеводитель учителя внизу страниц.

«Логика, — отвечает доктор Уоттс (в заметных карандашных скобках), — есть искусство исследования и передачи Истины».

Я уже несколько месяцев сражалась с доктором Уоттсом, Аберкромби и прочими, когда тетушка с неохотой осознала, что, как бы ни была хороша школа для других, мой ум и здоровье ничуть не улучшаются. Придя к этому выводу, она решила больше не ставить экспериментов с крупными женскими семинариями, а обучать меня дома, как сможет.

В то же время я знаю, что моя дорогая тетушка тяжело переживала крушение всех своих планов на мое образование. Ради меня она пошла на большие жертвы, оставив отчий дом. И все эти жертвы оказались напрасными. Она, должно быть, испытывала острое разочарование и сожаление из-за утрат, трудов, расходов — и, пуще всего, из-за моего бездарно потраченного времени.

И все же, в конце концов, мое время в школе, пожалуй, не пропало даром! Этот опыт мог принести плоды, о которых я и не подозреваю. К тому же я *кое-чему* научилась! Я узнала, что логика — это искусство исследования и передачи Истины!

ГЛАВА VIII

Для моего домашнего обучения в подготовительной школе нашли учителей. Счастливая возможностью сбежать из классной комнаты, я трудилась так, как не трудилась еще ни одна девица: я обожала свой летний стол на яблоне в саду, обожала зимний стол у пылающего дерева в кабинете моего дяди, страстно любила музыку и интересовалась другими назначенными мне предметами. Без соревновательных экзаменов, которые могли бы меня подстегнуть, я все же делала хорошие успехи. Не достигнув и тринадцати лет, я уже научилась свободно читать по-французки. Я проливала слезы над нежной повестью о Пиччоле и горестях Поля и Виргинии. Я плавала с Улиссом и топтал цветущие поля с Калипсо. Тетушка увлекла меня изучением истории, позволяя в качестве награды читать те романы Вальтера Скотта, которые основаны на исторических событиях. Моя любовь к музыке и стремление преуспеть в ней делали меня терпеливой к эксцентричному учителю музыки, бродяге, единственному апостолу-первопроходцу классической музыки во всей Виргинии, который не раз являлся среди ночи и поднимал меня на урок; и который, в то время как другие барышни играли «Пражскую битву» и «Переход Бонапарта через Рейн» или распевали предвыборные песни героя хижины из бревен, учил меня любить Бетховена и Листа и различать отзвуки голосов того гения, тогда еще молодого, чья волшебная музыка не падала тогда — и никогда после — на глухие уши. Мы с тетушкой читали вперемежку избранные места, начиная с «Королевы фей» и сквозь эпохи более поздних королев — Елизаветы и Анны, — и положили начало чтению о королеве, к которой я питала чувства и которая подарила свое имя столь прекрасной эпохе фантазии и изящной словесности. О, как жаль того умственного развития, которое я могла бы получить благодаря изучению математики! Если бы не то обстоятельство, что нехватка этой подготовки должна быть очевидна всем, кто достаточно добр, чтобы слушать мой рассказ, я могла бы процитировать Джозефа Джефферсона в пересказе мистера Уильяма Винтера: «Ну посмотрите на меня! Кажется, я неплохо со всем справлялся, но я бы ни за что на свете не смог сложить столбец цифр». Единственные цифры, в которых я хоть что-то смыслю, — это фигуры речи. К счастью, мне редко доводилось складывать. Моих знаний вполне хватало для моих нужд.

Мой учитель французского, мистер Мертонс — коренастый немец в очках с торчащим пучком жестких черных волос, — буквально вколачивал в меня французский язык. Держа учебник в поднятой левой руке, он подчеркивал каждое правило правым кулаком, с силой обрушивая его на махагоновый стол моей тетушки. Если измерять успех результатами, могу лишь сказать, что хотя я и находила некоторое очарование у мадам де Севинье и Дюма, в отношении Расина и Мольера я была довольно тугодумна; а что касается разговорной речи! Я обычно умудряюсь передать жестами и неспешным английским смутное подобие своего смысла в беседе с вежливым французом, но на него нисходит непроглядная тьма, когда я говорю с ним «на французском, на котором во Франции не говорят». Дар «разных языков» мне дарован не был.

Учитель музыки заслуживает большего, чем просто мимолетное упоминание. Он был уникален. Мистер Уильям К. Ривз отыскал его где-то во Франции и пообещал ему солидное жалование, если он приедет в Америку, поселится в Шарлоттсвилле или поблизости от него и будет обучать его дочь Амели. Он был воплощением непрактичности: без всяких манер, без малейшего представления о бизнесе, порядке или необходимости платить долги, но он же был и воплощением музыки! Мой дядя снова и снова выручал его из беды перед шерифом и освобождал под поручительство. В конце концов он уже не мог появляться в городе при дневном свете и часто являлся на мои уроки посреди ночи. Тетушка охотно вставала и одевалась, чтобы присутствовать при этом. Мой учитель исчезывал до рассвета. Он был должен денег всему городу, и у него не было ни малейшего намерения когда-либо их возвращать. Не раз его беззащитная спина могла бы послужить свидетельством ущемленных чувств какого-нибудь кредитора. Но он был изобретателен. Впоследствии он носил все свои ноты — толстую пачку — в чехле, пришитом к подкладке пальто. В щите нуждалась его спина, а не грудь. Было забавно наблюдать, как он, так сказать, упаковывает сам себя, прежде чем отважиться выйти на люди.

Но несмотря на всё это, мы ценили его выше всяких сокровищ. Он был блестящим пианистом, великим гением; учился у Листа, рано оценил Шопена, боготворил Бетховена. Один из его оживленных уроков оставлял меня в таком состоянии, когда «скрипичные струны — это слабость для выражения моих нервов», и тем не менее ни один призыв к долгу не отзывался во мне таким трепетом, как его «Кум он зе бьяно». Очутившись там, абсолютная верность авторскому тексту и правильному положению рук требовали всего моего внимания. Поля моих нот были щедро украшены зарисовками моего кулака — неуклюжей пачки с торчащим большим пальцем.

Я всегда остро ощущала очарование музыки, даже когда она была за пределами моего понимания. Однажды, оторвавшись от собственной игры, он заметил у меня на глазах слезы. Он пришел в ярость на трех языках. — Himmel! Зис из нот батетиque! Зис из скерцо! Eh, bien! Я блай хим адажио. — И сквозь зубы прозвучал свистящий шепот, очень похожий на *imbécile*, когда он склонил голову набок, выгнул брови и смехотворно затянул тему. Однажды я была так увлечена восхитительным пассажем, который исполняла, что замедлила темп, дабы льющаяся сладость звучала дольше. Он буквально пустился в пляс! Он яростно отбивал такт обеими руками. — Ach! из ит ю ёселлуф, нов беддер зан зе гряйт маэстро, — и, смахнув меня с табурета, исполнил пассаж должным образом.

Однажды летом тетушка, чтобы я могла брать уроки, сняла комнату в загородном местечке, где он жил. Как-то раз я услаждала себя маленькой немецкой песенкой, которую привезла тайком из города:

Церковные звоны, село веселится,

И Лейла в наряд подвенечный облачится.

В невестах она,

Покорена гордым сыном барона,

И Лейла, Лейла, Лейла — леди!

Весело распевая припев и ликуя по поводу высокого положения и удачи Лейлы, я была испугана громовыми ударами по всему дому. Мистер Меербах бежал в свою комнату, захлопывая двери между собой и моим непросвещенным голосом!

Конечно же, он растерял учеников. В конце концов остались только Амели Ривз, Джейн Пейдж, Элиза Мериветер и я. Нам пришлось собирать его жалование в складчину. — Надеюсь, ты будешь заниматься, дорогая, — говорил мой добрый дядя. — Сейчас я плачу по восемь долларов за каждый твой урок. Джейн Пейдж играла великолепно. Этот редкий юный гений, племянница миссис Уильям К. Ривз, умерла молодой. Остальные из нас тоже играли хорошо. Мой учитель хотел отвезти меня в Ричмонд, чтобы я сыграла Тальбергу его собственную сложную, витиеватую музыку, и был ужасно огорчен отказом моей тетушки отпустить меня.

Маленькая епископальная церковь и дом священника находились как раз через дорогу, и настоятель, мистер Мид, разрешил мне свободно заходить на хоры, где я с удовольствием упражнялась на маленьком духовом органе. Я как раз доросла до того, чтобы доставать ногами до педалей. Церковь представляла особый интерес в силу того, что Томас Джефферсон, который считался вольнодумцем, настаивал на ее строительстве и сам предоставил для нее планы. До ее постройки богослужения проводились в здании суда, которое мистер Джефферсон исправно посещал, привозя свое сиденье с собой из Монтичелло верхом, «поскольку оно, — как говорит епископ Мид, — представляло собой нехитрый механизм, который в сложенном виде носили под мышкой, а в разложенном служил сиденьем на полу здания суда».

Мне было тринадцать лет, когда мистер Мид прислал за мной однажды вечером, велев зайти к нему в ризницу. Он сообщил, что через два дня в его церкви соберется Епископальная конвенция, и он только что узнал, что мисс Вилли (органистка) подготовила совершенно новую службу, состоящую из песнопений и гимнов. Он попросил ее не исполнять их, убеждая, что его отец-епископ, духовенство и все прихожане знают и любят старые мелодии и не смогут подпевать новым. Мисс Вилли с негодованием встретила его вмешательство и пригрозила уйти в отставку вместе со всем хором, если он не уступит. «Я определенно не уступлю, — сказал настоятель. — Я сказал ей, что знаю одну девочку, которая с радостью мне поможет. Теперь я хочу, чтобы вы играли на конвенции, начиная послезавтра (в воскресенье) и каждый вечер во время ее заседаний. Это обеспечит вам вечерние службы всю неделю, начиная с трех в воскресенье. Я позабочусь о том, чтобы были отобраны знакомые гимны, и вам не нужно распевать никакие псалмы, кроме Бенедиктуса и Глории в вышних».

Я начала: «О, я боюсь…» — «Нет, — сказал мистер Мид, — вы не боитесь; вы и не собираетесь бояться. Просто будьте на своем месте за пятнадцать минут до начала и задвиньте занавеску между вами и публикой. Я пришлю вам хороший хор».

На следующий день я усердно репетировала. В тот великий день, когда я прошла мимо темнокожего великана Оссиана, тянувшего за веревку под колокольней, и услышала торжественный колокол, возвещавший, что мой час настал, сердце у меня упало. Но Оссиан одарил меня сияющей улыбкой, показав все свои великолепные жемчужные зубы. Он ухмылялся, потому что ему предстояло качать мехи органа для такой девчушки, как я!

Прибыв на хоры, я обнаружила свой хор — нескольких знакомых мне дам и группу видных студентов из университета. Они доброжелательно посмотрели на маленькую органистку, чьи волосы падали на спину двумя косичками. Я решительно повернулась этой самой спиной к задвинутой занавеске! Из-за нее торчал лишь кончик одного из покачивающихся перьев мисс Вилли, иначе мне был бы конец!

Все прошло хорошо. Пение дюжины мужественных глоток звучало прекрасно, дополняя два-три женских голоса и мою собственную маленькую дудочку. Я вскоре забыла об окружающем в радости от своей работы. Когда в последний день добрый епископ попросил исполнить великий старый гимн «Твердое основание, о святые Господни», мою душу пронзило трепетом от того, как церковь наполнилась триумфальным пением прихожан под управлением меня и моего доморощенного хора.

ГЛАВА VIII

Шарлоттсвиллское общество сороковых годов состояло из нескольких семей старых жителей и университетских профессоров. Губернатор Гилмер, министр военно-морских сил при Тайлере, мистер Валентин Саутхолл из старинного виргинского рода, сам выдающийся юрист, доктор Чарльз Картер, профессор Такер, Уильям Б. Роджерс, доктор Макгаффи, доктор Кэбелл, профессор Харрисон — все эти имена хорошо известны и почитаемы по сей день. В этих семьях была молодежь, и все они были моими друзьями. На дороге, по которой я путешествовала столько лет, я не встретила никого выше их и очень немногих равных им.

Мой особый кружок был избранным. В него входили, среди прочих, Лиззи Гилмер (прекрасная) и ее сестры; красивая Люси Саутхолл; Мария Харрисон и ее милая сестра Мэри, обе искусные в музыке и литературе; Элиза Ривз и Мэри Макгаффи. Джеймс Саутхолл, Уильям С. Ривз-младший, Джордж Уит Рэндольф, Джек Седдон, Кинси Джонс, профессор Шеле де Вер, Джон Рэндольф Такер, Сент-Джордж Такер — все они были завсегдатаями моего дома и, казалось, все интересовались мной и моей музыкой. К каждому имени я могла бы добавить список заслуг, завоеванных в судах, в литературе и в армии. Я пережила их всех — и сохраняла дружбу с каждым из них до конца его дней. Обычаи приема гостей отличались от тех, что приняты в наши дни. Чаепития в послеобеденное время, бывшие в моде во время Революции (тогда чай был редкой роскошью), не дожили до сороковых годов. Полуденным гостям предлагали отборную мадеру в маленьких бокалах и фруктовый пирог. Пирог обязательно должен был быть au naturel, если его подавали днем. Глазированный пирог — в вечернем туалете — допускался только в вечерний час.

Обеды требовали большого разнообразия блюд. Их подавали не à la Russe. Две скатерти были de rigueur для званого обеда. Одну убирали вместе с блюдами из мяса, овощей, сельдерея и множества солений, которые все разом выставлялись на стол. Блюда для десерта из хрусталя и серебра покоились на самом лучшем дамаске, какой могла раздобыть хозяйка. Эта убранная скатерть обнажала красное дерево для финальных грецких орехов и вина.

Три часа дня считались поздневатым временем для званого обеда — обычный семейный обед подавался в два. Большая серебряная супница, которая ныне доживает свой почтенный век на наших сервантах, занимала тогда место в торце стола. После супа в изголовье появлялась вареная рыба.

Сохранилась запись беседы вашнгтонской хозяйки того времени с Генри, «опытным и модным» кейтеринг-менеджером. Когда его попросили составить минимально возможное меню для «благопристойного» званого обеда на двенадцать персон, он с неохотой сократил его до супа, рыбы, восьми мясных блюд, тушеного сельдерея, шпината, козлобородника и цветной капусты. «Картофель и свекла были бы неблагопристойны». Из мяса предлагались индейка, ветчина, куропатки, бараньи отбивные, сладкое мясо, устричный пирог, фазаны и дикие утки-криквы. «Плам-пудинг», — предположила хозяйка. «Что вы, мадам! Все виды пудингов и пирогов вышли из моды». — «Что же тогда я могу подать в начале и в конце стола?» — спросила хозяйка. «Фигурное мороженое во главе стола, а в конце — красивую фруктовую пирамиду. Закуски, желе, заварные кремы, бланманже, пирожные, сладости и цукаты». — «Никаких орехов, изюма, инжира?» — «О, нет, мадам, это совсем вульгарно!»

Для неформальных вечерних чаепитий, на которые моя тетя имела обыкновение приглашать губернатора и миссис Гилмер, мистера и миссис Саутхолл, профессора и миссис Такер, стол обильно сервировался холодным языком, ветчиной, жареными цыплятами или куропатками, маринованными устрицами, горячими вафлями, булочками и маффинами, тончайшими пшеничными вафлями, зелеными цукатами, консервированными персиками, персиками в бренди, пирожными, чаем и кофе, а летом — сезонными фруктами. Эти ужины выглядели весьма внушительно с шеффилдскими канделябрами и вазами с розами. Десятью годами позже такие «высокие чаепития» совершенно вышли из моды, и современный «модный распорядитель» счел бы их «вульгарными». Велся крестовый поход против любых карточных игр и танцев. Маятник качнулся далеко назад от прежних времен, когда пунш и карты правили вечером, а учителя танцев давали долгие уроки, путешествуя из дома в дом. Устроить настоящий вечер танцев, с скрипками и котильоном, было все равно что «проехать на карете шестериком прямо сквозь Десять заповедей!» Моя тетя, однако, обладала твердостью убеждений и позволяла мне устраивать небольшие ранние танцы в нашей гостиной только под фортепиано. Старый Джесси Скотт жил у подножия холма — но до того, чтобы пригласить его со скрипкой, мы не смели дойти. Как бы то ни было, после нашего первого проступка в пресвитерианской церкви была прочитана проповедь против вульгарности и греховности танцев. Моя тетя выслушала ее с уважением, но продолжала танцы, которые считала полезными для моего здоровья и бодрости духа.

Благороднейшим из людей и одним из самых дорогих друзей моего дяди был Томас Уокер Гилмер, министр военно-морских сил в администрации Тайлера. Он погиб на Потомаке от разрыва пушки во время ее первых испытаний. Мой дядя и тетя немедленно отправились в Вашингтон, чтобы привезти его домой. Никого и никогда так не любили и не ценили все, кто его знал. Я никогда не видела такого горя, каким было горе его жены. Она была блестящей представительницей вашингтонского общества, известной своим острым языком и находчивостью. Больше никогда в жизни она не вернулась к светской жизни. Вместе со своими сиротами-детьми она жила на «Холме» совсем рядом с нами. Эти дети всегда были частью нашей семьи.

Шло время, и мы подросли — Лиззи и я. Студенты из университета разыскали нас и получили разрешение навещать нас. Лиззи, будучи на три года старше меня, обручилась с Сент-Джорджем Такером, одним из членов нашего избранного кружка. Когда у Лиззи собиралось больше гостей, чем она могла как следует развлечь за вечер, она обычно отправляла Сьюзен, маленькую любимую негритянку, которую научила читать, бежать вниз по холму со словами: «Пожалуйста, мисс Харгрейв, пожалуйста, мадам, мисс Лиззи говорит, она непременно будет рада, если вы разрешите мисс Саре подняться наверх и помочь ей с гостями». Тетя никогда ни в чем ей не отказывала. Я была слишком молода, слишком молода, но мы воспринимали нашу жизнь очень естественно и простодушно, принимая любого гостя и стараясь изо всех сил ради него, будь он стар или млад. Нас никогда не объявляли дебютантками. Никакий Рубикон не пересекал наш путь — когда с одной стороны переднички и длинные косы, а с другой пурпур, тонкое полотно и сложная прическа, шаг через которые на каком-нибудь приеме вводил нас в свет.

Мы с Лиззи чувствовали себя юными хозяйками и старались в меру нашего понимания вести себя церемонно и благопричинно. Кто-нибудь из наших гостей обязательно оказывался Джорджем Гордоном, Джеймсом Саутхоллом, «Джимом» Уайтом или «Санти» Такером, которые были нам как братья; и какими же бдительными и строгими были эти мальчики-шапероны! Больше всего мы боялись, что наши гости засидятся допоздна. Поэтому моя тетя и миссис Гилмер тщательно отмеряли часом горение свечи до десяти часов, и все последующие свечи нарезались ровно такой длины. Когда они начинали мигать в лунцах, ожидалось, что пора говорить «спокойной ночи».

Большой дом миссис Гилмер был разделен посередине коридором, ведущим к двери в задней части. По одну сторону находились семейные спальни, по другую — гостиные и столовая. Она проводила вечера в затемненной комнате, как раз напротив гостиной, и хотя у нее не было сил общаться с нами, мы знали, что она рядом.

Однажды вечером у нас собралось много гостей, среди них незнакомец, мистер Теббс, которого привел кто-то из нашей компании, представил и тут же ушел, заметив мистеру Теббсу, что ему тоже скоро нужно уходить, так как внизу его ждет друг. Свечи догорели до огарков, и мы делали долгие паузы в разговоре, тщетно надеясь, что незнакомец удалится. Вскоре раздался тревожный стук в дверь, и маленькая Сьюзен поспешила из комнаты хозяйки отворить. Мы отчетливо услышали ее объявление: «Это вам письмо, мисс Энн», и вялый ответ миссис Гилмер: «Зажги свечу и прочти мне». Мы попытались заглушить голос Сьюзен, ибо я была совершенно уверена, что это был приказ мне немедленно идти домой, но он отчетливо и размеренно прозвучал: «Теббс, чертов ты мерзавец! Ты что, собираешься просидеть у миссис Гилмер всю ночь?!» На беду, Сьюзен тут же появилась с запиской для покрасневшего мистера Теббса, который тут же распрощался с нами на долгие времена. Мы больше никогда его не видели! Восхитительную маленькую историю с огромным удовольствием рассказала Джульетта, пятнадцатилетняя дочь. Она, как ей казалось, уже «выросла», пока ее мать жила уединенно, и обзавелась собственным ухажером. Сидя как-то лунной ночью допоздна на веранде под окном матери, взволнованный юноша решился воспользоваться благоприятным моментом и объясниться. Джульетта пожелала ответить правильно и отвадить его, не ранив чувств. Она заверила его, что «мама никогда на это не согласится». Голос изнутри разрешил дело: «Принимай молодого человека, Джульетта, если хочешь — я не имею ни малейших возражений, — и пусть он уже бежит домой. Смотри не забудь запереть дверь, когда войдешь!» Очевидно, миссис Гилмер ни во что не ставила ухажеров и желала уснуть.

Дом Гилмеров был полон сокровищ в виде книг и картин. Мы перелистывали огромные страницы Хогарта и иллюстрации к Шекспиру, к немалому ущербу для этих ценных книг. Отборная старая мадера хранилась в погребе, куда у нас был свободный доступ; мы смешивали ее со взбитыми сливками или соединяли со льдом, сахаром и мускатным орехом всякий раз, когда нам этого хотелось. К стене прислонялась большая позолоченная рама, из которой была вынута какая-то большая картина. Мы натянули на нее сетку и затеяли живые картины (tableaux vivantes), от которых никогда не уставали. Я всегда была Ровеной, которой Лиззи, в роли еврейки Ребекки, отдавала свои драгоценности. Один из мальчиков Гилмеров был прекрасным доктором Примроузом, другой — Моисеем, которого мы нарядили для ярмарки, а остальные дети были цветочницами, монахинями или пилигримами с посохом и ракушкой.

Когда кто-нибудь сомневается в том, что эта большая семья могла несколько лет жить без главы и вести себя пристойно и организованно, нельзя забывать о семейном дворецком Мандельберте и его жене, матушке Грейс. Оба они были уже далеко за средним возрастом. Они просто взяли на себя заботу об убитой горем хозяйке и ее детях, управляя домом с терпеливой мудростью и добротой. Матушка Грейс, столь известная пятьдесят лет назад в Виргинии, отличалась своеобразной речью: сохраняя образность своего народа, она полностью избегала его диалекта. Она была прямой, высокой и всегда тщательно одетой. На ней было темное облегающее платье, которое она называла «халатом», клетчатый платок из мадраса, повязанный на груди, просторный клетчатый фартук и чепец с высокой короной, как у Марты Вашингтон. Когда она отвешивала свой почтительный поклон, ее приветствие «К вашим услугам, хозяин» говорило не столько о раболепии, сколько о чувстве собственного достоинства. Ее единственным недостатком было то, что она, подобно своей хозяйке, никак не замечала взросления детей. Это порой доставляло неудобства. Как только наступало восемь часов вечера в субботу, кого-нибудь из детей неизменно звали из гостиной, и тот повиновался немедленно, опасаясь, что она добавит к призыву больше чем намек на основательное купание под личным контролем, ожидавшее каждого.

Мандельберт был великолеплен, высок, седовласы и очень величествен. Он родился и воспитывался в семье, будучи образцовым, изысканным на вид слугой. Матушка Грейс дожила до преклонных лет, но щедрое употребление прекрасной старой мадеры оказалось противоположностью современному молочному лечению старости. Через несколько лет в погребе не осталось вина — и не стало Мандельберта.

Бабушкой детей Гилмер была миссис Энн Бейкер, милая пожилая леди, носившая тюрбан Летиции Рамолино с маленькими буклями, нашитыми по его краям. Она была пассажиркой на лодке Джеймса Рамзи в 1786 году в Шепердстауне, когда он первым сумел с помощью одного лишь пара заставить судно идти против течения Потомака «со скоростью четыре-пять миль в час!» Она была милой, образованной пожилой дамой, вдовой выдающегося человека. Я не могу сказать наверняка — все свидетели уже ушли, — но у меня осталось четкое впечатление, что мне говорили, будто генерал Вашингтон был пассажиром вместе с миссис Бейкер на лодке Джеймса Рамзи.

ГЛАВА IX

Год после моего пятнадцатилетия был сужден стать богатым на события. В мае того года я написала письмо своей тете, миссис Изард Бейкон Райс, жившей в имении «Оукс» в округе Шарлотт. Это письмо, самое раннее из сохранившихся от моих девичьих лет, недавно попало мне в руки, и я смею надеяться, что мне простят включение сюда этого наивного творения — не из-за каких-то его внутренних достоинств, а ради света, который оно проливает на мое развитие и окружение в пятнадцатилетнем возрасте; света, который не обрести простым воспоминанием, подобно тому как фотография человека всегда правдивее рисунка по памяти.

Шарлоттсвилл, 25 мая 1845 года.

Дорогая тетя: думаю, я в полной мере испытала истинность старой поговорки, гласящей: «Надежда, что долго не сбывается, сердцу больно», ибо я надеялась и надеялась напрасно на ответ на мое последнее письмо, и раз уж он не появляется, пишу с просьбой о разъяснениях.

Я получила сегодня утром письмо от Уилли (Каррингтон) и была рада услышать, что вы все еще намерены приехать в Шарлоттсвилл «на днях» и что она тоже подумывает приехать. Я вне себя от радости при мысле о том, что увижу моего дорогого маленького Генри и Тома через несколько недель. Уилли говорит, что Генри прекрасен, а Том стал довольно известным фаворитом у девушек, удивительно преуспел в галантности и т. д. Я предвкушаю множество долгих и приятных прогулок с ним, хотя боюсь, что ему не понравится в Шарлоттсвилл, так как он не найдет здесь ничьих кроличьих следов или куропаток. Надеюсь, вы приедете первого июня и останетесь с нами надолго.

Тетя Мэри долгое время была очень больна, но я надеюсь, что ей становится немного лучше. Думаю, ваш визит удивительно пойдет ей на пользу. Мы все заняты по горло: тетя и дядя — в саду и во дворе, а я — учу французские уроки, шью, читаю и веду хозяйство за тетю Мэри, когда она болеет. Я очень утесена мыслью о том, что на несколько месяцев лишусь своей самой близкой подруги (Лиззи Гилмер). Она уезжает в Стонтон, и я буду очень по ней скучать. Сейчас у нас очень тихо — так как большинство моих знакомых были отправлены восвояси после недавних беспорядков в университете, и я могу учиться, не отвлекаясь на гостей. Я почти никого не навещаю, кроме Лиззи, и принимаю от нее визиты чаще, чем от кого-либо еще, так как она приходит каждый день, а зачастую и по два-три раза на дню. Сегодня вечером я собираюсь провести с ней последний вечер, так как завтра она уезжает. Мне очень жаль, что Уилли не увидит ее, так как я знаю, что они бы понравились друг другу.

Как вы думаете, чей визит я получила? Ни много ни мало самого доктора Шеле де Вера, профессора современных языков в университете! Он заходил ко мне дважды, но я, к несчастью, ни разу не оказалась дома в часы его визитов. Он немец (из дворян), говорит на нашем языке ужасно и является таким неугомонным болтуном, что не оставляет мне ни малейшей возможности вставить хоть слово. Он шел со мной из церкви в прошлое воскресенье и без умолку трещал, к великому забавлению прихожан вообще и в особенности двух маленьких мальчиков, шедших за нами. Расставаясь с нами, он попросил у дяди разрешения навещать нас, на что было дано согласие; он выглядел очень признательным и сказал, что «будет иметь удовольствие разделить гостеприимство доктора и послушать прекрасную музыку мисс Райс». Но больше всего меня унижает то, что он обращается со мной как с маленьким ребенком и самым нежным образом интересуется моими успехами в музыке и т. д. Впрочем, он не так уж намного старше меня, ему всего двадцать один год, так что, по моему мнению, он мог бы вести себя более уважительно. Что вы обо всем этом думаете? Он очень хорошо играет на фортепиано и слышал лучших исполнителей в Европе, так что я чувствую сильное смущение, играя перед ним. В первый раз, когда он услышал мою игру, он хотел зааплодировать, как это делают на концертах, но его остановил кто-то из присутствующих, намекнувший, что в нашей стране так не принято, поэтому он ограничился тем, что несколько раз хлопнул в ладоши.

У меня нет ни времени, ни бумаги для пространных рассуждений, так что прощайте. Тетя Мэри присоединяется ко мне в передаче приветов и поцелуев всем домашним дедушки, а также Тому, Генри и дяде Изарду.

Искренне ваша, Сара А. Райс.

P.S. Передаю мое наилучшее почтение Лете, Вини и тете Чани, а также пламенный привет всем уткам, гусям, цыплятам, индейкам и собакам Тома.

Искренне ваша, Сара А. Райс.

Это шестидесятилетнее письмо было прекрасно написано гусиным пером, четко и разборчиво, без единой помарки, посыпано песком из перфорированной коробочки, без конверта и запечатано сургучом. На письме от руки были выведены цифры — квитанция «дяди Сэма» за предоплату почтовых расходов в 12½ центов, поскольку марок он тогда еще не выпускал.

Изысканные печатки и фигурные пластинки с девизами пользовались большой популярностью у романтической молодежи. «L'amitié c'est l'amour sans ailes» было главным фаворитом; также ценилась девица в легкой шлюпке, глядящая вверх на звезду, с надписью «Si je te perds je suis perdu». Самым деликатным отказом ухажеру за всю историю стала карточка дамы со словами «С благодарностью», опечатанная изображением летящей птицы и девизом «Свобода сладка!»

«Недавние беспорядки», из-за которых мои друзья были «отстранены на месяц», не носили серьезного характера. Это были лишь полуночные проказы озорных мальчишек: например, они переделали вывеску конюшни «Le Tellier» так, чтобы читалось «Letel-Liar» («Лжец Теллье»), подтаскивали прокатные экипажи хозяина к дверям горожан, вешали табличку гробовщика над врачебным кабинетом или катались на пони мистера Шеле, оставляя на их боках краской слова «На сегодня хватит», — фразу, которой он неизменно завершал свои лекции. Позже студент, к которому я питала наибольший интерес, превзошел их всех. Темной ночью он загнал отару овец по лестнице ротонды на крытую площадку на крыше, а затем задвинул заслонку. Жалобное утреннее блеяние приветствовало факультет и студентов на следующий день. Излишне говорить, что доблестный пастух был «отстранен».

Летом того же года в Шарлоттсвилле прошел еще один крупный съезд священнослужителей, на этот раз пресвитерианских. Нигде в Виргинии нельзя было найти хорошей гостиницы. Хозяин разорялся из-за гостеприимства горожан. Стоило какому-нибудь приятному незнакомцу «остановиться» в общественном заведении, как первый же встретившийся ему горожанин тут же забирал его в гости.

Когда в нашем городе собирались большие религиозные, политические или литературные собрания, мой дядя отправлял председателю записку с вопросом, сколько гостей мы можем принять. До их прибытия мы пребывали в таком же возбужденном оживлении, словно купили лотерейные билеты.

По этому случаю мы с Лиззи были в глубоком горе. Она отсутствовала в городе два месяца и теперь собиралась нанести мне долгий визит. Мы строили планы на прекрасную неделю. И вот теперь дом будет полон священников — никаких музыкальных вечеров, никаких гостей (а ведь Лиззи была помолвлена), никакого «веселья»! Моя тетя посочувствовала нам, оборудовала маленькую комнату в дальнем конце коридора, перенесла туда пианино и гитару и велела чувствовать себя как дома.

Мы сидели в церкви за рядами серьезных и почтенных старцев, когда доктор Уайт наклонился через перегородку нашей скамьи и сказал одному из них: «Рад сообщить, что могу отправить вас к доктору Харгрейву. Он отлично о вас позаботится».

«Но, — возразил почтенный джентльмен, — я со мной сыном».

«Берите его с собой! Места хватит», — ответил доктор.

Лиззи бросила на меня отчаянный взгляд. Ну вот, мы погибли, подумали мы. Ужасный маленький мальчик, которого придется развлекать и удерживать от проказ.

В тот день мы предавались утешениям в нашем маленьком убежище, как вдруг открывшаяся входная дверь явила среди наших гостей стройного юношу, который, получив указания относительно своей комнаты, взлетел по лестнице через две ступеньки на третью.

«Боже мой! — сказала я. — Хуже и хуже! Нам нет спасения! Незнакомый молодой человек, которого придется развлекать в нашей маленькой гостиной!» Вошедшая в этот момент тетя выслушала наши жалобы. «Не переживай, Лиззи, — сказала она. — Сара поселит его в большой комнате. Ей нужно снести туда все свои самые красивые книги и картины и устроить столик в углу для его развлечения. Он не будет проводить здесь много времени. Ему ведь нужно ходить в церковь с отцом».

Этого нежеланного пришельца звали Роджер Э. Прайор. Он проявил себя очаровательным молодым человеком. Я еще не заколола свои длинные косы, но он отнесся ко мне прекрасно. Он был столь живым, остроумным и любезным, что его единогласно приняли в наше убежище. Он с восторгом включился в наши планы самообороны. Выбежав к кусту на лужайке, он вернулся с горстью «восковых ягод», важно пояснил: «боеприпасы» — и принялся испытывать дальность полета снаряда. В ту самую минуту в прихожую вошел один из представителей неприятеля, великий доктор Плумер, и мягкая ягода аккуратно угодила ему в благородный нос. Его Преподобие не подал виду. Он ведь и сам когда-то был мальчишкой!

Сент-Джордж Такер воспылал огромной симпатией к нашему новому союзнику. Нам с ним нашлось о чем поговорить. Как же я была рада, что тетя подарила мне новую шляпку из розового шелка от мадам Вильини!

Неделя пролетела как один день. Когда полночью к дому подкатил дилижант, чтобы отвезти нашего гостя на железнодорожную станцию в семи милях отсюда, мы обе были очень triste при расставании.

Ему было шестнадцать лет, следующим летом он должен был закончить колледж Хэмпден-Сидни и в следующий семестр поступить в наш университет. Я надеялась, что у него все сложится хорошо; и когда рожок отъезжающего дилижанта совсем затих вдали, я… ну что ж, меня с ранних лет учили просить Отца небесного позаботиться о моих друзьях. Было бы не слишком большим грехом включить в молитву его имя, а также добавить к моей петиции слова «и обо мне!»

Полагаю, после этого случая я выглядела несколько distrait, поскольку дядя, постоянно выдумывавший для меня занятия, настоятельно потребовал, чтобы я написала рассказ. Мне хотелось угодить ему, и я удивила его, сочинив историю о любви. Кажется, я назвала ее «Бал в ночь рождения». Я помню следующую цитату, которую сочла весьма изысканной и многозначительной:

«Звезды из тщетного честолюбия подражают ее глазам». Это все, что я помню из своего рассказа. Дядя отправил его в филадельфийский «Saturday Evening Post», и он был принят; редактор предложил — поскольку я была молодым автором — отказаться от гонорара! Я была только рада принять эту честь.

Осенью дядя взял нас в долгую поездку к Ниагарскому водопаду и Северным озерам. В Нью-Йорке мы остановились в «Астор-Хаусе» на Бродвее, и окна моей комнаты выходили на парк напротив, где у фонтана собирались алые фламинго. Мы гуляли по прекрасному парку Боулинг-Грин, бывшего тогда излюбленным местом для променада, пили чай с мисс Бликер на Бликер-стрит и купили в «Тиффани» прекрасный гарнитур с бирюзой, гребень с драгоценными камнями и брошь из белого топаза. Более того, мое место за столом оказалось неподалеку от Джона Куинси Адамса — к тому времени уже пожилого человека, парализованного и почти неспособного поднести пищу ко рту. Он был удивительно жизнерадостен и любезен с миловидной дамой, которая за ним ухаживала.

Кажется, в Скенектади мы сели на канал-бот, который должен был перевезти нас через весь штат Нью-Йорк.

Дядя соблазнился в Нью-Йорке кричащей рекламной листовкой с изображением роскошных пассажирских судов, влекомых резвыми лошадьми, скачущими во весь опор. Войдя в наше суденышко, мы обнаружили, что оно настолько переполнено, что мы страдали от невероятных неудобств. Возможно, по нашему неведению, мы сели вовсе не на тот прекрасный пакетбот из рекламы. Наша собственная лодка плелась со скоростью улитки, делая три-четыре мили в час. Многие пассажиры покидали ее каждое утро, предпочитая идти пешком вперед и ждать нас до вечера. Мы совершили это путешествие за пять или шесть дней. Жара, неудобства, комары! Кто может вообразить всю муку этого путешествия? Прибыв прямо из гор и с великолепных закатов Албемарла, мы нашли в пейзаже мало привлекательного.

Что же касается водопада, ради которого мы проехали такую даль — он и его entourage вызвали у меня тошноту. Все было таким жутким и странным: темные леса из вечнозеленых деревьев, сосен и елей; угрюмые индейцы, сидевшие на корточках вокруг одеял и вышивавшие бисером и дикобразими иглáми; несчастные маленькие индейские младенцы, привязанные к доскам и качающиеся на деревьях, и над всем этим — тяжелый гул воды. Огромная мощь водопада внушала мне ужас. Мне хотелось поскорее убраться от этого жуткого зрелища.

Лучшая часть любого путешествия — это возвращение домой. Дорогой сердцу знакомый дом (мы и не знали, как он хорош!), приветствия любящих, жизнерадостных слуг; безумно радующиеся собаки, абсолютный мир, покой и отдых! Нас ждали цветы, фрукты и груда накопившейся почты. Мой зоркий глаз заметил бумагу в крупном конверте из Филадельфии, и мои ловкие пальцы быстро извлекли ее из пестрой кучи, оставшись незамеченными, после чего спрятали в ящик комода в моей комнате, ключ от которого отправился в мой карман.

Уединившись в час отхода ко сну и заперев дверь на засов, я вытащила его. О, какое бессмысленное глупопитие! Какая убогая макулатура! Разорвав рукопись на полоски, я поджигала каждую от своей свечи и наблюдала, как все сгорает — сгорает до невесомого дыма и унизительной пыли с пеплом, отправляясь раз и навсегда в полное небытие!

Дядя часто удивлялся, почему рассказ так и не появился. Был опасный момент, когда он грозился написать издателям, но я уговорила его проявить терпение и достоинство в этом вопросе, и со временем все забылось. Никогда еще дядей так не манипулировала юная девица!

Думаю, моим главным козырем перед ним было участие в его врачебной работе. Шестьдесят пять лет назад врачи сами составляли и готовили рецепты. Он был в восторге от меня, когда я облачалась в просторный фартук и, вооружившись весами и шпателем, с важным видом принимала на себя роль медицинского ассистента. Я знала все его профессиональные уловки, призванные успокоить старых господ-ипохондриков и нервных дам. Я научилась делать безвредные пилюли, которые «так сильно помогали» им, а также ветрогонное для больных животиков младенцев. Каких же успехов достигла с тех пор благороднейшая из всех профессий!

Миссис Фанни Бланд Рэндольф.

Именно здесь я берусь проиллюстрировать некоторые радикальные изменения в медицинской практике с помощью выдержек из письма, написанного доктором Теодороком Бландом своей сестре Фанни Бланд Рэндольф. Письмо скопировано с оригинала, принадлежавшего покойному Джозефу Брайану из Ричмонда, штат Виргиния.

Методика лечения в 1840 году принципиально не отличалась от таковой в 1771 году, когда доктор Бланд прописал лечение (сожалея о необходимости «заочного лечения») мужу своей сестры, Джону Рэндольфу, следующим образом:

«Я полагаю случай мистера Рэндольфа желчной перемежающейся лихорадкой воспалительного толка; если бы в самом начале ему пустили кровь довольно обильно, лихорадка приобрела бы правильный перемежающийся характер; но если его пульс не является жестким и, так сказать, напряженным и сильным, я бы не советовал пускать ему кровь сейчас; однако если пульс силен, головная боль сильна, а в желудке ощущается большая тяжесть, пусть он потеряет около шести унций крови из руки, и если ему станет от этого намного легче, а его пульс после процедуры поднимется и станет полным и сильным, можно взять еще немного. Пусть его желудок регулярно очищается клизмами на курином бульоне, патоке, отваре алтея и манне; ставьте их один, два или три, да хоть четыре раза на день, если того требует ситуация, и пусть он принимает манну и винный камень, растворенные в ячменной воде — по унции манны и половине унции винного камня на каждую пинту. Пусть пьет это вволю, но предварительно, после кровопускания (если кровопускание окажется необходимым), пусть он примет рвотное из ипекакуаны по четыре грана каждые полчаса, пока не добьется четырех или пяти обильных рвотных испражнений, выпивая при этом вдоволь ромашкового чая (по три-четыре пинты с перерывами), чтобы вызвать рвоту. Если боль в голове сильна, а глаза красные и тяжелые, пусть ему поставят банки на виски или приставят к вискам пиявки, каковую процедуру можно повторять каждый день в течение двух или трех дней, если это приносит облегчение. Если манна, винный камень и клизмы не помогут, пусть он примет пятнадцать гран ревеня и столько же сернокислого калия, повторяя дозу два или три раза с интервалом в шесть или восемь часов. Если возникнут какие-либо нервные подергивания, пусть один из порошков дают каждые четыре часа в ложке воды из полевой мяты или болотной мяты. Если он бредит, сонный или находится в полудремотном состоянии, а его пульс мал и честок, приставьте горчичники к его спине, рукам и ногам, а пиявки и банки — к вискам. Если его кожа горячая, сухая и иссушенная после приема рвотного или до него, пусть его посадят в кадку с теплой водой с добавлением уксуса до подмышек и держат там столько, сколько он сможет вытерпеть, предварительно смочив в этой воде голову. Время от времени он может выпивать немного кларета с сывороткой и протирать язык губкой, смоченной в шалфеевом чае с медом и уксусом. Дорогая Фанни, с искренними пожеланиями его скорейшего и благополучного выздоровления и с приветом ему и твоим дорогим малюткам,

Ваш любящий брат, Т. Бланд.

Трудно вообразить, что одним из этих «дорогих малышей» был Джон Рэндольф из Роанока — это воплощение гениальности и взрывного нрава. Его отец пережил лечение доктора Бланда всего на несколько лет. И все же приверженность исторической правде заставляет меня заметить, что у нас нет никаких свидетельств того, будто доктор был в сговоре с Генри Сент-Джорджем Такером, который почти сразу же женился на вдове!

ГЛАВА X

Многие из лучших образцов сугубо американского общества можно было встретить в сороковые годы в провинциальных городках. Ныне все — и знатные, и простые, и богатые, и бедные — ищут приюта в городах. И не без причины все классы стекаются в мегаполисы. Там можно наслаждаться богатством, помогать бедным, ценить талант; но там индивидуальное влияние почти теряется. Соблазн к самоутверждению, сколь бы противен он ни был утонченным чувствам, становится почти непреодолимым. Мужчины и женщины должны заявлять о себе, иначе они канут в забвение. Ни у кого нет времени взбираться по скрипучим лестницам в поисках гения на чердаке. Никто не ищет государственного деятеля среди безмятежных приверженцев «простой жизни». Живи Цинциннати в наши дни, он пахал бы до самого конца своей борозды. Никто бы его не побеспокоил.