«Мое мальчишество»

Ли, шт. Массачусетс, 21 июля {1897}.

ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Я получил твое письмо сегодня утром. Я отлично проводим здесь время, но думаю вернуться домой на этой неделе, так как гниль, похоже, сильно поражает «ниагару», а дождь и жара продолжаются. Мистер Тейлор умер и похоронен. Он умер в день моего отъезда (пятницу). Родману очень нравится Гарвард, и он говорит, что сделает для тебя все возможное. Он говорит, что если ты хочешь обедать в Мемомориал-холле, тебе следует немедленно записать свое имя. Здесь есть особый гарвардский студент, мистер Хикман, который занимается репетиторством с детьми миссира Гилдера. Он мне очень нравится. Он учится в Лоуренсовской научной школе — примерно твоих лет и отличный парень из Новой Шотландии. Я побывал у Джонсонов в Стокбридже. Оуэн влюблен в Йель и хочет, чтобы ты приехал туда. Оуэн станет писателем, его уже напечатали в студенческом журнале Йеля. Он невероятно изменился, и он мне очень нравится. Вчера мы вместе совершили пятимильную прогулку. Родман, я думаю, станет журналистом. Он уже один из редакторов гарвардской газеты — «Кримсон», кажется. Местность здесь очень похожа на реку Делавэр ниже Хобарта. Я остановлюсь в Солсбери навестить мисс Уорнер, а затем в пятницу или субботу отправлюсь домой. Я напишу своим издателям, чтобы они прислали тебе «Риторику» Хилла. Думаю, тебе лучше приехать домой в начале следующей недели и остановиться со мной на Слэбсайдс. Всем привет.

Твой любящий отец,

ДЖОН БЕРРОУЗ.

Если виноград пропадет, мы постараемся раздобыть деньги на твои расходы в Гарварде. К концу 1898 года я рассчитываю получать гораздо больше денег от своих книг — по меньшей мере 1500 долларов в год.

Последнее было дописано карандашом, это постскриптум. Очевидно, отец держал в уме виноградную гниль, но к этому моменту, 21 июля, жребий был брошен; поделать тогда уже ничего было нельзя. Если бы их должным образом опрыскали в мае и июне, можно было бы смеяться над черной гнилью, но отец, скорее всего, за этим не уследил; то есть он заставил опрыскивать наемного работника. У него были и другие заботы, как он часто говаривал. Для меня же чудо во всем этом заключается в том, что у него было столько дел одновременно и он всегда находил возможность писать. Те разнообразные участки земли, что отец накопил за свою жизнь, сами по себе отнимали бы у него все время, если бы не его счастливый нрав и удивительная способность откладывать их в сторону, когда муза толкала его под руку.

Сначала у него было здешнее поместье Риверби, к которому он позже прирезал еще девять акров, расчистив и осушив все до единого и засадив самыми лучшими сортами винограда, теми, с которыми больше всего работы и хлопот: «делавэр», «ниагара», «ворден» и «мур эрли». Пробовали и другие сорта: некогда знаменитые «гартнер», «мур даймонд», «грин маунтин», или «винчелл», и так далее. А еще смородину — целые акры, посаженные под виноградными лозами и между ними, — и груши Бартлетт, и персики. Пока я пишу, в памяти всплывает картинка: отец на персиковом дереве, на высокой стремянке, собирает персики, а какие-то девчонки с фотоаппаратами снимают его, и все смеются, а девчонки восклицают: «Во власти любителей кодака!» — и отец наслаждается шуткой и выбирает для них мягкие персики. Ему нравилось собирать персики. Крупные, красивые плоды на фоне блестящих зеленых листьев привлекали его, и, как он говорил: «Когда попадается слишком мягкий для отправки фрукт, я могу его съесть». Я так живо помню, как мы носили наполненные корзины к пристани, откуда их отправляли в город, и как отец шел впереди с корзиной на плече, оступился и полетел вниз головой, свесившись через крутой скалистый уступ, как корзина при падении лопнула и персики разлетелись во все стороны по камням внизу. Мы собрали персики, и отец не пострадал, хотя упал так близко к краю крутого уступа, что его голова и плечо свесились вниз, а лицо покраснело от усилий удержаться.

Затем в начале девяностых он купил землю и построил Слэбсайдс, расчистив три акра топи с сельдереем; и какое-то время он проводил там много времени. «Дикая жизнь у моей хижины» — одно из эссе о природе, написанных на Слэбсайдс. Хижина была обшита обаполом, и отец хотел дать ей название, которое бы прижилось, как он говорил, такое, которое легко бы ассоциировалось с этим местом, и это ему, безусловно, удалось, ведь о Слэбсайдс знают все. Дядя Харам, старший брат отца, проводил с ним там много времени, и эти два брата, столь далекие друг от друга по своему складу ума и мировоззрению, проводили вместе много уединенных вечеров: отец читал лучшую философию или эссе, а дядя Харам барабанил пальцами и напевал себе под нос, тоже видя свои сны, но никогда не заглядывая ни в книгу, ни даже в журнал. Вскоре он засыпал в своем кресле, а перед тихо тлеющим открытым огнем отец предавался своим мечтам — стольким из них было суждено сбыться, — прислушиваясь к редким ночным звукам лесов. Отец изо всех сил старался сделать так, чтобы мечты дяди Харама сбылись. Он долгие годы давал ему кров, помогал с пчеловодством, всецело сочувствовал ему и разделял его надежду на то, что «в следующем году» пчелы окупятся и вернут все сторицей.

Кто-то поймал крупного щитомордника — одну из самых мерзких ядовитых змей, которая здесь, к счастью, большая редкость, — и какое-то время отец держал ее в бочке возле Слэбсайдс. Позже она ему надоела, но у него не хватило духу убить своего пленника. «Подержав существо взаперти и наблюдая за ним каждый день, я не могу пойти и убить его хладнокровно», — сказал он, полушутя оправдывая свой поступок. Он велел рабочему, трудившемуся на болоте, отнести змею вместе с бочкой в скалы и отпустить. Рабочий, едва скрывшись из виду, тут же убил змею. Мне кажется, что правы были оба, а змея, хоть и была сама по себе ни в чем не повинна, должна была пострадать.

До Слэбсайдс было около двух миль пути, большей частью через лес, а кое-где в очень крутую горку. Я живо вижу отца, отправляющегося в путь с рыночной корзиной на руке, — корзина была так же полна провизии и книг, как его шаг был полон бодрости. Признаю, он частенько совершал набеги на мамину кладовую и вовсе не прочь был поживиться пирогом и тортами. По сути, он в значительной степени вырос на сдобе и всегда ел ее от души до самых последних лет. «Его родня», как выражалась мама, неизменно держала на столе по меньшей мере три вида сдобы три раза в день, а потом еще немного сдобы перед самым сном. На Слэбсайдс большую часть еды готовили на открытом огне: картофель и лук, запеченные в золе, бараньи отбивные, жаренные на углях, зеленый горошек прямо с грядки — как же отец всем этим наслаждался, какое это было наслаждение! Он напевал:

«Жил он один, где кость обнажена,Где мякоть слаще всех, лакомится сполна»,

и ему нравилось думать, что эта старинная рифма применима к нему самому.

Интерьер Слэбсайдс был отделан березовыми и буковыми жердями с корой, и большую часть мебели он смастерил из естественных кривых сучьев и развилок. У него всегда был «глаз востружен», как он выражался, на какой-нибудь природный кусок дерева, который можно было использовать. Древогубец имеет обыкновение обвиваться вокруг какого-нибудь деревца, и по мере роста они оставляют на стволе такой след, что дерево выглядит словно скрученным. Один такой кусок, маленькую тсугу, он повесил над камином, и отец любил рассказывать, как говорил девочкам, приезжавшим на Слэбсайдс, будто они с наемным работником сами закрутили эту палку руками. «Мы говорили им, что взяли ее сырой, — смеялся он, рассказывая эту историю, — и закрутили вот так, как видите, а потом закрепили, и она высохла или отлежалась в таком виде, — и они верили!» — после чего он неизменно раскатисто похихикивал.

В 1913 году отец смог с помощью друга купить старую усадьбу в Роксбери, после чего обустроил один из стоявших там фермерских домов, некогда построенный его братом Кертисом, и таким образом создал третью достопримечательность в своей жизни — любую из них было бы достаточно, чтобы занять время и заботы одного человека. Он назвал ее «Вудчак-Лодж», и последние годы своей жизни провел главным образом там, уезжая туда в июне и возвращаясь в октябре.

В то время, когда было написало следующее письмо, отец проводил много времени на Слэбсайдс, и его интерес как к выращенным там сельдерею и салату, так и к винограду в Риверби был чрезвычайно силен. Упомянутая черная утка — это та самая, которую я подстрелил в крыло и принес домой; она была донельзя дикой, пока мы не подсадили ее к ручным уткам, после чего, как выразился отец, «она взяла с них пример и стала ручнее ручных».

Слэбсайдс, 13 июля '97.

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Прилагаю циркуляр из Амхерстского колледжа, который пришел на твое имя вчера. Ты, несомненно, справишься не хуже, а то и лучше в каком-нибудь из небольших колледжей, чем в Гарварде. Обучение там ничуть не хуже. Не колледж делает человека, а наоборот. Или же ты можешь поступить в Колумбийский университет этой осенью. Ты будешь ближе к дому, а преподаватели там такие же способные, как в Гарварде. Сейчас в Гарварде нет первоклассных специалистов. Но если ты нацелился на Гарвард, то, конечно, сможешь учиться в качестве специального студента точно так же, как если бы тебя зачислили в колледж. Ты упустишь лишь второстепенные вещи. Их диплом тебе не нужен; все, что тебе нужно, — это то, чему они могут тебя научить.

Здесь почти все время с твоего отъезда идет дождь. Виноград начинает гнить, и если эти дожди и жара продолжатся, мы можем потерять его целиком. Если виноград пропадет, у меня не будет денег на твою поездку в этом году.

В субботу вечером убили еще одну утку, одну из последнего выводка. Похоже на дело рук енота, и мы с Харамом просидели с ружьем всю воскресную ночь, но никто не появился, и прошлой ночью тоже никто не объявлялся, насколько нам известно.

Дай мне знать, что ответит твой приятель. Буду ждать от тебя письма сегодня вечером. Все еще идет дождь, и в четыре часа небо выглядит таким же свинцовым и противным, как всегда. Грозит повториться то же самое, что было восемь лет назад, когда мы с тобой жили в старом доме. Расскажи, что говорит мистер Тукер, и т. д. В конце недели я, возможно, поеду к Гилдерам.

Твой любящий отец, ДЖОН БЕРРОУЗ.

Твоя черная утка привыкает к людям и совсем не прячется.

Нынешнему поколению трудно представить, какую тень, вернее, какое влияние отбросила Гражданская война на дни поколения отца. Ветераны войны, парады, пенсии, рассказы о войне — все это наложило отпечаток на большую часть жизни: гражданской, общественной, политической и даже на литературу того времени. Некоторые называют этот период в архитектуре эпохой генерала Гранта. А «панорамы» — что с ними стало? Я помню, как ходил на одну из них вместе с отцом: заходишь в здание, поднимаешься по лестнице и выходишь на балкон, круглый балкон в центре, а вокруг — картина одного из полей сражений той войны: разрывающиеся снаряды, идущие в атаку и падающие люди, и все это неизменно под двумя знаменами, окутанными дымом. Это произвело огромное впечатление на мой мальчишеский умен. Отец знал многих ветеранов войны, и мы вместе читали впечатления его друга Чарльза Бентона «В рядах пехоты» («As Seen from the Ranks»), к тому же он поддерживал связи, завязанные за те годы, что жил в Вашингтоне.

Вашингтон, окр. Колумбия,

2 марта {1897}.

ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Я приехал сюда из Нью-Йорка прошлым вечером: выехал из Нью-Йорка в 3:30 и был здесь в 8:45, билет туда и обратно стоит 8 долларов и действителен до следующего понедельника. Я отлично провел время в Нью-Йорке и зря времени не терял, хотя выспаться мне толком не удалось. Я остановился у Хэмлина Гарленда в отеле «Нью-Амстердам», он мне очень нравится, он собирается приехать сюда. Каждый день я ходил обедать и завтракать в гости. Журнал «Сенчури» заплатил мне 125 долларов за еще одну короткую статью о птичьих трелях. Я написал ее за неделю до болезни. Сегодня утром здесь чудесно, тепло и мягко, как в апреле, дороги пыльные. У Бейкеров все здоровы и очень добры ко мне. У них большой дом на Меридиан-Хилл — когда я жил здесь, вокруг были сплошные дикие места. Я останусь здесь до следующего понедельника. Напиши мне, когда получишь это письмо, как идут дела и как себя чувствует твоя мама. Передай Хараму, что ты получил от меня весточку.

Твой любящий отец,

ДЖОН БЕРРОУЗ.

Когда осенью 1897 года я уехал учиться в колледж, мне посчастливилось взглянуть на нашу домашнюю жизнь в Риверби под новым углом — как это часто бывает, стоит лишь немного отдалиться, чтобы получить ясную перспективу происходящего. И поскольку это был мой первый отъезд из дома, отец стал писать чаще и избавился от официального тона своих ранних писем.

Уэст-Парк, шт. Нью-Йорк, 11 окт. {1897}.

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Твое письмо лежало здесь в понедельник утром. Жаль, что ты не передал в нем никакого приветствия маме. Ты же знаешь, как быстро она обижается. Почему бы тебе впредь не адресовать письма нам обоим — например, «Дорогие папа и мама». Но в следующий раз напиши ей одной. Как насчет того курса геологии, который ведет Шейлер? Я думал, ты собираешься его взять? Я бы предпочел, чтобы ты взял его, а не любой курс английской композиции. При случае почитай «Современных художников» Раскина. Почитай «Английские черты» Эмерсона и его «Представителей человечества».

Пришли мне несколько фотографий, которые ты сделал на Слэбсайдс с девочками Сутер, и любые другие, которые могли бы меня заинтересовать.

Сегодня я отправляюсь к Харриманам в Арден на два-три дня. В прошлую субботу у меня на Слэбсайдс побывали 25 студенток Вассар-колледжа, и я жду новых в эту субботу. Лоун говорил, что в воскресенье Блэк-Крик был полон уток — я же вижу на реке лишь немногих. Передавай привет девочкам Сутер... В последнее время здесь много тумана.

Твой любящий отец, Дж. Б.

Утки на Блэк-Крик — как же мучительно было это читать! Это вернуло воспоминания о тех днях, когда мы с отцом охотились на них там. Я никогда не забуду, до чего его поразила одна утка — настолько поразила, что он подробно рассказал о ней в написанной им статье «Сообразительность утки» («The Wit of a Duck»). Он вез меня на лодке вверх по залитым солнцем плесам Шатаки на Блэк-Крик, как вдруг две серые или черные утки с шумом вылетели из кипрея и болотного ситника и пулей пронеслись над нашими головами. У меня было мощное утиное ружье, и я сбил обоих селезней, причем одного — с перебитым крылом. Утка кубарем полетела вниз и с громким всплеском ударилась о воду, где на мгновение сверкнула и заблестела на солнце. И это было все: утка мгновенно исчезла, мы больше ее не видели. Разумеется, произошло следующее: утка нырнула, помогая себе вторым крылом и лапами, и вынырнула в зарослях, где и спряталась, вне сомнения, оставив над водой лишь полдюйма клюва. Ее присутствие духа, проявленное мгновенно и без колебаний, заставило отца изумленно воскликнуть.

Отец никогда не был спортсменом в строгом смысле слова — у него никогда не было по-настоящему путного охотничьего ружья, или каких-то охотничьих собак, или одежды — пара резиновых сапог для ловли форели была всем, до чего он дошел на этом поприще, если не считать мягкой фетровой шляпы, серой, рваной, с воткнутыми в ленту мушками или крючками. Он был искусным рыболовом по форели, но вовсе не чурался использовать кузнечиков, червей, живую наживку или личинок ручейника. Я помню, как однажды мы стояли в Шатаке, а отец палил и палил по пролетавшим над головой черным уткам и сокрушался о своем неумении подстрелить их. «Дик Мартин всякий раз бы их сбивал», — приговаривал он. Оглядываясь назад сквозь призму более позднего опыта, я уверен, что утки были вне зоны досягаемости, а одолженное ружье было слабым и никудышным, вовсе не утиным. Мы построили себе шалаш из ветвей на маленьком острове посреди болота, залезли внутрь, притаились, и вскоре появились утки — все ниже и ниже, опуская лапы, чтобы опуститься на воду. «Не стреляй, папочка, не стреляй!» — воскликнул я, и он не выстрелил; по сей день он так и не понял, почему я дал столь дурной совет — я просто боялся грохота выстрела! Отец думал, что я хочу, чтобы он подождал, пока они подлетят ближе. Но больше такой шанс не представился, и мы отправились домой без уток.

В одном из своих эссе отец сравнил большую семью с раскидистым деревом со множеством ветвей, которое, хоть и подвержено опасностям бурь и всем врагам деревьев, получает в компенсацию больше солнца, больше мест для птиц и их гнезд, больше красоты и так далее. Я сказал ему, что Бальзак выразил ту же мысль короче, и на мгновение он озаботился. Бальзак сказал: «Наши дети — это наши заложники у судьбы». И каждый способ выражения этой схожей мысли характерен для конкретного человека. Во многом отец был похож на широко раскинувшееся дерево: его страстная натура впитывала все солнце и всю красоту жизни — с лихвой, чтобы искуплять горе и боль, выпавшие на его долю. Как же реагировало все его естество на приключения на свежем воздухе, на выпрыгивание крупной форели на его мушку, на внезапное появление какого-нибудь крупного дикого зверя! Он прекрасно знал за собой эту черту и часто говорил о ней — на самом деле, он вовсе не желал казаться холодным и расчетливым ни перед лицом необычного, ни перед лицом прекрасного в природе. Что-то иллюстрирующее эту его черту живо всплывает в памяти: в один из мартовских дней я охотился на уток здесь, на Гудзоне, а отец наблюдал за мной с берега в бинокль. Он сидел в солнечном уголке у высоких скал под холмом. Я плавал среди дрейфующих льдин в своей утиной лодке, которую покрасил под цвет льдины, и очень осторожно подгребал к стае примерно из сотни канадских казарок. Когда я почти подошел на расстояние выстрела, я обнаружил, что проход во льдах закрыт и дальше продвинуться нельзя, но неподалеку есть другой проход, который выведет меня на удобную дистанцию для стрельбы. Чтобы добраться до этого прохода, мне нужно было задним ходом выбраться из того, в котором я находился, — довольно щекотливое занятие, когда находишься так близко к бдительным гусям. Тем не менее я сделал это и, насколько помню, добыл несколько гусей. Но отец с берега не мог видеть узких каналов среди бескрайних ледяных полей; он видел лишь то, что, оказавшись рядом с гусями, я вдруг начал пятиться назад, и, судя по себе, он потом рассказывал: «Я думал, когда ты увидел всех этих гусей так близко, ты так растерялся, что тебя хватил удар или что-то в этом роде, — и ты лежишь там на дне этой лодки, беспомощный среди льдов!»

Следующие три письма показывают, как он высматривал на реке перелетную водоплавающую дичь:

Суббота,

Риверби, 26 мар., {1898}.

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Твое письмо получил. Прилагаю чек на 10 долларов, так как у меня нет с собой мелких купюр. Ты можешь обналичить его в издательстве «Хоутон, Миффлин и Ко», парк Стрит, № 4 — спроси мистера Уилера. Или, может быть, казначей колледжа обналичит его. У нас все здоровы, мы приступаем к весенним работам. Мы с Харамом прививаем виноград, а мальчишки подвязывают лозу и таскают золу. Погода отличная, судя по всему, весна будет очень ранней. Я не видел ни одного дикого гуся и всего две-три стаи уток. Мне хотелось бы побывать с тобой на Ярмарке спортсменов. Если ты будешь мастерить те водные ботинки или ходовые лодки, я советую тебе строго следовать образцу — сделай их такими же, как те, что ты видел.

Твоя фраза о шуршании утиных крыльев и т. д. была хороша. Раскин придумал этот термин — «патетическая ошибка». Вероятно, ты найдешь его в своей риторике. В применении к твоему предложению все было верно.

Сюзи очень сообразительна.

Ловцы шэда готовятся к делу. Надеюсь, ты сходишь послушать лекции француза Домника. Его стоит послушать. Я буду очень рад, когда пасхальные каникулы снова приведут тебя домой, ты редко покидаешь мои мысли. Я сварил два галлона кленового сиропа. У Уолта Дюмонта сегодня днем аукцион. Мы с Нипом собираемся пойти.

Твой любящий отец,

ДЖОН БЕРРОУЗ

Нип — это фокстерьер, который долгие годы был неизменным спутником отца, и они пережили вместе немало приключений.

Риверби, 8 мар. {1898}

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь и насладился этим прекрасным весенним утром. Погода апрельская: яркая, тихая, теплая и истомная, поют воробьи, перекликаются малиновки и сиающие птицы, кудахчут куры, каркают вороны, а время от времени слух улавливает заунывную жалобу лугового трупиала. Лед на безмятежной реке лениво проплывает мимо, и держу пари, что твое охотничье угодье кишит утками. Я варю сокодвижение на старой плите, установленной здесь, во дворе для щепок. У меня подсочено десять деревьев, и сока видимо-невидимо. Жаль, что у тебя нет этого сиропа. Мама вернулась вчера, и теперь она хлопочет на кухне, пока еще добродушная, — хоть бы это подольше продлилось. Она наняла девушку, которую ждут со дня на день. Твое письмо пришло вчера. Без сомнения, тебе будет весело побыть «статистом» вместе с ребятами. Это будет необычный опыт. Расскажи мне все об этом. В записке от Кеннеди говорится, что он недавно видел Троубриджа и что Т. собирается пригласить тебя в гости. Поедь, если он позовет, он мой старый друг и прекрасный человек. Ты читал его рассказы в детстве. У него есть симпатичные дочки. Передавай ему от меня привет, если поедешь.

В последнее время я не вижу и не слышу никаких уток, думаю, они не торопятся с прилетом. Но я должен закругляться. Пиши чаще.

Твой любящий отец,

ДЖОН БЕРРОУЗ.

Когда будет время, просмотри мою статью в мартовском номере журнала «Сенчури», мне кажется, стиль там вполне неплох.

Уэст-Парк, 2 мар. {1898}

МОЙ ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК,

Твое письмо пришло вовремя на прошлой неделе, а вчера мама поднималась наверх и принесла твое последнее письмо к ней. Великая радость — знать, что ты держишься бодро, в добром здравии и мужестве. Я вижу, у тебя болят руки, и ты втуне думаешь, что девичьи талии могли бы облегчить эту боль. Но нет, они бы лишь усилили боли — я пробовал, я знаю.

Здесь совсем по-весеннему: синие птицы, ясные светлые дни, полуобнаженная земля, подсыхающие дороги и кудахчущие куры. На реке вплоть до излучины все еще стоит лед.

Блюди Великий пост по мере сил — то есть умерь потребление мяса, не чаще раза в день самое большее. Голова станет только яснее. Я чувствую себя превосходно после возвращения и продолжаю писать. Какая мысль пришла мне в голову, когда я лежал сегодня утром в постель: в колледж идут за двумя вещами — знаниями и культурой. В технических училищах студент получает много знаний и мало культуры. Науки и математика дают нам знания, только литература способна дать нам культуру. В лучших исторических трудах мы получаем то и другое в равной мере: мы получаем факты и вступаем в соприкосновение с великими умами. Химия, физика, геология и т. д. не являются источниками культуры. А вот Лессинг, Гете, Шиллер, Шекспир и др. — являются. Дисциплина математики — это не культура в строгом смысле; но дисциплина, которая облагораживает вкус, питает воображение, пробуждает сочувствие, проясняет рассудок, волнует совесть и ведет к самопознанию и самоконтролю, есть культура. Обрести это мы можем только из литературы. Развей эту мысль в одном из своих сочинений и покажи, что высшей целью такого университета, как Гарвард, должна быть культура, а не знания.

Мама здорова и скоро вернется. Уток я пока не вижу. Харам все еще возится со своими ульями, и музыка его пилы и молотка ласкает мой слух. Сегодня я подсочу дерево.

Твой любящий отец,

Дж. Б.

После того как я некоторое время обустраивался в Мэтьюз-холле в Кембридже, отец с мамой приехали меня навестить. Отец в своей неподражаемой манере рассказывал, как спросил маму, не хочет ли она поехать туда или сюда, и на каждое предложение она отвечала «нет», а когда он предложил Кембридж, она сказала «да». Когда они вернулись в Риверби, в тихий, одинокий дом, они затосковали по мне, и отец написал обо всем этом:

Слэбсайдс, 16 окт. 1897 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

...Мы благополучно добрались домой в четверг вечером после пыльной и утомительной поездки. В доме очень одиноко. Думаю, теперь мы оба скучаем по тебе сильнее, чем до отъезда из дома; теперь стало совершенно очевидно, что ты обосновался там, в Гарварде, и что нас разделяет широкая пропасть. Но если ты будешь здоров и преуспеешь в учебе, мы перенесем разлуку стойко. Дети и понятия не имеют, как тоскуют по ним сердца их родителей. Когда они вырастают и у них появляются собственные дети, тогда они все понимают и вздыхают, вздыхают, когда уже слишком поздно. Доживи ты до старости, ты никогда не забудешь, как отец и мать приезжали навестить тебя в Гарвард и так старались хоть чем-то тебе помочь. Когда я был в твоем возрасте и учился в школе в Ашленде, отец с мамой приехали однажды после обеда на санях и провели со мной пару часов. Они привезли мне пирожки с начинкой и яблоки. Этот простой старый фермер и его простая старая жена — до чего же неловко и дико они выглядели среди толпы молодых людей, но как же дороги мне эти воспоминания и мысли о них! Позже той зимой Харам и Уилсон приехали каждый на одколке с девушкой и пробыли около часа... Мир выглядит прекрасным, но грустным, до чего же грустным. Пиши нам чаще.

Твой любящий отец, Дж. Б.

«Когда уже слишком поздно» — как же он все понимал, сколь широким было его сострадание! Какую боль эти слова рано или поздно причиняют каждому из нас! Отец понимал, а я — нет, и теперь уже слишком поздно.

Уэст-Парк, шт. Нью-Йорк, 7 нояб. 1897 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Если ты посмотришь сейчас на запад, через Новую Англию, часов в семь вечера, то снова увидишь огонек в окне моего кабинета — тусклый огонек там, на берегу великой реки, тусклый даже для глаза верующего. Если у тебя достаточно острый глаз, ты увидишь меня сидящим там при лампе, грызущим гранит книг или бумаг либо дремающим в кресле, укутавшись в глубокие раздумья. Если бы ты мог проникнуть в мой разум, то увидел бы, что я часто думаю о тебе и гашусь догадками, как складывается твоя жизнь там, в Гарвардском университете, и что у тебя впереди. Я обнаружил, что тропинка от моего кабинета заросла травой, почти стерлась. Мне стало грустно. Скоро, скоро, говорил я себе, все тропинки, протоптанные мной в этом мире, зарастут и будут заброшены. Надеюсь, ты сохранишь некоторые из них открытыми. Тропы, проложенные мной в литературе, надеюсь, ты сохранишь открытыми и проложишь свои собственные.

Твой любящий отец, Дж. Б.

Для отца всегда было источником разочарования то, что я пишу недостаточно и не могу продолжить его дело, но этого от меня было бы слишком много ждать. Он был эссеистом, одержимым литературными амбициями, которые не угасали и не тускнели на протяжении более чем шестидесяти лет. Однажды я написал короткое вступление к охотничьему рассказу, которое завоевало приз в спортивном журнале, и я никогда не забуду, как это обрадовало отца: «Это наполнило меня эмоциями, — сказал он, — у меня слезы на глазах навернулись — напиши целиком вещь в таком роде, и я отправлю ее в „Атлантик“».

Как же он любил точную фразу, меткий словесный оборот, сливающий форму и содержание воедино! Я помню, у меня была маленькая серебряная чашечка или кружка, которой я пользовался за столом, и когда я впервые увидел медленно звонящий колокол паровоза, я уставился на него и воскликнул: «Чашка открыла звонок». Как же смеялся отец и потом пересказывал это мне — детское выражение странного и нового через привычное и старое. Маленький сын одного из знакомых отца, впервые увидев океан, воскликнул: «О, какая большая дождевая лужа!», и отец смеялся над этим выражением, хлопая себя по бокам от восторга. Домашние выражения всегда приводили его в умиление. Однажды к нему пришли дети. Родители отправили их со строгим наказом повидать «самого человека», и когда они спросили отца, он ли «тот самый человек», он от души посмеялся и ответил, что, пожалуй, он самый. Он всегда любил рассказывать и разыгрывать в лицах историю о человеке, который спустился в погреб за кувшином молока. Спускаясь, он упал с каменной лестницы и сильно ушибся. Лежа в стонах и потирая ушибленные места, он услышал оклик жены: «Джон, ты не разбил кувшин?» Оглядевшись в мучениях, он увидел, что кувшин цел. «Нет, — крикнул он в ответ, сжав зубы, — но, черт побери, разобью!» — и, схватив его за ручку, свирепо разбил о камни. И отец прекрасно понимал, каково было тому человеку.

Глубокий интерес, который он проявлял к самопознанию, прекрасно виден из следующего письма:

Риверби, 17 нояб. 1897 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Мне было очень жаль услышать про эту «D» и «E». Я, пожалуй, расстроился ничуть не меньше твоего. С тех пор как я об этом узнал, меня преследует меланхолия. Но со временем тебе станет легче... Чего тебе сильно недостает, как, полагаю, и большинству парней, — это самопознания. Ты, кажется, не понимаешь, что тебе по силам, а что нет, и когда тебя постигла неудача или успех. Ты всегда любил браться за то, что превыше твоих сил (я точно так же), как в случае с лодкой. Думаю, ты переоцениваешь себя, чего я никогда не делал. Ты считал, что заслужил «А» по английскому, и оказался не готов к низкой оценке по французскому и немецкому. Позанимайся самоанализом и прищеми бутон тщеславия в зародыше; составь о себе беспристрастную оценку и лучше занизь ее, чем завышай. Я уж точно знаю свои слабые стороны, попробуй отыскать свои. Высказывание древних «познай самого себя» достойно ежедневного раздумья. Я всегда держу свои ожидания на низком уровне, чтобы не разочаровываться, получив «D» или «E». Мой жизненный успех далеко превзошел мои ожидания. Я знаю нескольких авторов, которые считают, что недополучили должного признания; но это их собственная вина. Я только что прочел у Маколея: «Если человек выносит из Кембриджа {где он окончил курс в тысяча восемьсот двадцать втором году} самопознание, точность ума и привычки к упорному интеллектуальному труду, он получает лучшее из того, что может дать ему колледж». Я думаю точно так же.

Твой любящий отец,

Дж. Б.

Слэбсайдс, 27 окт. {1897}.

МОЙ ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК,

Я нашел твое письмо здесь вчера по возвращении из Нью-Джерси, куда ездил в субботу навестить мистера Мэби. Был рад получить от тебя весточку. Ты должен писать по крайней мере раз в неделю. Купи те гребные брюки, о которых упоминаешь, и все остальное, что тебе действительно необходимо... Не пытайся прожить менее чем на 3,50 доллара в неделю. Выбирай самую простую и питательную пищу: мясо только раз в день, никаких пирогов, только фрукты и пудинги. Погода здесь по-прежнему стоит прекрасная и сухая; дождей нет и сильных заморозков тоже.

Сельдерей почти сошел; со второго урожая выйдет не больше 175 долларов. Я убираю «ниагару» под холмом — из винограда окупается разве что «делавэр». У меня, как обычно, много гостей. Это подбадривает меня и спасает от тоски зеленой. Твоя мама занимается уборкой и стонет, как заведенная. Сохранить душевное равновесие мне помогает лишь побег на Слэбсайдс.

Харам отправляется в Роксбери завтра месяца на два или больше. Я буду очень по нему скучать. Для меня он заменяет отца, мать и старый дом. Он — часть всего этого. Когда он здесь, моя хроническая тоска по дому отступает.

Надеюсь, ты читаешь что-то помимо обязательной программы. Читай, изучай какого-нибудь великого автора, пропитывайся его стилем, растворяйся в нем. Попробуй Готорна, Эмерсона, Раскина или Арнольда. Самый емкий стиль из всех — у Шекспира. Загляни как-нибудь в лабораторию и проверь свою силу. Биндер говорит, что они могут сказать, какая часть слабее всего. Следи за здоровьем и соблюдай режим. Пиши нам как можно чаще. Как же я хотел бы тоже быть студентом Гарварда.

С глубокой любовью, ДЖОН БЕРРОУЗ.

Несомненно, это мудрое устроение Природы, что мы находим пару в тех, кто нам противоположен. Это какой-то естественный закон, действующий на благо расы, нечто поддерживающее баланс и однородность человечества. Уж во всяком случае, едва ли можно было отыскать двух людей, более непохожих друг на друга, чем отец и мать. Она говорила, что он слаб как вода, а он заявлял, что может опьянеть от стакана воды. Он вечно повторял, что мама превратила ведение хозяйства в самоцель, а она парировала: «Ты же знаешь какой он, он никогда ни за чем не ухаживает». Сколько вечеров я провел в кабинете, когда лампа начинала тускло гореть от нехватки масла и отцу приходилось бежать заправлять ее, а мама жаловалась: «Ну прямо ты, вечно шлындаешь тут по темноте. Почему не заправил при дневном свет?» Ах ты боже мой, когда было светло, отцу лампа была не нужна! Именно мама заправляла лампами, чистила их и регулярно мыла стекла днем, пока еще светило солнце; но именно отец заправлял и чистил свою лампу так, чтобы она сияла на весь мир! В конце концов, я не уверен, не была ли мама именно той женой, которая ему требовалась; наряду со страстным стремлением писать, в нем жила жилка упрямой решимости, которая помогала ему справляться с любыми трудностями генеральной уборки или жалобами на домашние хлопоты. Жена, всецело разделяющая его труд, которая бы пестовала его и внушала, будто все им написанное безупречно, ему бы вовсе не подошла, как не подошла бы и эгоистичная, транжирная или помешанная на высшем свете женщина. Отец был натурным человеком, меланхоличным, раздражительным, легко поддавался чужому влиянию, легко шел на поводу, временами мучился приступами хандры, но имел лишь одну неизменную цель — писать. Мама была экономной, хозяйственной, практичной, подозрительно относилась к людям, решив надежно пришвартовать их корабль в тихой гавани до старости, и она окружила отца заботой, удерживала его в равновесии и, несомненно, силой своего характера придавала твердость и устойчивость его жизни. Их последние годы вместе были счастливейшими и преисполнены прекрасного сочувствия и взаимопонимания.

Порой отец разговаривал сам с собой, хотя и крайне редко, и следующие два письма — все равно что разговор с самим собой. «Мне куда менее одиноко, когда он здесь», — говорит он о себе и дяде Хараме. При всем своем самоанализе он не видел, что это одиночество — часть цены, которую ему приходилось платить за простую, но глубокую радость, получаемую от красоты жизни и Природы.

У. П. Вторник, 25 янв. {1897}.

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Здесь по-прежнему мягко — снег почти сошел, но в реке лед до самой излучины. Мы пока никуда не уезжаем. Твоя мама и с места не сдвинется, а мы с Харамом, наверное, отправимся на Слэбсайдс, раз уж она хочет закрыть дом.

Харам приехал неделю назад, живет и питается здесь, в кабинете — мне куда менее одиноко, когда он рядом. Тебе это, наверное, кажется странным, я знаю, что ты никогда к нему особенно не благоволил. Но ты никогда не видел Харама — не того Харама, которого вижу я. Этот маленький, неотесанный, невежественный старик, которого ты видел, — всего лишь прозрачная маска, сквозь которую я вижу Харама своей юности, и вижу старый дом, старые дни, отца с мамой и всю жизнь на старой ферме. Это чувство тебе не понять, но, может, поймешь, если доживешь до старости.

Надеюсь, ты к этому времени завязал с этой гребной командой. Это не для тебя. Ты едешь в Гарвард не за этим. Как я уже писал тебе, у тебя нет спортивного темперамента, у тебя нечто более тонкое и лучшее. Тебе нужна хорошая, бодрящая ежедневная разминка, но никак не суровые тренировки. Будь ты вдвое моложе меня, эти холодные ванны, пожалуй, свели бы тебя в могилу. Старики часто умирают в холодной ванне. Кровь отливает к центру и создает слишком большую нагрузку на артерии. Напиши мне, как получишь это письмо, и расскажи о себе.

Твой любящий отец,

Дж. Б.

По всей вероятности, написанное мной выдавало отцу куда больше, чем я подозревал, и он всегда был готов поделиться любым советом, особенно насчет здоровья. То были годы, когда он страдал от множества недугов: бессонницы, невралгии и особенно хвори, которую он называл малярией, но которая в основном была аутоинтоксикацией. Один врач прижег ему руку раскаленным до бела железом, пытаясь унять невралгическую боль, и годы спустя отец посмеивался над этим: «Прямо как африканский знахарь, изгоняющий дьяволов из моей руки раскаленным железом — беда была не там, это был яд в моем организме из-за плохой работы выделительной системы». Когда же он наконец обнаружил источник своих бед, как же он был счастлив!

Риверби, 3 февр. {1898}

МОЙ ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Твое письмо пришло сегодня утром. Зима здесь тоже суровая. Снегу сантиметров пятьдесят, по ночам мороз под ноль градусов. Я чуть не отморозил макушку там, на старом месте. Ледозаготовители счищают снег, лед сантиметров двадцать. Твоя мама в Покипси, я был там в понедельник вечером. Сомневаюсь, что она приедет в Кембридж, и я ломаю голову, стоит ли мне ехать или остаться здесь и сберечь деньги. Если ты сможешь приехать домой на пасхальные каникулы, мне, пожалуй, лучше не приезжать. Если у тебя будет неделя, не лучше ли тебе приехать домой тогда, чем мне ехать сейчас? Напиши, что ты чувствуешь. Впрочем, на следующей неделе я могу передумать, к тому времени я могу исписать все бумаги. Если бы я думал, что смогу продолжать работу там, я приехал бы немедленно. Я чувствую себя отлично и в смене обстановки не нуждаюсь. Я бы не смог толком справиться с твоими экзаменами по английскому. У меня скверное мнение о подобной чепухе. Писателей или мыслителей так не выращивают. Прилагаю свой чек на оплату счета, ты должен получить квитанцию об оплате. Напиши мне сразу насчет пасхальных каникул.

Твой любящий отец,

ДЖОН БЕРРОУЗ.

Позже, когда он навещал меня в Кембридже, он написал ежедневное эссе, а я переписал его и сдал как свое собственное; эссе вскоре вернулось с пометкой «здраво и разумно» — преподаватель совершенно неосознанно и непреднамеренно попал в две характерные черты стиля отца. Я помню, что эссе, написанное им, было посвящено статуе Джона Гарварда, который сидит с непокрытой головой под открытым небом, подвергаясь воздействию любых погодных условий. Отец говорил, что ему вечно хотелось пойти и подержать над ним что-нибудь, чтобы защитить от снега или солнца. Жизнь, которую он вел здесь, и окружающая обстановка не могли породить ничего, кроме здорового и здравого письма. Упомянутый старый дом — это тот самый первоначальный фермерский дом, который стоял близ дороги; он был снесен в 1903 году, а чуть ниже построили новый коттедж. Мы с отцом провели там одно лето, когда сдали Риверби людям из Нью-Йорка, и позже он тоже проводил там время, как, например:

Суббота, полдень, 29 янв. {1898}.

ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Мы с Хайрамом у Эйкеров {которые жили тогда в старом доме}. Я нахожу еду и отдаю им плату за аренду, а они выполняют работу. Теперь у меня будет покой, и это придется по вкусу. Если я приеду в К., когда бы ты предпочел, чтобы я приехал? Я еще не закончил свою работу, но, возможно, управлюсь через восемь-десять дней. Писательство — как охота на уток: никогда не знаешь, какую дичь добычишь и когда вернешься, поэтому я и не определился. Я подчиняю писательству все остальное. Здесь холодно, в два утра температура падала до четырех; хорошие санные пути. Я получил твое письмо вчера, насчет тех пьес ничего не знаю — спроси мистера Пейджа или Родмана. Надеюсь, ты преуспеваешь в экзаменах. Это новое перо, оно мне пока не очень нравится. Перспективы заготовки льда улучшаются. Пиши.

Твой любящий отец

Д. Б.

У. П., суббота, 15 янв. {1898}

ДОРОГОЙ ДЖУЛИАН,

Я был рад получить твое письмо и видеть тебя в таком приподнятом настроении. Надеюсь, ты сохранишь его. Следи за своим здоровьем и привычками — и, возможно, сохранишь. И все же твое письмо не принесло мне полного удовлетворения. Если бы ты знал, как я не люблю сленг, особенно дешевый и вульгарный, ты избавил бы меня от этого огорчения. Сленг сленгу рознь. В одном есть остроумие, другое — просто глупое извращение языка. Последнее мне претит так же, как привычка к курению, на которую оно очень похоже. Тебе удалось избежать пристрастия к табаку, и я надеялся, что ты избежишь и пристрастия к сленгу. Он ничуть не мужественнее сигареты или сигары. Некоторые сленговые фразы вроде «ты пролетел» или «у тебя крыша едет» и прочие еще сойдут в непринужденной беседе с друзьями, но «пачки холода» или «не имеет значения» и т. д. — просто идиотизм. Когда будешь писать, верни мне открытку, чтобы я мог посмотреть, в каких словах я сделал ошибки. Здесь все еще очень мягко, но сегодня утром идет снег. Мы с Нипом отлично покатались на коньках — прямо как зеркало на протяжении больше чем мили здесь напротив, но лед становится тонким. Я не знаю, когда приеду в Кембридж. Твоя мать только что пережила зимнее солнцестояние своего нрава и заявляет, что никуда не поедет. Я выберусь отсюда со временем, даже если она останется здесь. Я читал Бальзака и получил удовольствие. Первая половина гораздо лучше. Концовка слабая и нелепая. Старый скряга обрисован четко и сильно, как и большинство персонажей. Но героиня не вызывает у нас ни жалости, ни сочувствия. Какая крупная и прекрасная девушка из Нью-Пaltz, но, вероятно, как и большое яблоко, она лишена вкуса...

Твой нежно любящий отец, Д. Б.

Было очень легко понять, почему отец не любил сленг: это было извращением его ремесла, и, как я уже говорил, он обладал истинной гордостью ремесленника за свое искусство. Никто больше него не любил меткое и остроумное выражение; он вечно искал их, а сленг был чем-то выходящим за рамки дозволенного и потому поистине отвратительным. Я часто слышал, как он с восхищенным удовольствием рассказывал историю о каких-то людях, проводивших зимнюю ночь в деревенской гостинице. По-моему, это был Юджин Филд, кто сделал замечание, так восхитившее отца, и Дж. Т. Троубридж пересказывает его в своей книге «Моя собственная история». Ночь была люто холодной, одеял не хватало, к тому же в окне не хватало нескольких стекол. Филд пошарил в чулане и нашел обручи от старого кринолина, которые тогда как раз выходили из моды, и повесил их на разбитое окно со словами: «Это защитит от самого грубого холода!» «Самого грубого холода», — отец повторял это выражение и снова смеялся. Я помню его завистливое признание в адрес меткой иллюстрации: два знаменитых лесоруба соревновались в рубке леса, выясняя, кто быстрее повалит дерево, и столь велико было их мастерство и столь стремительны удары, что щепки буквально лились из дерева, словно в нем образовалась течь. «Это хорошо», — сказал он об этой фразе и опустил глаза. Однажды мы катались на моторной лодке по Шамплейнскому каналу и целый день потеряли из-за множества медлительных барж. И все же некоторые смотрители шлюзов утверждали, что дела идут очень вяло. Один из наших спутников прокомментировал это и сказал, что барж и так хватает, что канал ими просто основательно забит. «Просто основательно забит ими», — отец повторял это снова и снова и каждый раз смеялся как ребенок. Я часто жаловался на каменный дом в Риверби, на то, что отец при его проектировании не предусмотрел использование зимнего солнца; мало того, что окна были расположены неправильно, так еще и ели мешали. «Ты пишешь книгу о „Зимнем солнце“, а в свой дом его не пускаешь», — говорил я ему, на что он отвечал, что, будь у него зимнее солнце в доме, он, возможно, и не написал бы эту книгу. Утверждение, в котором есть большая доля фундаментальной истины, по крайней мере в его случае.

В те дни мы вовсю катались на коньках; у отца была диковинная пара старых коньков, которые он пристегивал к паре ботинок так, чтобы они не слетали. Эти ботинки вместе с коньками он засухивал под мышку, и мы отправлялись в путь. Он скидывал свои туфли с резинками по бокам, надевал ботинки с прикрепленными коньками и выходил на лед, а рядом бежала его собака. Однажды он соорудил подобие парусного вооружения из одного из своих армейских одеял и обрезков лепнины, оставшихся от постройки кабинета, но ничего не вышло. Люди на берегу говорили, будто думают, что это какое-то спасательное приспособление на случай, если он провалится под лед. Однажды на Шатаке мы покатались так прекрасно, как только можно было вообразить: после оттепели и высокой воды Блек-Крик затопил борозды и низины, и вода разлилась по густо заросшей лесом Шатаке вплоть до возвышенности. Затем все это замерзло, а вода ушла из-под ледяной корки, оставив гладкий, как стекло, лед, висящий на стволах деревьев. Лед слегка прогибался между деревьями, что давало восхитительное ощущение движения вверх-вниз, когда скользишь по нему на коньках, — настолько близко к полею, насколько это было возможно вообразить в то время.

Духом, а зачастую и на деле отец ходил в колледж со мной: он посещал лекции по тем курсам, которые я брал, и часто, когда я прочитывал обязательную книгу, я пересылал экземпляр ему, чтобы он прочитал его и оставил отзыв. В следующем письме он делится впечатлениями об отправленной мной книге и одновременно рисует картину дней в Слэбсайдсе:

Слэбсайдс, воскресенье, 22 мая {1898}.

МОЙ ДОРОГОЙ СЫН,

На днях, когда я вернулся домой, твоя мать «набросилась» на меня из-за двух вещей: из-за того, что я ходил обедать к Р., и из-за того, что я водил тебя на то пятицентовое представление в Бостоне...

В четверг ночью здесь были сильные грозы с ливнями, сегодня облачно. Последние три дня довольно тепло. «Примус» — огромный успех. Он расходует чуть больше чем на полцента керосина в час. Семейство ван Б. с двумя девушками из Вассара только что заходили сюда. «Исландский рыбак» — милая, нежная, трогательная повесть. Яна невозможно забыть; и какая картина жизни этих рыбаков! Я и не знал, что во Франции существует такая индустрия. В пятницу я снова поднимался на лодке вверх по Блек-Крик, но уток не видел... На прошлой неделе здесь было 35 человек. Напиши, что ты решил насчет своей комнаты. Леса сейчас почти полностью в листве.

Твой любящий отец — Дж. Б.

Сравнивая жизнь отцовского детства с нашей жизнью здесь, в Риверби, в те дни, а затем сравнивая ее с сегодняшней жизнью, нельзя не задаться вопросом, каков же будет окончательный итог. В примитивном обществе каждый индивидуум знает абсолютно все обо всем, что у него есть в жизни; по мере того как цивилизация становится сложнее, мы все больше превращаемся в специалистов, все шире начинает действовать то, что экономисты называют «разделением труда», и сегодня индивидуумы идут по жизни, умея делать лишь очень малую часть из того, что необходимо для их существования. Ранняя, или примитивная, цивилизация порождала независимую расу и людей колоритных и уникальных по характеру. Отец замечал это. Он любил старомодных мужчин и женщин, столь ярко индивидуальных и колоритных. Я помню одного такого персонажа по прозвищу «Старый слепой Джимми», который ходил по округе с посохом, и когда отец увидел однажды «у себя дома», как он приближается, то попросил меня схватить фотоаппарат, встать поодаль на дороге и сделать снимок идущего старого слепого Джимми. Я так и сделал и сразу понял, что Джимми знает о моем присутствии. Он должен был услышать меня каким-то образом и наверняка расслышал жужжание затвора в фокальной плоскости, когда я его фотографировал. Однажды на рыночной площади в Кингстоне, Ямайка, был свирепый на вид человек, который выглядел так, как, по вашему представлению, должен выглядеть пират Карибского моря, и отец очень заинтересовался им, попросив меня сфотографировать его — потребовалось немало уловок, но в конце концов я сделал снимок.

Многое из старого уклада сохранялось у нас и здесь, в Риверби: мама всегда пекла оладьи из гречневой муки, мы привозили мешок муки «из дома», и она ставила тесто подниматься; я слышу звук деревянной ложки, когда она замешивала его по вечерам, а затем ставила за печку. Теперь мы покупаем муку, которую остается лишь развести водой. Больше не нужно бегать за пахтой, чтобы добавлять ее в тесто, больше не нужно ждать, пока оно поднимется в кувшине для теста за ночь. Отец всегда ел их штук пять или шесть. Ни один день в холодную погоду не обходился без «блинчиков». А «у себя дома» они варили собственное мыло, но здесь мама покупала коробку мыла и аккуратно складывала его, чтобы оно высохло и затвердело. В подвале стояло ведро для «мыльного жира», куда складывали каждый кусочек жира или сала, сохраняя его до того дня, когда приезжал «мыльщик» и скупал его. Это были времена, когда картофель стоил меньше пятидесяти центов за бушель, яйца — доллар за сотню, а самую лучшую икру севрюги можно было достать за двадцать пять центов. И сети на селедку вязали вручную. Я помню, как отец рассказывал, что семейство Мэннинг, жившее под холмом, вязало селедочные сети всю зиму. Теперь можно купить уже готовую сеть практически так же дешево, как и бечевку. Гудзон пестрил парусными лодками — шлюпы и шхуны лениво плыли вверх и вниз по реке или шумно лавировали галсами туда и обратно. Я знаю, что они порой застревали здесь из-за штиля и приливов, и тогда матросы сходили на берег и совершали набеги на фруктовые сады. Однажды кое-кто из них украл овцу и унес ее на шхуну. Хозяин овцы пустился в погоню за матросами с ордером на обыск, но озорники матросы туго натянули якорную цепь, привязали к ней овцу и потравили цепь до тех пор, пока овца, которую они уже разделали, не оказалась под водой, так что ее не смог обнаружить даже ордер на обыск.

«Маленькая лодочка», упоминаемая в письме от 24 июля 1893 года, на которую отец отгружал свои персики, представляла собой небольшой пароход, ходивший между Рондаутом и Покипси и являвшийся в период навигации своего рода семейным учреждением. Она причаливала по нашему знаку к пристани внизу нашего виноградника, и отец в основном ездил в город за покупками именно на «маленькой лодочке». Однажды он отправился за семейнами для сада, и на обратном пути сильный шквальный ветер сдул его корзину со всеми покупками за борт. Я до сих пор помню, каким огорченным и растерянным он из-за этого выглядел. В другой раз он плыл на этой лодочке, когда она пристала к Хайд-Парку, и на причале стояла пара лошадей, запряженных в большую телегу, груженную кирпичом. Они испугались и начали пятиться, несмотря на все попытки кучера их остановить. Через мгновение задние колеса сорвались за край причала, и тогда, ощутив страшный рывок телеги назад, лошади бросились вперед в отчаянной и тщетной попытке спастись. Их копыта неистово стучали по доскам, поднимая тучу щепок, и, хотя они напрягали каждую жилочку своего тела, их утащило на верную гибель. Отец был очень расстроен этим. Это произвело на него яркое впечатление. «Но, — сказал он, — там сидел священник, который почти ничего не видел; он не обратил внимания, как будто ничего не произошло», и я чувствую, что в глазах отца все священники пали из-за этого!

Одной из традиций здесь, в Риверби, было заносить на ночь дверной коврик в дом. Мама делала это или велела мне — сомневаюсь, что отец стал бы этим заниматься. Его заносили из опасения сырости или ночного дождя, которые могли намочить коврик и сократить срок его службы. Как это не похоже на нынешнее ведение хозяйства!

Отец всегда носил фланелевые рубашки темно-серого цвета, и у них была неприятная привычка садиться в районе горловины, поэтому при стирке их растягивали, а затем сушили, надев на молочное ведро — я до сих пор вижу их висящими на веревке с торчащим из ворота ведром. Однажды вечером я подшутил над отцом довольно жестоко: я собирался пойти к дому батрака поиграть в карты и попросил отца оставить для меня дверь открытой, что он и сделал. Было уже очень поздно, когда я вернулся, половине десятого или около того, и, не желая никого беспокоить, я прокрался самым скрытным образом и поднялся в спальню. Утром отец с волнением спросил меня, во сколько я пришел. «Должно быть, ты действовал чертовски скрытно, — сказал он наполовину с восхищением, наполовину с упреком, когда я ему ответил, — потому что я лежал без сна, прислушиваясь, не придешь ли ты, а когда перевалило за десять, я встал, чтобы спуститься и посмотреть, что с тобой стало, и обнаружил, что ты уже дома».

Истинно то, что многие вещи, которые мужчина считает важными, женщина таковыми не считает; и наоборот, многое из того, к чему женщина относится серьезно, для мужчины — шутка. Ниже приводится зарисовка тогдашней жизни здесь и резюмируется разница между точкой зрения отца и мамы:

Четверг, 17 мая {1900}

МОЙ ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК,

Я собирался написать тебе раньше, но был очень занят, а твоя мать вела борьбу со своим домом. Она добралась со своей уборкой до кухни. Она наняла женщину, которая должна прийти на следующей неделе, и хочет привести дом в порядок к ее приходу. У меня были гости. В пятницу после обеда приезжал «Тедди Рузвельт-младший» и оставался до понедельника утра. Он — уменьшенная копия своего отца. Он держал меня в напряжении все время. В субботу мы поднимались на Шатаку и готовили обед на том самом маленьком островке, где мы с тобой готовили. Мы отлично провели время. Он лазил по деревьям и скалам, как белка. Он все время искал что-нибудь сложное, что можно было бы сделать.

19 мая. Меня тут прервали, и теперь я в затруднении. Вчера мы начали чинить цистерну и наполовину закончили, как пошел дождь — полтора дюйма воды, и твоя мать в бешенстве: проплакала всю ночь и продолжает плакать и бушевать сегодня утром. Конечно, вина целиком моя. Я хотел починить ее десять дней назад, но она сказала «нет», ей нужна вода для уборки дома. Если бы мы оба, я и ты, умерли, она не пролила бы больше слез, чем пролила из-за этого пустяка. Я сбегу в Слэбсайдс, чтобы спастись от этого слезного потопа. Стояла сушь, ни дождя, ни слез в течение шести недель. Я был рад его появлению, цистерна не цистерна. Это спасло урожай сена и клубники.

Здесь уже полностью распустились листья и опали цветы яблонь. Мистер и миссис Джонсон из Нью-Йорка приезжали в воскресенье и уехали в понедельник вечером. Клифтон Джонсон приезжал во вторник утром и уехал в среду. Сегодня должны были приехать дамы из Вассара, но дует северо-восточный дождевой ветер.

Конечно, порядочную девушку на улице не подцепишь, и тебе следует держаться от них подальше. Порядочная девушка возмутится притязаниям незнакомца.

Этой весной очень много птиц.

Твой любящий отец Дж. Б.

Весной 99-го года отца попросили присоединиться к Аляскинской экспедиции Харримана, и, несмотря на сильное нежелание, он согласился поехать — он был историком экспедиции, и его отчет о ней появился в журнале «Сенчури» и в его книге «Далеко и близко». Мама всегда говорила, что «его родня» боялась отойти на расстояние видимости дыма от родного очага. Нечто подобное было и в отце. Ему приходилось заставлять себя ехать. Он всегда был несчастен, когда покидал дом и домашние привязанности. В этой поездке он завел много новых друзей: Джона Мьюра, которого он страшно любил, несмотря на то, что иногда называл его «сварливым шотландцем»; Фуэртеса, художника-анималиста; Далленбаха, одного из тех, кто совершил путешествие по Гранд-Кньону вместе с майором Пауэллом и написал «Путешествие по каньону»; Чарльза Килера, поэта, и многих других.

Около Форт-Рангелла, Аляска, 5 июня {1899}.

МОЙ ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК,

Мы все еще плывем на пароходе на север через эти чудесные каналы и зажатые горами проливы, которые отмечают эту сторону континента посреди таких пейзажей, о каких мы с тобой никогда и не мечтали. Сегодня утром мы проснулись у Форт-Рангелла под ясным холодным небом, напоминающим флоридскую зиму, как выразились некоторые, при температуре 44 градуса и с заснеженными пиками по всему горизонту. На берегу цвели какие-то полевые цветы, а сорняки и кустарник уже вовсю пошли в рост. Я видел ласточек и слышал певчих зонихий, которые мало отличаются от наших домашних. Большая часть времени после отправления из Виктории стояла погожая погода, но холодная. Я одолжил теплое пальто и хотел бы иметь два. Я сижу у двери своей каюты, пишу это и смотрю на синюю, искрящуюся морскую воду и заснеженные, заросшие елями горные хребты. Мьюр только что прошел мимо, а следом мистер Харриман наперегонки с детьми. Он мне нравится. Он невысокий ростом, примерно с Инжерсолла и того же возраста, с каштановыми волосами и усами и круглой крепкой головой. Он кажется очень демократичным и не держится надменно. 11 часов утра. Мы сейчас поднимаемся по Рангэлльским узорам наподобие хайлендских на Гудзоне, протяженностью 25 миль, с заснеженными пиками на заднем плане и покрытыми черными елями холмами и изгибами на переднем плане. Повсюду утки, гуси, гагары и орлы. Бах, бах — раздаются выстрелы винтовок с палубы, но никто не ранен. Стоит ясная и тихая погода. Как я жалею, что тебя здесь нет! Прошлой ночью в девять тридцать у нас был такой закат: белоснежные пики высотой семь или восемь тысяч футов медленно плыли вдоль горизонта за темно-пурпурными стенами близлежащих горных хребтов, пылая в лучах заходящего солнца. Таких глубин синевы и пурпура, такого великолепия пламени и золота, таких перспектив светящихся бухт и проливов я никогда не видел и в мечтах.