«Люди нашего времени, или Ведущие патриоты дня»

Именно во время этой сессии — 21 июня 1856 года — мистер Колфакс произнес свою знаменитую и мощную речь о фальшивых «законах» Канзаса, навязанных этому штату обманом и насилием со стороны прорабовладельческих головорезов тех лет. Эта речь, состоявшая из цитирования слово в слово пункта за пунктом этого позорного кодекса в сопровождении ясного, трезвого и спокойного по тону пояснения к нему, произвела колоссальный эффект и была сочтена столь удачным резюме рассматриваемого вопроса, что в ходе той президентской кампании полмиллиона ее экземпляров были распространены среди избирателей Соединенных Штатов. Чтобы окончательно донести истину до умов, мистер Колфакс, цитируя пункт, который карал тюремным заключением на каторжные работы с тяжелым ядром и цепью всякого, кто когда-либо осмелится сказать, «что лица не имеют права владеть рабами на этой территории», поднял со своего стола и показал Палате железное ядро уставных размеров (диаметром 6 дюймов, весом около 30 фунтов), извинившись за то, что не продемонстрировал вдобавок шестифутовую цепь, предписанную наряду с ним. Александр Г. Стивенс, впоследствии вице-президент мятежников, сидевший неподалеку, попросил дать ему подержать этот образец прорабовладельческих украшений для свободных людей и, оценив его вес, хотел было вернуть его обратно. Но мистер Колфакс с улыбкой попросил его подержать снаряд, пока он не закончит выступление, и пока лидер рабовладельцев тискал побрякушку, уготованную его друзьями для виновных в свободе слова, мистер Колфакс в нескольких разительных предложениях показал, что Вашингтон, Джефферсон, Уэбстер и Клэй произнесли те самые слова, которые приковывали бы их самих, эту четверку осужденных, к каторжной цепи приграничных хулиганов.

Окончание этой весомой речи приводится здесь не только из-за благородного тона провозглашаемых в нем высоких принципов, но также ради демонстрации того своевременного способа, с помощью которого, цитируя одного из ушедших из жизни великих мужей нашей земли, он одновременно подкрепил свой аргумент мощным именем, отдал должное человеку, о котором много злословили, но который обладал множеством благородных черт, а также проиллюстрировал поразительную особенность самого мистера Колфакса — теплоту, силу и неизменное постоянство его дружбы. Он завершил выступление следующим образом:

„Когда я взираю, сэр, на улыбающиеся долины и плодородные равнины Канзаса и наблюдаю там скорбные картины гражданской войны, в которой, когда терпение наконец перестало быть добродетелью, сторонники свободных штатов на этой территории сочли необходимым, будучи брошенными своим собственным правительством, защищать свои жизни, свои семьи, свое имущество и свои очаги, в моем сознании возникают слова одного из благороднейших государственных деятелей нашей эпохи, произнесенные шесть лет назад на другом конце этого Капитолия. Я имею в виду великого государственного деятеля из Кентукки Генри Клэя. И в то время как партия, которая при его жизни зажигала факел клеветы у каждого порога его частной жизни и измышливала против него перед американским народом любые эпитеты, делающие человека презренным — игрока, развратника, предателя и врага отечества, — ныне проливает лицемерные слезы над его могилой и призывает его старых сторонников помочь своими голосами защитить их от гнева восставшего народа, я прошу их прочесть эти его слова, доходящие до нас ныне словно из его могилы. При изменении всего одного географического слова вместо „Мексики“ как пророчески применимы они к самым событиям и проблемам нынешнего года! И кто усомнится в том, с какой партией он оказался бы в грядущей кампании, если бы его вернули к нам из могильной сырости, когда они прочтут следующее, сорвавшееся с его губ в 1850 году, и чем я, благодаря Палату за внимание, завершаю свои замечания.

Но если, к несчастью, мы будем вовлечены в войну, в гражданскую войну между двумя сторонами этой Конфедерации, в которой усилия с одной стороны будут направлены на сдерживание внедрения рабства на новые территории, а с другой — на насильственное его насаждение там, то какое зрелище явим мы к изумлению человечества в попытке не распространять права, но — я должен сказать это, хотя надеюсь, что меня поймут без намерения волновать чувства, — войну ради распространения пороков на территориях, приобретенных таким образом у Мексики! Это была бы война, в которой мы не встретим ни сочувствия, ни добрых пожеланий, в которой всё человечество ополчилось бы против нас; ибо от начала Революции и вплоть доныне мы постоянно упрекали наших британских предков за внедрение рабства в этой стране“.

Избиратели мистера Колфакса, чрезвычайно довольные его курсом и способностями, аккламацией переизбрали его кандидатом в Конгресс, пока он находился в Вашингтоне в том же году, и он одержал победу на выборах после привычной совместной кампании, хотя президентские выборы той осенью сложились против его партии. Что исход будет именно таковым, мистер Колфакс уверенно предсказывал как следствие выдвижения третей партией мистера Филлмора. Однако он трудился ничуть не менее ревностно ради своих принципов и своей партии. У него хватало широты, надежности и ясности кругозора, чтобы охватить взглядом восходящую плоскость последовательных антирабовладельческих голосований 1844, 1848, 1852 и 1856 годов и увидеть, что Партия Свободы и Права — это Партия Будущего; и хотя, несомненно, он оставался бы столь же непоколебим в совершении правого дела, даже не имея надежды на праведно действующее правительство, всё же самый лучший из людей работает с более радостной силой, когда, говоря словами притчи, он может „видеть летящую щепу“. С настроем возвышенной решимости писал он за несколько месяцев до выдвижения республиканского кандидата и сразу после выдвижения мистера Филлмора: „Независимо от того, ждет ли республиканский список успех или поражение в нынешнем году, долг поддерживать его, провозглашать и защищать его принципы, вооружать совесть нации остается неизменно лежащим на нас. Республиканское движение основано на Справедливости и Праве, освящено Свободой, рекомендовано заветами наших отцов-основателей и востребовано чрезвычайными событиями нашей недавней истории, и хотя его триумфы могут задерживаться, ничто не является более определенным“.

В 1858 году мистер Колфакс снова был выдвинут аккламацией и переизбран с триумфальным большинством, и так было на каждых последующих выборах, когда он неизменно побеждал в своем округе вопреки неутомимым, отчаянным и колоссальным усилиям, направленным против него персонально как против знакового представителя не только местными оппонентами, но и всеми силами любого рода, которые партия, выступавшая против него, могла сконцентрировать в его границах. Подобная череда политических успехов демонстрирует не только мощь оратора и расчетливость политика, но также являет сердечное и энергичное единство благородных помыслов избирателей и их представителя, равно как и притягательную личную харизму, навек удерживающую однажды обретенного друга. У мистера Колфакса есть друзья, потому что он сам показал себя дружелюбным.

Во время 36-го Конгресса (с декабря 1859 по март 1861 года) мистер Колфакс возглавлял Комитет по почтам и почтовым путям и проделал большую полезную работу по поддержанию в рабочем и здоровом состоянии несколько громоздкого механизма этого важного института. В частности, он преуспел в содействии расширению почтового сообщения среди новых горнодобывающих общин на золотых приисках Скалистых гор, а также в добивании принятия важнейших законопроектов о Ежедневной сухопутной почте и Сухопутном телеграфе до Сан-Франциско через Пайкс-Пик и Юту.

Само собой разумелось, что мистер Колфакс всем сердцем включится в великую борьбу 1860 года. Он с необычайной глубиной и ясностью ощущал и понимал значимость затронутых принципов и риски политической кампании. В абзаце или двух, написанных незадолго до выдвижения в Чикаго, он спрессовал цельный кодекс политической мудрости и ныне воспринимается как человек, указавший на Авраама Линкольна как на наилучшего кандидата путем описания политической востребованности и этической безупречности позиции, которую тогда занимал мистер Линкольн. Он писал:

„Мы несколько отличаемся от тех пылких современников, которые требуют выдвижения своего излюбленного знакового представителя, популярного или непопулярного, и настаивают на том, что это должно быть сделано, даже если мы потерпим поражение. Мы согласны с ними в заявлении о том, что не поддержим ни одного человека, который не предпочитает свободный труд и его расширение труду рабовладельческому и его распространению, — который, помня об беспристрастности, подобающей Исполнительной власти всего Униона, не преминет осудить все новые заговоры с целью превратить правительство в пропагандиста рабства и незамедлительно и эффективно принудить к пресечению той ужасающей работорговли, которую весь цивилизованный мир заклеймил как гнусную, пиратскую и проклятую. Но если на Национальном съезде республиканцев удастся отыскать кого-либо на Севере, Юге, Востоке или Западе, чья честность, чья жизнь и чьи заявления делали бы его несомненно надежным по этим вопросам и кто в то же время мог бы собрать на один, два или триста тысяч голосов больше, чем кто-либо другой, мы полагаем, что было бы мудростью и долгом, патриотизмом и политическим расчетом выдвинуть его аккламацией и тем самым обеспечить состязанию гарантированный успех с самого его начала. Мы надеемся увидеть в 1866 году осуществление знаменитого девиза Августина — „В главном — единство, во второстепенном — свобода, во всем — любовь“.

Это глубокий и здравый смысл. В полном соответствии с этим доктриной и с этими намеками относительно того, кто является надлежащим человеком, мистер Линкольн и был выдвинут согласно сердечному желанию мистера Колфакса; а в грядущей кампании в его собственном важнейшем штате Индиана он сослужил ценнейшую службу для обеспечения победы.

После избрания мистера Линкольна мощнейшее влияние, складывавшееся из общественного мнения, усилий прессы, настойчивых рекомендаций губернаторов и легислатур и в особенности республиканских выборщиков президента, членов легислатур, конгрессменов и всей массы избирателей Индианы, объединилось, чтобы оказывать давление на нового президента с целью назначения мистера Колфакса на пост министра почт. Мистер Линкольн, однако, решил сделать достопочтенного К. Б. Смита из Индианы министром внутренних дел и не мог предоставить этому штату никакой иной пост в кабинете. Но пока он был жив, он любил, уважал и доверял мистеру Колфаксу; и в летописях зафиксировано, что „он редко предпринимал какие-либо шаги, затрагивающие интересы нации, не поставив в известность о своих намерениях мистера Колфакса, в чье суждение он заложил величайшее доверие“.

Продолжая работу в Конгрессе, мистер Колфакс служил на своем месте с эффективным и патриотическим усердием, а в декабре 1863 года был избран спикером и с тех пор остается им. На этом чрезвычайно ответственном, важном и хлопотном поприще его официальная карьера открыта и видна всем людям, тогда как лишь те, среди кого он председательствует, способны по достоинству оценить редкие личные и приобретенные качества, которые он столь искусно проявлял, — ровный мягкий нрав, неисчерпаемое терпение, хладнокровное и быстрое присутствие духа, огромный спектр честных вопросов и хитрых уловок парламентского права, которые должны быть у него наготове; равно как и богатырское здоровье и выносливый физический склад, позволяющие ему высиживать заседание за заседанием день за днем, не теряя оперативности и решительности мысли и действия.

Тем не менее он сохранил и даже приумножил свою репутацию мудрого и справедливого законодателя, полезнейшего государственного служащего, проницательного и доброжелательного председателя и искусного парламентария. Его обязанности по своей природе не столь блистательны, как подвиги наших великих полководцев на суше или на море, и даже не столь заметны, как труды некоторых гражданских чиновников; но они таковы, что требуют величайших, наиболее прочных и полезных гражданских добродетелей: мужества, честности, дальновидности, справедливости и неуклонного неисчерпаемого трудолюбия.

Эдвин М. Стэнтон

ГЛАВА XI. ЭДВИН М. СТЭНТОН.

Преимущества мятежников в начале войны — Их осведомленность об армейских офицерах — Ранний контраст между энтузиазмом мятежников и безразличием Униона — Важность поста мистера Стэнтона — Его рождение и происхождение — Образование и изучение права — Окружной прокурор — Государственный репортер — Защита мистера Макналти — Переезд в Питтсбург — Сфера его дел — Дело Уилингского моста — Переезд в Вашингтон — Его квалификация как юриста — Вхождение в кабинет Бьюкенена — Его неожиданный патриотизм — Его собственный рассказ о кабинете при известии о переброске Андерсона к Самтеру — Лев перед Старым Рыжим Драконом — Назначение военным министром — „Кирпичи в карманах“ — Привычная сдержанность Стэнтона — Его гнев — „Архангел Габриэль в роли кассира“ — Анекдоты о доверии Линкольна к Стэнтону — Привязанность Линкольна к нему — Бремя его должности — Доброта сердца под грубой внешней оболочкой — Страна — его должник.

Мистер Грили в своей «Истории американского конфликта» дает обзор преимуществ, которыми обладали мятежники в начале войны благодаря боевому характеру своих лидеров. Джефферсон Дэвис был кадровым выпускником Вест-Пойнта, пять лет возглавлявшим Военное министерство Соединенных Штатов и в бытность на этом посту отточившим свои будущие планы. Он и его преемник Флойд вплоть до 1861 года расставляли военную службу Соединенных Штатов по собственному усмотрению и оставили ее в наилучшем для их замыслов состоянии. „Они знали каждого офицера на службе Соединенных Штатов, знали военную ценность каждого, кого следует отозвать и организовать для руководства собственными силами, а кого, даже будь он верен присяге, лучше оставить в наших армиях, нежели брать в свои, ибо в наших они сослужили бы лучшую службу“.

„С другой стороны, президент Линкольн, не имевший ни военного образования, ни опыта, внезапно оказался ввергнут в гигантскую и неожиданную для него войну, причем ни один член его кабинета даже не претендовал на военный гений или опыт, а должности в армии были укомплектованы для него вождями мятежа. В то время как все офицеры-мятежники были энтузиастами, порвавшими со всеми старыми связями ради вступления в новую армию, оставшиеся офицеры частью были стары и немощны, как Скотт, а частью обладали тем умеренным складом характера, который склонен оставаться на месте со старыми институтами, нежели совершать пламенный рывок вперед. Около двухсот самых храбрых и искусных армейских офицеров перешли на сторону нового дела, принеся туда весь энтузиазм юности и надежды. Линкольн, по сути, находился в положении человека, которого заставили участвовать в морской гонке на старом корабле, с которого его соперники сняли по своему выбору все лучшие паруса, реи и матросов“.

„Общеизвестно, что в течение первого года или двух войны, пока для каждого конфедеративного офицера мятеж был энтузиазмом и религией, за которые он был готов умереть в любой момент, со стороны Униона имелось множество офицеров, причем весьма высоких званий, которые казались воспринимавшими происходящее с крайней прохладой и вовсе не испытывавшими особого энтузиазма к сражениям. Эти офицеры склонны были рассматривать сецессию как великое и досадное недоразумение — к тому же недоразумение, в котором, по их мнению, особую вину несло неуместное рвение «черных республиканцев», а их главнейшей целью казалось ведение войны с как можно меньшим кровопролитием, использование самых примирительных выражений и непременное возвращение беглых рабов при любой удобной возможности, — тем самым они, по-видимому, рассчитывали в какой-нибудь благоприятный час покончить с военными действиями посредством еще одного из тех грандиозных компромиссов, что применялись с столь заметным успехом в прошлые годы“.

Продвижение Стэнтона на пост военного министра произошло после того, как стало несколько более очевидным, чем представлялось поначалу, что война должна означать войну.

Его должность на протяжении всей войны являлась — сразу после президентской — самым важным, ответственным и влиятельным гражданским постам в Соединенных Штатах, а его заслуги как организатора, административного и исполнительного деятеля, бесстрашного, энергичного, решительного, мощного и патриотичного гражданина были, пожалуй, столь же незаменимы для успеха нации в войне, как и заслуги любого другого отдельного человека. И тем не менее зафиксированные материалы для подготовки очерка о нем чрезмерно скудны; гораздо более скудны, чем о любом из его соратников по высшим постам в кабинете мистера Линкольна. Этот факт в определенном смысле делает ему огромную честь, поскольку является результатом его пожизненной привычки не распространяться о себе и не рассуждать о своей работе, а просто выполнять ее.

Эдвин М. Стэнтон родился в Стьюбенвилле, штат Огайо, в 1815 году. Его предки исповедовали квакерство, как и предки мистера Линкольна и генерального прокурора Бейтса. Его родители переехали в Огайо из округа Калпепер в горном районе Виргинии. Стэнтон получил стандартное школьное образование сельского мальчика, в 1833 году поступил в Кеньон-колледж, но проучился всего год и бросил его. На этом его академическое образование завершилось. Тем, кто знает решительный, импульсивный, самонадеянный характер этого человека и помнит грубую, простую, независимую атмосферу глухомани, где он рос, легко вообразить, как легко любое мнимое оскорбление со стороны преподавателей могло заставить его покинуть их стены или как легко он мог отказаться от мысли о дальнейшей учебе как о ненужной, если у него заканчивались деньги. Как бы то ни было, он устроился на работу, позволявшую продолжать умственное развитие в том или ином виде, став клерком в книжной лавке в Коламбусе. Он также изучал право и в 1836 году был принят в коллегию адвокатов. Свою первую контору он открыл в Кэдисе, округ Гаррисон, штат Огайо, и его мощная энергия и прямой здравый смысл быстро обеспечили ему лучшую практику из всех, что мог предложить тот край. Примерно через год он стал окружным прокурором, а еще через год перебрался в более крупный деловой центр своего родного города Стьюбенвилла. Его практика стремительно расширялась, и на протяжении трех лет начиная с 1839 года он служил репортером решений Верховного суда Огайо. За время работы в Стьюбенвилле он выступал адвокатом Калеба Дж. Макналти, секретаря Палаты представителей, на суде по обвинению в растрате общественных средств и добился его оправдания. Это дело наделало немало шуму в свое время.

В 1848 году, когда его дела шли во всё возрастающую гору, мистер Стэнтон снова сменил место жительства, переехав на сей раз в Питтсбург, где оставался до 1857 года, став бесспорно ведущим адвокатом местной коллегии и привлекаясь к ведению множества тех важных и ожесточенно оспариваемых категорий дел, которые доходят до Верховного суда Соединенных Штатов в Вашингтоне. Одно из них, дело об Уилингском мосте, пожалуй, принесло мистеру Стэнтону наибольшую известность как юристу. Любопытной иллюстрацией его пренебрежения к собственной репутации служит то, что не так давно, когда близкий друг мистера Стэнтона пожелал раздобыть копию его речи по этому делу для использования в биографическом очерке, министр оказался не в состоянии ее предоставить.

В 1857 году он переехал в очередной раз, в Вашингтон, продолжая заниматься своей практикой. Теперь она стала в основном состоять из крупных патентных дел — особой и сложной, но весьма прибыльной сферы юридической практики. Примечательно, что категория дел, в которых выделялся мистер Стэнтон, — это дела, где исполнительные умственные способности имеют наибольшее отношение к предмету: патентные дела, земельные споры, ожесточенные тяжбы между крупными корпорациями по поводу путей сообщения или пересекающихся прав. Подобные дела возникают среди людей дела, и колоссальный дар организаторской энергии Стэнтона позволял ему легко преуспевать в обращении с ними.

По своей природе мистер Стэнтон был демократом; энергичные черты его характера спонтанно гармонизировали с грубой, наступательной энергией сторонников Джексона. Вероятно, его политические взгляды сыграли определенную роль в том, что в 1858 году генеральный прокурор Блэк нанял его для поездки в Калифорнию с целью аргументации от имени Соединенных Штатов нескольких важнейших дел о земельных претензиях. Во всяком случае, не будь он демократом — и демократом убежденным, — он не был бы выбран миром мистера Бьюкенена в декабре 1860 года преемником Блэка на посту генерального прокурора, когда после отставки мистера Касса Блэк стал госсекретарем.

Шайка мятежных заговорщиков, использовавших в те дни свои высокие посты для того, чтобы связать страну по рукам и ногам столь надежно, насколько это возможно в преддверии сецессии, несомненно, рассчитывала, что в новом генеральном прокуроре они хоть и не найдут союзника, но по крайней мере не столкнутся с препятствием. Однако его патриотизм носил совершенно иной характер, нежели у слишком многих представителей его партии. Когда стоявший перед ним вопрос вместо споров о высоком или низком тарифе либо о той или иной валюте превратился в вопрос о том, должен ли он идти со своей партией в позволении разорить свою страну или же примкнуть ко всем истинным патриотам вне зависимости от партийных соображений ради спасения отчизны, он ни секунды не колебался. Он не стал делать скидок ни на позорный страх старика Бьюкенена, ни на куда более позорные замыслы предателей, третировавших слабого и беспомощного Старого Общественного Деятеля; но твердо встал среди них всех в качестве бесстрашного и решительного защитника прав национального правительства.

Однажды мистер Стэнтон представил любопытный и яркий очерк нравов кабинета мистера Бьюкенена в ту пору. Говоря о последствиях переброски Андерсона к Самтеру, он заметил:

„Этот маленький инцидент стал кризисом нашей истории — тем стержнем, вокруг которого завертелось всё. Останься он в форте Молтри, возникло бы совсем иное стечение обстоятельств. Нападение на Самтер, начатое Югом, сплотило Север и сделало успех Конфедерации невозможным. Я никогда не забуду нашу встречу по специальной повестке той ночью. Бьюкенен сидел в кресле в углу комнаты, белый как полотно, с окурком сигары в зубах. Депеши были разложены перед нами; и поднялось такое яростное буйство, что ему пришлось выставить нас всех за дверь“.

Какого рода сцена, какой язык и какие бесчинства скрываются за этой фразой мистера Стэнтона, могут представить те, кто знаком с нравами старого Красного Дракона рабства в моменты возбуждения. Ругань и проклятия, угрозы вырезать сердце и вырвать внутренности были привычными любезностями, формами споров и высказываний, вполне обычными для таких случаев. Мистер Стэнтон, как может убедиться каждый, взглянув на его голову, — один из тех людей, что вылеплены по льдистому лекалу, человек, который никогда не знал страха, человек также грозный и устрашающий своей мощью гнева и воинственности, и мы можем не сомневаться, что в этот момент лев стоял в засаде и что его рык в ответ на шипение дракона был способен потрясти кабинет и напугать бедного мистера Бьюкенена до полного бесчувствия. Мы можем не сомневаться, что предатели услышали от Стэнтона всё, что он о них думает, причем он метал в них ядра и бомбы с такой яростью, которая делает ему честь как будущему военному министру.

Назначение мистера Стэнтона военным министром состоялось 20 января 1862 года, после того как его предшественник, мистер Кэмерон, подал в отставку неделей ранее. Это назначение, вероятно, в значительной степени объяснялось свежими воспоминаниями о бесстрашной энергии, с которой мистер Стэнтон вместе с господами Диксом и Холтом отстаивал права нации при Бьюкенена. Делая свой выбор, мистер Линкольн обладал двойной удачей: он назначил человека первоклассного достоинства на эту должность, причем такого, чей «регион» находился в правильной части страны. В записях отмечено, что, «отвечая на некоторые вопросы по этому поводу, он заметил, что его первым желанием было выбрать человека из приграничного штата, но он знал, что Новая Англия будет возражать; что, с другой стороны, он был бы рад выбрать и новоанглийца, но знал, что приграничные штаты будут возражать. Поэтому в целом он решил сделать выбор из какой-нибудь промежуточной территории и, по правде говоря, джентльмены, — добавил он, — я не думаю, что сам Стэнтон знает, к какому краю он принадлежит! Кто-то из присутствующих сказал тогда что-то об импульсивности мистера Стэнтона, на что мистер Линкольн ответил одной из тех странных историй, которыми он имел обыкновение отвечать как друзьям, так и врагам: „Что ж, — сказал он, — возможно, нам придется обращаться с ним так, как иногда приходится обращаться с одним известным мне методистским проповедником на Запада. Он так сильно распаляется в своих молитвах и увещеваниях, что ему приходится класть кирпичи в карманы, чтобы удержать его. Возможно, нам придется поступить со Стэнтоном точно так же, но я полагаю, мы позволим ему сначала немного попрыгать!“»

Существование страны было неразрывно связано с войной, и само собой разумелось, что Военное министерство должно было привлекать наибольшую часть забот и внимания мистера Линкольна и что он должен был чаще и доверительнее общаться с его министром, чем с другими министерствами правительства. Говорят, мистер Линкольн и мистер Стэнтон никогда не встречались до тех пор, пока министр не получил свое назначение от президента; не имел мистер Стэнтон и никакого представления о намерении назначить его вплоть до дня, предшествовавшего выдвижению.

Период руководства мистера Стэнтона министерством — это благородная летопись огромной энергии, неустанного труда, глубокого патриотизма и пламенного, непоколебимого мужества. Мистер Линкольн, проницательный и мудрый судья людей, хорошо знал его и любил и ценил его всё больше по мере того, как их общение становилось всё более долгим и тесным. Поистине, мистер Стэнтон был человеком, замкнутым в себе и не выражающим свои добрые и привлекательные черты и чувства сильнее, чем почти кто-либо из живущих; и должно было потребоваться всё колоссальное давление и накал войны, чтобы размягчить его железную скорлупу настолько, чтобы даже проницательный президент смог обнаружить, какое человечное и благородное сердце безмолвно бьется внутри. Самые интересные из скупых анекдотов, существующих об этом министре, показывают либо безграничное доверие, которое мистер Линкольн в конце концов стал к нему питать, либо те суровые и энергичные высказывания, с помощью которых он обычно обнажал — когда вообще обнажал — что-либо из сферы чувств по поводу своих официальных обязанностей или в связи с войной. Подобно многим другим людям с истинной добротой, скрытой за суровой внешностью, наиболее сильным выражением чувств для мистера Стэнтона был гнев, и он часто как бы выстреливал добрым чувством из пули гнева, словно угрюмый благодетель, бросающий подарок тому, кому он предназначен. Таково было «прыганье», которое мистер Линкольн предлагал разрешить, прежде чем усмирить своего энергичного министра кирпичами в карманах. Таков был и сильный образ, с помощью которого он однажды передал другому министру свои взгляды на профпригодность назначаемых лиц. Мистер Ашер, будучи министром внутренних дел, однажды попросил мистера Стэнтона назначить «молодого друга» казначеем в армию. «Сколько ему лет?» — спросил Стэнтон в своей резкой манере. «Около двадцати одного, полагаю, — сказал мистер Ашер; — он из хорошей семьи и отличного характера». «Ашер, — воскликнул мистер Стэнтон в качестве безапелляционного ответа, — я бы не назначил архангела Гавриила казначеем, если бы ему был всего двадцать один год!»

Столь же непринужденно, и даже с гораздо большей категоричной силой и серьезностью прозвучал суровый выговор, который мистер Стэнтон сделал мистеру Линкольну в ночь на 30 марта 1865 года за те несвоевременные милости, которые тот был склонен предложить мятежникам в ущерб правосудию и высшим правам нации. В этот момент, когда последние законопроекты сессии проверялись для подписания и когда президент и все находившиеся с ним наслаждались предвкушением завтрашней инаугурации, от Гранта пришла депеша, в которой он выражал уверенность, что через несколько дней с Ли и Ричмондом будет покончено, и упоминал об обращении Ли с просьбой об интервью для переговоров о мире. Мистер Линкольн довольно отчетливо дал понять о своем намерении допустить крайне благоприятные условия и позволить своему главнокомандующему вести переговоры о них; и даже до такой степени, которая перевесила привычку его военного министра к сдержанности, так что тот, промолчав столько, сколько мог, сурово выпалил:

«Господин президент, завтра день инаугурации. Если вам не суждено быть президентом послушного и объединенного народа, вам лучше не инаугурироваться. Ваша работа уже сделана, если хоть на мгновение будет признана какая-либо иная власть, кроме вашей, или заключены какие-либо условия, не означающие, что вы являетесь высшим главой нации. Если генералы на поле боя должны вести мирные переговоры или на этом континенте должен быть признан какой-либо другой глава государства, тогда вы не нужны и вам лучше не принимать присягу».

«Стэнтон, вы правы, — сказал президент, и весь его тон изменился. — Дайте мне перо».

Мистер Линкольн сел за стол и написал следующее:

«Президент поручает мне передать вам, что он желает, чтобы вы не вели никаких переговоров с генералом Ли, если только они не касаются капитуляции армии Ли или какого-либо второстепенного или чисто военного вопроса. Он поручает мне заявить, что вы не должны принимать решения, обсуждать или вести переговоры по какому-либо политическому вопросу; такие вопросы президент оставляет за собой и не намерен выносить их на какие-либо военные совещания или съезды. Тем временем вы должны до предела использовать свои военные преимущества».

Затем президент перечитал написанное и сказал:

«Ну а теперь, Стэнтон, поставьте дату и подпись под этой бумагой и отправьте ее Гранту. Мы разберемся с этим мирным делом».

Опубликованный в одной из цинциннатских газет во время войны рассказ об одном любопытном происшествии в Вашингтоне показывает, что мистер Линкольн был столь же тверд в доверии к собственной мудрости мистера Стэнтона в действиях, сколь и готов признать справедливость упреков министра в вопросе конституционной пристойности. Этот рассказ гласит следующее:

«В то время как президент возвращался из Ричмонда и находился в точке, куда не мог дойти никакой телеграф, до Вашингтона дошла депеша высочайшей важности, требующая немедленного решения самого президента. Депеша была получена офицером секретного штаба, который сразу выяснил, что связаться с мистером Линкольном невозможно. Промедление исключалось, поскольку речь шла о важных передвижениях войск. Офицер, получивший депешу, отправился с ней прямо в кабинет мистера Стэнтона, но министра на месте не оказалось. За ним во все стороны были поспешно отправлены гонцы. Их поиски оказались безрезультатными, а положительный ответ уже слишком затянулся из-за потраченного времени. С большим нежеланием штабной офицер отправил ответ от имени президента. Вскоре после этого вошел сам мистер Стэнтон, узнавший о предпринятых попытках найти его. Депеша была предъявлена ему, и отправивший ответ офицер сообщил ему о том, что было сделано.

„Поступил ли я правильно?“ — спросил офицер министра.

„Да, майор, — ответил мистер Стэнтон, — я думаю, вы отправили правильный ответ, но я бы едва ли осмелился взять на себя такую ответственность“.

При этих словах весь масштаб должности и та огромная ответственность, которую он на себя взял, казалось, обрушились на офицера и чуть не сломили его; он спросил мистера Стэнтона, как ему лучше поступить, и тот посоветовал по возвращении отправиться прямо к президенту и откровенно изложить ему дело. Для офицера это была бессонная ночь, и в самый ранний час, какой позволяли приличия, он отправился в Белый дом».

Здесь офицер смог добраться до президента едва ли не благодаря лишь случайному вмешательству его сына, так как в то время действовали строгие приказы о его уединении. Наконец он вошел в комнату президента, и, как продолжается рассказ,

«депеша была показана ему, а предпринятые в связи с ней действия изложены откровенно и кратко. Президент задумался на мгновение, а затем сказал: „Вы посоветовались с военным министром, майор?“ Затем мистеру Линкольну рассказали об отсутствии министра в решающий момент, а также о последовавшем за этим замечании мистера Стэнтона о том, что, по его мнению, был дан правильный ответ, но сам он уклонился бы от такой ответственности».

«Услышав эту историю, мистер Линкольн встал, пересек комнату, взял офицера за руку, сердечно поблагодарил его, а затем сказал о мистере Стэнтоне следующее:

„Впредь, майор, когда у вас есть санкция мистера Стэнтона в каком-либо вопросе, у вас есть и моя, ибо столь велика моя уверенность в его суждениях и патриотизме, что я никогда не желаю предпринимать важный шаг сам, предварительно не посоветовавшись с ним“».

Всего за несколько дней до своей смерти мистер Линкольн дал еще более поразительное свидетельство своего нежно привязанного отношения к мистеру Стэнтону. Это произошло тогда, когда мистер Стэнтон подал ему прошение об отставке с поста военного министра на том основании, что работа, ради которой он его принял, теперь выполнена.

«Мистер Линкольн, — говорит свидетель, — был глубоко растроган словами министра и, разорвав бумагу с прошением об отставке и обхватив министра руками, сказал: „Стэнтон, вы были хорошим другом и верным государственным служащим, и не вам решать, когда вы больше не понадобитесь здесь“. На этом событии присутствовало несколько друзей с обеих сторон, и не было ни одного сухого глаза среди тех, кто стал свидетелем этой сцены».

Мистер Стэнтон занимал пост, связанный с мучительной ответственностью и отвлекающими заботами. Он нес бремя растерянности, сомнений и опасений, способное надломить самые крепкие нервы. Единственным его способом встречать и отражать бурлящие волны ежечасных просьб и тысячу инстанций, осаждавших человека на его посту, было внешнее стремление казаться столь же суровым и непреклонным, как скала.

Но те, кто знал его близко — как Линкольн и как многие другие, кто в ходе суровых испытаний великой борьбы духовно сблизился с ним, — знали, что в глубине души у него было сердце теплое, доброе, преданное и смиренно религиозное; он глубоко чувствовал свою ответственность перед Богом и с честными намерениями стремился выполнять свои обязанности в тех жутких стесненных обстоятельствах, в которых оказался. Одной даме, которой он оказал услугу по долгу службы и которая выразила свою благодарность, он пишет:

«Что касается дела, к которому вы проявляете личный интерес и о котором отзываетесь с добрыми словами благодарности в мой адрес, я рад, что при исполнении простой обязанности мне удалось облегчить тревожную заботу в сердце кого-либо, и тем более в сердцах людей, которых, хотя они и лично мне не известны, я с ранней юности привык почитать.

На своем официальном посту я старался выполнять свой долг так, как отвечу перед Богом в Великий день, но несчастье этого поста — несчастье, масштаб которого никто другой не способен постичь, — заключается в том, что большинство моих обязанностей для кого-то суровы и болезненны, так что я радуюсь возможности, сколь бы редкой она ни была, совместить долг с благожелательными поступками».

Еще предстоит увидеть, какие дальнейшие услуги, если таковые будут, мистер Стэнтон окажет своей стране в государственном качестве. Если ему снова доведется быть государственным служащим, то обязанной стороной будут Соединенные Штаты, а не он, как это уже бывало.

Фредерик Дуглас

ГЛАВА XII. ФРЕДЕРИК ДУГЛАС.

Возможности для каждого человека в республике — Глубина падения ниже бедности белого человека — Отправная точка, с которой Фред Дуглас поднялся сам — Его мать — Ее благородные черты — Ее самоотречение ради встречи с ним — Она защищает его от тетушки Кэти — Ее смерть — Плантация полковника Ллойда — Роскошь его собственного особняка — Организация его поместья — «Старый господин» — Как наказывали женщин — Как молодой Дуглас размышлял о том, каково быть рабом — Жизнь на плантации — Норма продовольствия — Одежда — Обычный день на плантации — Опыт мистера Дугласа в качестве ребенка-раба — Корыто для детей-рабов — Мысли ребенка-раба — Меланхолия песен рабынь — Он становится домашним слугой — Добрая хозяйка учит его читать — Как он завершил свое образование — Последствия обучения чтению — Переживает религиозный опыт и молится о свободе — Учится писать — Нанимает свое время и бежит — Становится свободным рабочим человеком в Нью-Бедфорде — Женится — Мистер Дуглас о Гаррисоне — Литературная карьера мистера Дугласа.

Читатель заметит, читая собранные нами в настоящем томе мемуары, что, хотя в них приводятся несколько примеров людей, поднявшихся до известности из благополучных жизненных обстоятельств благодаря хорошему использованию возможностей, предоставленных им ранним достатком и досугом, подавляющее большинство всё же возвысилось собственными усилиями без посторонней помощи, вопреки любым трудностям, которые обстоятельства могли чинить на их пути.

Гордостью и предметом хвалы подлинно республиканских институтов является то, что они дают каждому человеку возможность таким образом проявить то, что в нем заложено. Если человек есть человек, в каком бы социальном слое он ни родился, как бы ни был скован и отягощен бедностью и всеми сопутствующими ей невзгодами, в наших американских институтах нет ничего, что помешало бы ему подняться до самых высших должностей, имеющихся в распоряжении страны. Так, хотя такой человек, как Чарльз Самнер, происходящий из старинной бостонской семьи и имеющий все преимущества бостонских школ и коллежского образования в Кембридже, становится известным на всю страну, рядом с ним мы видим Авраама Линкольна, мастера расщепления бревен, Генри Вилсона, вышедшего из сапожной мастерской, и Чейза с нью-хэмпширской фермы. Но в нашей стране было около трех-четырех миллионов людей, рожденных в пучине бедности, о которой Генри Вилсон или Авраам Линкольн никогда и не мечтали. Вилсон и Линкольн поначалу не владели ничем, кроме собственных рук, но в этой стране было четыре-пять миллионов мужчин и женщин, у которых не было даже собственных рук. Вилсон, Линкольн и другие отважные люди, подобные им, владели своими душами и волей — они были вольны сказать: «Я поступлю так и так — я буду образованным, я буду разумным, я буду христианином, я честным трудом накоплю имущество, которое послужит моим устремлениям ввысь». Но в Америке было четыре миллиона мужчин и женщин, которым законы этой страны предписывали не владеть даже собственными душами. Закон говорил о них: они должны быть взяты и удерживаться в качестве движимого имущества со всеми вытекающими целями и последствиями. Этот злосчастный класс людей мог быть продан за долги, мог быть заложен под недвижимость, более того, еще не родившийся младенец мог быть заложен или отдан в залог в счет долгов хозяина. Среди этих несчастных миллионов, с точки зрения закона, не было ни мужей, ни жен, ни отцов, ни матерей; они были лишь движимым имуществом. Они могли заключить законный брак не в большей степени, чем кровать может сочетаться браком с кухонной плитой, а плуг — обручиться с прялкой. Неделя за неделей в печатных изданиях публиковались объявления об их продаже вперемешку с лошадьми, коровами, свиньями, курицами и другим скотом плантации.

Им запрещали учиться читать. Законы о рабах устанавливали за обучение раба чтению такое же наказание, как и за умышленное лишение человека глаз. У них не было законного права быть христианами или войти в царство небесное, поскольку закон рассматривал их просто как личное имущество, зависящее от каприза владельца, и когда владелец не желал, чтобы его имущество было христианским, он мог лишить его света Евангелия с такой же легкостью, с какой можно закрыть оконную ставню.

И если мы считаем великим делом то, что Вилсон и Линкольн поднялись из состояния сравнительного раннего неблагополучия на высокие посты в стране, то что нам думать о том, кто начал путь из этой неизмеримой пропасти под ними?

Фредерику Дугласу пришлось проделать столь долгий путь до того места, где рождается беднейший белый свободный мальчик, сколь долгий путь предстоит проделать тому белому мальчику до поста президента страны и положения наравне с царями и земными судьями.

Лишь немногие молодые люди, рожденные в достатке, бережно проведенные через все этапы раннего обучения, натасканные в гимназии и усовершенствованные четырехлетним курсом колледжа, могли бы выйти на трибуну и успешно конкурировать с Фредериком Дугласом как оратором. Девять из десяти молодых людей с университетским образованием содрогнулись бы даже от мысли об испытании, и тем не менее Фредерик Дуглас проложил себе путь наверх из безымянной хижины на мерилендской плантации, где вместе с сотнями других детенышей живого скота дрожал в своей короткой рубашке из грубого полотна — единственной одежде, дозволенной ему на зиму и лето, — согреваясь, подобно маленькой собачке, на солнечной стороне хозяйственных построек и часто радуясь возможности поспорить со свиньями за объедки из их корыта, чтобы утолить голод.

Из этого положения он поднялся до привычек ума, мышления и жизни образованного джентльмена и с этой высоты в автобиографии, чрезвычайно трогательно представляющей то, каково это — родиться рабом, наглядно показал, чем БЫЛО рабство (слава Богу, мы пишем в прошедшем времени). Каждый человек, сделавший хоть малейшее усилие в нашей недавней великой борьбе, каждый мужчина или женщина, принесшие ради нее жертву, каждый, кто сознает незаживающие и неутолимые душевные раны и тоску за то, что было отдано в этом великом страдании, должны прочитать эту автобиографию человека-раба и возблагодарить Бога за то, что даже через тягчайшие страдания им было позволено сделать что-то ради смывания такого позора и зла с лица земли.

Первое, что помнит каждый человек, — это его мать. У всех американцев есть мать, по крайней мере такая, которую можно назвать по имени. Но до крайности трогательно читать историю человека, который пишет, что за все свое детство он видел мать не более двух-трех раз, да и то только ночью. И почему? Потому что она работала на плантации в двенадцати милях оттуда. Ее единственным способом увидеться с сыном было пройти пешком две милю туда, где он находился, провести там краткий час и пройти двенадцать миль обратно, чтобы успеть на работу к четырем часам утра. Сколько матерей стали бы часто навещать своих детей ценой таких усилий? И тем не менее в хорошо запомнившиеся интервалы мать Фредерика Дугласа делала это ради того, чтобы подержать ребенка немного на руках и полежать с ним краткий час.

То, что она была женщиной необычайной энергии и силы привязанности, вполне очевидно из этого, ведь как мать-рабыня она не могла принести ему никакой земной пользы — у нее не было ни цента, чтобы принести ему. Она не могла купить ему одежду. Она не могла даже починить или выстирать то единственное одеяние, что было ему выделено.

Лишь единожды за всё свое детство он помнил присутствие матери как нечто утешительное и защитное, каким оно бывает для обычных детей. Он вместе со всем остальным мелким живым скотом плантации зависел в вопросах ежедневной пайки от злобной старухи по имени тетушка Кэти. По какой-то своей причине тетушка Кэти затаила обиду на маленького Фреда и объявила ему, что продержит его целый день без еды. В конце этого дня, когда он, дрожа, пробрался к остальным детям и ему отказали даже в куске грубого кукурузного хлеба, который был у всех остальных, он разразился громкими рыданиями. Внезапно за его спиной появилась мать — подхватила его на руки, вылила потоки гневно-возмущенных слов на тетушку Кэти и пригрозила пожаловаться надсмотрщику, если та не отдаст ему положенную долю еды, извлекла из-за пазухи сладкую булку, которую сумела для него раздобыть, и села, чтобы вытереть его слезы и посмотреть, как он ею наслаждается. Эта мать, должно быть, обладала сильными чертами характера. Будучи полевой работницей на плантации, она умела читать, и если мы подумаем, с какими сверхчеловеческими трудностями было сопряжено приобретение таких знаний, это станет свидетельством поразительного характера. Дуглас говорит о ней, что она была высокой и прекрасно сложенной. С трогательной простотой он сообщает: «В “Естественной истории человека” Причарда на стр. 157 приведено изображение головы, черты лица которой настолько напоминают черты моей матери, что я часто обращаюсь к нему с тем чувством, которое, полагаю, испытывают другие, глядя на портреты дорогих ушедших из жизни людей».

Упомянутое лицо скопировано с головы Рамсеса, великого египетского царя девятнадцатой династии. Профиль имеет европейские черты и близок по типу к голове Наполеона. Учитывая все эти соображения, мы предполагаем, что мать Дугласа должна была происходить из того африканского племени мандинка, которое выделялось среди рабов прекрасными чертами лица, огромной энергией, интеллектом и гордостью характера. Чернокожее население Америки не представляет собой единую расу. Если бы рабовладельцы и похитители людей годами занимались в Европе разжиганием войн в разных странах и отправляли всех пленных на продажу в Америку, смесь шведов, датчан, немцев, русских, итальянцев, французов — все они могли бы пройти под общим заголовком белых людей, но от этого они не стали бы в большей степени принадлежать к одной расе. Негры этой страны — это смесь, вырванная из столь же непохожих друг на друга племен и рас. У мандинка европейские черты лица, прекрасное телосложение, волнистые, а не курчавые волосы, он разумен, энергичен, горд и храбр. У гвинейского негра грубая, животная голова, он туп, грязен и коварен. И тем не менее аргументы о способностях негров обычно строятся на столь обобщающей классификации, которая берет за свой тип гвинейского негра.

Отец Фредерика Дугласа был белым человеком — кто именно, он никогда не знал (ему бы не было никакой пользы от этого знания), но есть основания полагать, что те прекрасные интеллектуальные способности, та любовь к свободе и ненависть к рабству, которые привели его на нынешнее положение среди свободных людей, были унаследованы от крови его матери. Эта молчаливая, благородная чернокожая женщина, чьи несправедливые обиды переносились с таким терпением, чья душа так часто горела внутри нее, чья привязанность была сильнее усталости и чье сознание обладало ключом к знанию, даже если она добывала его ценой столь страшных жертв и рисков, — она заслуживает почитания подобно матери Гаррисона как человек, живший в своем сыне и ставший подлинным автором и вдохновителем всего доброго и справедливого в нем.

После нескольких коротких встреч общение между Дугласом и его матерью прекратилось. Она заболела, долго болела и умерла без единого слова, весточки или какого-либо знака, переданного между ней и ее ребенком. Он бегал одичавшим, грязным зверьком на дальней плантации, а она страдала, чахла, умирала в молчании, уходя в великое Невидимое, куда столько беспомощных матерей ушли молить Бога за своих детей.

Плантация полковника Ллойда, на которой рос Фред Дуглас, была типичным примером, иллюстрирующим то, что можно узнать о рабстве. Там можно было увидеть большой, просторный, элегантный дом, наполненный всякой роскошью и уютом, обитель гостеприимства и досуга. Вечно снующие гости, изобильные столы, уставленные любыми деликатесами с моря и суши, изысканная кулинария, старые вина, массивное серебро, великолепные занавеси и картины — все вместе создавало впечатление радостной и изобильной жизни. Пятнадцать хорошо одетых, вышколенных слуг, отобранных за привлекательную внешность и хорошие манеры, составляли услужливую армию лакеев за креслами гостей в часы обеда или прислуживали им в личных покоях.

Кустарники, цветники, просторные лужайки были распланированы с европейским вкусом, в конюшнях содержались табуны чистокровных лошадей в распоряжении гостей — все дышало культурой, элегантностью и утонченностью.

Считалось, что полковник Ллойд владеет тысячей рабов, и история Дугласа и его матери может показать, какова была та жизнь, на которой строились все эта роскошь и элегантность. Полковнику Ллойду принадлежало несколько примыкавших друг к другу ферм или плантаций, каждая под началом надсмотрщика, а все вместе находились под общим руководством управляющего, который жил на центральной плантации и носил среди рабов прозвище Старого господина. Между этим человеком и его семьей, а также полковником Ллойдом и его семьей не было никакого общения на равных. Не совершалось никаких визитов, и не происходило никаких контактов, кроме необходимых по деловой части. Владелец и его семья не имели никакого отношения к управлению имениями, кроме как наслаждаться получаемыми доходами и распоряжаться ими; во всем остальном всё оставлялось на усмотрение «Старого господина и надсмотрщиков». Поместье было столь же изолировано от любого влияния общественного мнения, а рабы находились в столь же полном подчинении у надсмотрщиков, как крепостные в эпоху феодализма. Даже суда, перевозившие продукцию плантации в Балтимор, принадлежали полковнику Ллойду. Каждый мужчина и мальчик, работавшие на этих судах, за исключением капитанов, являлись собственностью полковника Ллойда. Все ремесленники во всех селениях — кузнецы, каретники, сапожники, ткачи и бондари — также были кусочками имущества, принадлежавшими полковнику Ллойду. Какой же был шанс для законов, общественного мнения или какого-либо другого гуманизирующего влияния обуздать абсолютную власть в столь управляемом районе?

Один из первых уроков практического смысла рабства был преподан ребенку криками и стонами любимой тетушки Эстер под кнутом Старого господина. Она была прекрасно сложенной, красивой женщиной и имела дерзость предпочесть молодого раба своему господину, за что стала жертвой унижений и пыток.

В другой раз он увидел юную девушку, прибывшую с одной из соседних плантаций с разбитой и кровоточащей от жестокости надсмотрщика головой, чтобы найти защиту у Старого господина. Хотя жестокость обращения с ней была совершенно очевидна, он слышал, как в ответ на это она встретила лишь упреки и ругань, и ей было приказано немедленно возвращаться или ждать еще более сурового наказания. Это было частью неизменной системы. Существовало непреложное правило: никогда не выслушивать жалобы любого рода от раба и даже тогда, когда они были явно обоснованными, делать вид, что пренебрегаешь ими. Фундаментальным постулатом системы было то, что раб ни в коем случае не должен иметь права на апелляцию от абсолютной власти надсмотрщика.

Наделенный от матери умным и мыслящим складом ума, молодой Дуглас рано начал вынашивать в голове мрачный вопрос: «Почему я раб?» По этому поводу он расспрашивал своих маленьких товарищей по играм и пожилых негров, но не мог получить удовлетворительного объяснения, за исключением того, что некоторые помнили, будто их отцов и матерей выкрали из Африки. Когда ему было не больше семи-восьми лет, эти мысли жгли его всякий раз, когда он бродил по лесам и полям, и им овладело твердое намерение в будущей жизни стать свободным человеком. Возможно, это было вдохновлено незримой опекой той бедной матери, которая, не имея возможности помочь ему при жизни, быть может, получила высшие силы в мире духов.

Замечания, которые Дуглас высказывает о многих чертах жизни рабов в их влиянии на его детское сознание, весьма своеобразны и показывают рабство исключительно изнутри.

Что касается физических удобств плантационной жизни, он приводит следующее описание:

«Предметом хвастовства рабовладельцев является то, что их рабы пользуются большими физическими удобствами жизни, чем крестьянство любой страны мира. Мой опыт опровергает это. Мужчины- и женщины-рабы на плантации полковника Ллойда получали в качестве ежемесячного пайка восемь фунтов соленой свинины или ее эквивалент в рыбе. Свинина часто была с душком, а рыба — наихудшего качества. К этому полагался один бушель неосеянной индейской кукурузной муки, из которой пятнадцать процентов годились только свиньям; вдобавок давалась одна пинта соли, и это составляло весь месячный паек взрослого раба, трудившегося не покладая рук в открытом поле с утра до ночи каждый день месяца, за исключением воскресений. Это означало жизнь на чуть большем количестве четверти фунта плохого мяса в день и менее чем печке кукурузной муки в неделю, притом что не существует работы, требующей более обильного снабжения пищей во избежание физического истощения, чем полевая работа раба.

Столь много о еде. Теперь что касается одежды. Годовая норма одежды для рабов на этой плантации состояла из двух полотняных рубашек, одной пары штанов из грубого волокна на лето, штанов и куртки кустарного пошива на зиму, одной пары шерстяных чулок и одной пары грубых башмаков. Вся одежда раба не могла стоить дороже восьми долларов в год. Детям, еще не способным работать в поле, не давали ни башмаков, ни чулок, ни курток, ни штанов. Их одежда состояла из двух рубищ из грубого льняного волокна в год, а когда они изнашивались, они ходили буквально нагими до следующего дня выдачи пайков. Стайки детей от пяти до десяти лет можно было видеть на плантациях полковника Ллойда столь же лишенными одежды, как и любые маленькие дикари в Африке, и это даже в морозный месяц март.

Что касается постелей для сна, их не давали вовсе — лишь грубое одеяние, вроде тех, что используются на Севере для укрывания лошадей, причем для малышей их не предусматривалось.

Дети сбивались в кучу по ямам и углам в бараках, часто в углах огромных дымоходов, опуская ноги в золу, чтобы согреться».

Обычный день плантационной жизни описывается так:

«Старые и молодые, мужчины и женщины, женатые и одинокие, каждый вечер падают вместе на глиняный пол хижины со своим одеялом. Ночь, однако, урезана с обоих концов. Рабы часто работают столько, сколько могут видеть, поздно готовят еду и чинят вещи на грядущий день, а с первой серой полоской утра рожком надсмотрщика созываются в поле.

Больше рабов секут за просыпание, чем за любую другую провинность. Надсмотрщик стоит у двери барака, вооруженный плетью, готовый отстегать любого, кто отстает по времени на несколько минут. Когда раздается рожок, все бросаются к двери, и отставший непременно получает удар от надсмотрщика. Молодым матерям, работавшим в поле, около десяти часов разрешалось уходить домой кормить детей. Иногда им приходилось брать детей с собой и оставлять их в углах заборов во избежание потери времени. Надсмотрщик объезжает поле верхом. Плеть и палка из гикори — его постоянные спутники. Рабы берут завтрак с собой и едят его в поле. Обед раба состоит из огромного куска зольной лепешки, то есть несеяной кукурузной муки с водой, размешанной и испеченной в золе. К этому добавлялись небольшой кусок свинины или пара соленых сельдей. На обед дается несколько минут покоя, которые проводятся по-разному. Одни ложатся на борозду и засыпают. Другие собираются вместе и беседуют, третьи трудятся с иголкой и ниткой, латая разорванные одежды; но вскоре туда врывается надсмотрщик. Подымайся — подымайся, таков клич, и теперь с двенадцати часов до темноты человеческий скот находится в движении, размахивая неуклюжими мотыгами, не воодушевленный никакой надеждой на вознаграждение, никаким чувством благодарности, никакой любовью к детям, никакой перспективой улучшить свое положение, а лишь страхом и ужасом перед плетью надсмотрщика. Так проходит один день и наступает другой». Так вспоминает рабство образованный, умный человек, который родился и вырос в рабстве.