«Воспоминания: Запись личного опыта и приключений за четыре года войны»

Земля еще алела от крови, пролитой напрасно. Из некогда счастливых домов доносились вопли скорби и отчаяния.

Даже угли погасли в очагах, вокруг которых любимые больше никогда не соберутся.

И раз надежда мертва, и ничто не в силах изменить велений Судьбы, позвольте мне завершить эту повесть о смешанных воедино славе и мраке, ибо здесь должно быть написано:

ОМЕГА.

ГЛАВА VII.

ЖЕНЩИНЫ КОНФЕДЕРАЦИИ.

Ни один историк не может правдиво повествовать о войне, обойдя стороной вклад, внесенный женщинами Юга. Их патриотизм был порождением не просто сантиментов, но чистым, ровным пламенем, которое с начала войны и до конца ярко горело на алтарях самопожертвования, воздвигнутых ими по всей земле. «Сила, стоящая за троном», ощущалась неизменно. Ее дух проникал в каждое сердце живых баррикад, противостоявших захватчикам, подкреплял каждую руку для битвы за правое дело, вдохновлял на доблестные поступки, изумившие весь мир. Из тихих домов вдали от безумной борьбы, где верные женщины трудились и пряли, встречаясь лицом к лицу с трудностями и даже опасностями, о которых никогда не жаловались, приходили светлые, бодрые письма, не омрачаемые тучами, что часто висели густо и темно над их повседневной дорогой, но сияющие непоколебимой верой, неустрашимым патриотизмом, высоким мужеством и, больше всего, гордостью за исключительную храбрость, которую они всегда воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Мужчины не должны были опускаться ниже планки, простой верой заданной матерями, женами, дочерьми, и, как всему миру известно, они не опустились.

Моей ежедневной обязанностью во время войны было читать письма больным солдатам и отвечать на них. Почти все они были такими, какими я их описала. Некоторые же, увы, были совсем другими. Когда я читала их и наблюдала за порождаемой ими агонией, я понимала, почему некоторые мужчины становились дезертирами, и проникалась истинным благоговением перед мужеством и патриотизмом тех, кто противостоял столь страшному искушению.

Однажды мне казалось, что я никогда не забуду содержание писем, которые произвели на меня особенное впечатление, но я сожалею, что позабыла их и не могу воспроизвести здесь. Одно письмо я не забуду никогда. Высокий, великолепный солдат из Миссури вошел в мой кабинет однажды утром, его лицо было искажено горем. Протянув мне письмо, он опустился на стул, закрыв лицо руками и жалко рыдая. Каким-то образом до него дошло письмо от невестки, извещавшее, что его жена умирает от чахотки. К письму (достаточно скорбному и без того) было приписано несколько строк, написанных дрожащей рукой умирающей: «Дорогой, пусть никакие мысли обо мне не встают между тобой и твоим долгом перед нашей страной. Я так жаждала увидеть тебя еще раз, умереть, припав головой к твоей груди; но это в прошлом — я спокойна и счастлива. Мы давно знали, что это расставание неизбежно; возможно, когда моя душа освободится, я буду ближе к тебе. Если это возможно, мой дух пребудет с тобой, где бы ты ни находился».

Я могу вспомнить лишь эти несколько строк. Никакой том не смог бы выразить сильнее дух женщин Юга, сильных даже перед лицом смерти. Я могла лишь предложить сраженному солдатом утешению то немногое, что способно дать человеческое сострадание, но мои слезы лились ручьем, когда он рассказывал мне о своей жене и доме.

Он был, как я узнала позже, убит в битве при Франклине. Я подумала почти с радостью о счастливом воссоединении, в котором, я была уверена, они не преминули встретиться.

Как часто я проводила в больничные палаты матерей и жен, которые ради какого-нибудь отсутствующего любимого человека приезжали из домов за много миль, чтобы принести какое-то подношение больным. Робкие, но искренние женщины, бедно одетые, с загорелыми лицами и огрубевшими руками, но несущие в своих сердцах саму суть любящей доброты к тем беднягам, на бледные лица и жуткие раны они смотрели с «круглыми от удивления глазами» и жалостью. Через некоторое время они набирались смелости, чтобы подойти к какому-нибудь солдату, в котором находили «нечто схожее» со своими близкими, кому они осмеливались предложить какое-нибудь лакомство, гладили исхудавшую руку, поправляли волосы или подносили к иссушенным лихорадкой губам глоток пахты или кусочек восхитительного фрукта. Ах, сколько раз я наблюдала такие сцены! На горячо выраженную благодарность тех, кому они помогали, они просто отвечали: «Это пустяки; может статься, кто-нибудь сделает столько же для моего, когда он в этом будет нуждаться».

В милях семи от Рингголда, штат Джорджия, жила пожилая чета, мистер и миссис Расселл, которые, хотя и пылко любили это дело, были слишком стары и немощны, чтобы служить ему иначе как своими непрестанными молитвами и щедрой поддержкой своим имуществом пациентов в госпиталях, что обосновались тогда в Рингголде. Их дочь, «мисс Феми», прекрасная юная девушка, неустанно осыпала благодеяниями солдат Юга; каждый день она приезжала туда, не обращая внимания даже на сильные бури, и часто верхом на фургоне, поскольку в нем поместился бы больший запас овощей и прочего. Многих солдат забирали в усадьбу для ухода. Тех же, кто не мог отлучиться от медицинского или хирургического лечения, часто возили на небольшие прогулки. Ее преданность солдатам я не забуду никогда.

Среди больных и раненых, направленных в госпиталь в Ньюнане, было много уроженцев Джорджии, чьи дома находились в пределах двадцати пяти или тридцати миль.

После боя у Миссионерского хребта привели двух мальчиков, братьев. Одному угрожало воспаление легких; у другого, шестнадцатилетнего юноши, правая рука была раздроблена от самого плеча. По его настоятельной просьбе за матерью послали; необходимую ампутацию отложили на время, потому что он так сильно умолял хирурга дождаться ее приезда. Ей пришлось проделать весь путь на повозке, запряженной быком (о матерей сердце, разве вы не можете представить себе мучения, сопутствовавшие этому затяжному путешествию?), и она задержалась так надолго, что мне пришлось занять ее место у постели мальчика, пока проводилась операция. Мальчик стремительно угасал — когда мать приехала, он уже не мог говорить и мог лишь выразить своими угасающими взорами великую любовь к ней. Стоя на коленях рядом с ним, она неотрывно, без слез и рыданий, наблюдала, как уходит дорогая жизнь. Выражение лица этой матери не забудет никто, кто его видел.

Когда все было кончено, я отвела ее в свою комнату, где она попросила оставить ее одну на некоторое время. Наконец, в ответ на всхлипывания и мольбы оставшегося сына она открыла дверь. Он бросился ей на грудь, восклицая: «Бадди ушел, но ты же осталась у меня, мама, и я больше никогда тебя не оставлю. Я помогу тебе отвезти Бадди домой, и останусь с тобой, и помогу тебе работать на ферме».

Мать мягко и нежно отстранила его на шаг, всматриваясь пылающим взглядом в его лицо; ее собственный был бледлен как смерть, но ни рыдания, ни слезы еще не сорвались с ее губ. Тихо она произнесла: «Нет, сынок, твое место не со мной; я справлюсь, как справлялась и раньше; ты нужен там (на фронте); ступай и отомсти за своего брата; он исполнял свой долг до конца; не позорь его и меня. Полно, сынок, не плачь больше; ты же мамин мужчина, сам знаешь».

Этой же ночью та мать отправилась в путь одна назад к своему дому, везя тело младшего сына в гробу и мужественно расставаясь со старшим, чья скорбь была безмерна. Перед самым отъездом она отвела меня в сторону и сказала: «Мой мальчик не трус, но он любил своего Бадди и тоскует по нему; постарайся утешить его, ладно?»

Я постаралась, но всю ночь он шагал беспокойными шагами взад и вперед по моему кабинету. С рассветом я сидела, наблюдая за его тревожным сном.

Несколько недель спустя молодая жена приехала на поезде навестить мужа, который лежал тяжело больным лихорадкой, приведя с собой прелестную голубоглазую малышку-дочку двух лет от роду.

Я нашла для нее комнату в доме неподалеку от госпиталя, и ей разрешили ухаживать за мужем. Когда он уже почти готов был вернуться в строй, произошло страшное несшествие, в результате которого девочка едва не лишилась жизни и была ужасно обезображена. В доме, где квартировала молодая жена, жил свирепый бульдог, которого обычно держали на цепи до тех пор, пока он не выказал столь очевидную привязанность к малютке, что ему порой позволяли лежать на крыльце рядом с ней, пока та спала, а малышка, проснувшись, ползала по всей собаке, которая терпеливо сносила это и любовно лизала ее лицо.

Однако в один прекрасный день, когда семья собралась на крыльце, пес внезапно бросился на девочку, вонзив свои страшные клыки ей в щеку. Все были охвачены ужасом. Ничто не помогало заставить зверя разжать пасть, пока внезапно он не вытащил зубы изо рта ребенка и не впился снова в ее плечо. В конце концов, поскольку иного выхода не оставалось, кто-то приставил пистолет к его уху и пристрелил его. Малышка после освобождения еще дышала, но была так разорвана и обезображена, что от увиденного крепких мужчин тошнило.

Отец упал в обморок; молодая жена, бледная и дрожащая, словно в лихорадке, все же держала свое изуродованное дитя на протяжении всего осмотра и последовавших за ним хирургических операций. Две недели казалось, что ребенок непременно умрет, но она выжила и вскоре, не сознавая своего обезображения, начала играть и улыбаться. Все жалели несчастного отца, когда по прошествии времени, предоставленного ему из сочувствия к его беде, возникла необходимость возвращаться на фронт. За ним числилась отличная репродукция, но теперь он совершенно сломился, заявляя, что не может оставить ребенка. Молодая жена, подавив железной волей собственную скорбь, фактически взялась за то, чтобы пробудить в муже чувство долга, и преуспела; я присутствовала на станции, когда храбрая юная жена махала солдату улыбающимся прощанием, а после стала свидетелем ее тщетных усилий заглушить короткие, резкие крики агонии, которые сдерживались до тех пор, пока мужа нужно было поддерживать, но которые после его отъезда сотрясали ее с перерывами в течение многих часов.

Есть две женщины, к которым во время войны и после нее я питала и до сих пор питаю неприязнь. Одна из них принадлежала к числу тех женщин, которые принижают и стремятся свести на нет все благое, что делают другие; которые придерживаются взглядов и мнений, на претворении которых в жизнь они упорно настаивают независимо от последствий.

Все четыре года войны я страдала от этих самозваных распорядительниц госпиталей. Они вторгались в мои палаты, где без малейших колебаний выставляли напоказ свои познания обо всех болезнях, сеяли дискомфорт и недоверие у пациентов выразительными жестами, выказывавшими крайнее удивление методами лечения, и мрачными покачиваниями голов, выражавшими их представление о неизбежно фатальном исходе. В то время как добрые женщины, которые, будучи и без того перегружены заботами, забирали из госпитальных палат столько выздоравливающих или больных мужчин, сколько могли вместить их собственные дома, зачастую спасая тем самым жизни и всегда творя добро, эти рыщущие вокруг женщины ухитрялись передать ощущение жуткого состояния до того довольных своим положением пациентов, никогда не предлагая никакого средства. В одной из больших церквей, использовавшихся под больничные палаты в Ньюнане, лежал молодой человек из Мэриленда, которому ампутировали руку. Рана была тщательно забинтована, артерии перевязаны и т. д., но по мере развития воспаления боль стала почти невыносимой, бедняга стонал без умолку. Однажды ночью палаты посетили две пожилые женщины. Впоследствии, совершая свой последний обход, я обнаружила упомянувшегося юношу столь тихим, что не стала его тревожить. Так случилось, что доктор Мерривезер из Алабамы находился в Ньюнане, неотлучно находясь при своем юном сыне, который получил весьма своеобразное и явно смертельное ранение. Он был ранен навылет в печень. Рана, в высшей степени болезненная в любое время, источала желчь. Всякий раз, когда доктор Мерривезер нуждался в часовом отдыхе, я занимала его место у постели юноши. Интерес к этому случаю заставлял меня очень часто заходить в палату. Поэтому перед самым сном я вернулась к постели юного Мерривезера, чтобы отпустить его отца на некоторое время. Поинтересовавшись у медсестры о пациенте, который вел себя так беспокойно, я узнала, что он не шевелился и не произнес ни слова. Почувствовав неладное, я подошла к углу, где он лежал. Сразу же я услышала кап, кап, кап и, позвав огонь, вскоре обнаружила, что постель и пол были в крови. Доктора Йейтса позвали немедленно, но было слишком поздно. Эта страшная зазнайка, старая женщина-посетительница, посмела развязать бинты, и бедный страдалец, ощутив лишь облегчение, мирно угас до самой смерти.

Другая была бессердечной девицей, которая, я уверена, к настоящему времени превратилась в эгоистичную, нелюбящую жену для какого-нибудь бедняги. Ее возлюбленный после битвы при Франклине был доставлен в палаточный госпиталь с ампутированной ногой и раной на лице. Он доверил мне тайну своей помолвки с «одной из самых красивых и бойких девчонок в Миссисипи» и умолял написать ей о его состоянии. «И если она не захочет возиться с парнем, изуродованным до неузнаваемости, полагаю, мне придется дать ей отставку», — сказал бедняга (и тяжело вздохнул). Затем, с просветленным лицом: «Может, все-таки останется». Как он ждал ответа на то письмо! Его беспокойство было жалко видеть. Я пыталась помочь ему, читая вслух и рассказывая истории о женщинах, которые любили лишь сильнее оттого, что предмет их привязанности постигло несчастье. Среди прочего я рассказала ему о благородной англичанке, которая написала своему изувеченному возлюбленному, что все еще любит его и выйдет за него замуж, «если от его тела останется хоть столько, чтобы вместить душу». Впоследствии я пожалела, что вселила в него надежду, ибо мне выпало несчастье прочесть ему очень холодное письмо от его возлюбленной, которая отказывалась выходить замуж за «калеку». Ей нужен был муж, способный содержать ее, а поскольку какой-то мужчина, живший неподалеку, «очень любит ее компанию и может обеспечить ей хороший дом», она полагала, что примет его предложение к рассмотрению.

Несколько дней мой бедный юный друг был неутешен; но однажды утром я застала его за пением. «Я тут поразмыслил над этим делом, — сказал он, — и думаю, что мне крупно повезло. Эта ветреная девчонка никогда не стала бы мне хорошей, верной женой». С того дня к нему, казалось, вернулось жизнелюбие. Я никогда не прощала этой вероломной девицы.

По всему Югу, везде, где «боль и страдания терзали чело» их защитников, женщины становились «ангелами-хранителями».

Даже те, кто лишился собственных родных, сдерживали слезы, глушили плач кровоточащих сердец и неустанной заботой о живых страдальцах старались почтить память павших. Самоотвержение во время войны было словом глубокого и подлинного смысла. Его дух обитал в душах верных женщин, смотрел из сияющих глаз юных девушек, чьи нежные стопы только что вступили на тернистую тропу, а также с бледных, изможденных лиц тех, чьи сердца пронзил терновый шип.

Среди нежных и преданных женщин, с которыми я переписывалась после войны, — мать полковника Робаджо Уита, благородного луизианца, павшего при Гейнс-Милл. У меня хранятся несколько ее писем, написанных дрожащей рукой человека, перешагнувшего семьдесят девятый день рождения, но пылающих любовью к нашему делу и нежнейшей гордостью за сыновей, отдавших жизни за его защиту. Трогательно видеть, как она цепляется за воспоминания, оставленные боевыми товарищами «Робаджо» о его последних часах на земле, когда ранним утром перед выходом на битву его сердце словно вернулось к простой вере своего детства, и, собрав младших офицеров в своей палатке, он благоговейно прочитал молебен, вверявший его самого и их защите Бога сражений. Письма миссис Уит, по-моему, одни из самых прекрасных и трогательных из всех, что я когда-либо читала, к тому же живые и интересные. Полагая, что все мои читатели проявят интерес к матери славного «Боба Уита», я воспроизведу здесь небольшую их часть. В одном из писем она говорит:

«Я, слава Богу, чувствую себя превосходно для человека семидесяти восьми лет. Мой муж родился в этом городе (Вашингтон, округ Колумбия) в первом году, как он выражается».

«Скоро мы отпразднуем пятьдесят девятую годовщину нашей свадьбы, и он увлеченно сочиняет для меня

В другом письме:

«Я хочу отправить вам для выставки меч и флаг. Как бы мне хотелось отвезти их в Новый Орлеан, где я прожила много лет, когда мой муж был настоятелем церкви Святого Павла! Знаете, наш второй сын, И. Т. Уит, был секретарем Комитета сецессии, когда Луизиана отделилась, а также секретарем легислатуры. Он был убит при Шайло в тот же час, что и генерал Сидни Джонстон, и похоронен в Нэшвилле. Мы надеемся установить памятник дорогому брату на кладбище Голливуд в Ричмонде, где оба любимых человека упокоятся в одной могиле».... И в заключение: «Наша любовь и благословения да пребудут всегда с вами и со всеми друзьями наших сыновей-героев. Искренне ваша в христианском содружестве,

Селима Уит».

Вот хроника еще одной матери, которая по сей день гордится славным ратным путем своих сыновей и преданно хранит память о нашем деле.

В начале войны в Шароне, штат Миссисипи, жили мистер и миссис О'Лири, окруженные пятью рослыми сыновьями. Миссис Катарина О'Лири была нежной и любящей матерью, но также непреклонной патриоткой, и ее сердце было охвачено любовью к делу освобождения Юга. Поэтому, когда ее храбрые сыновья один за другим отправлялись сражаться за правое дело, она благословляла их в путь. «Будьте верны вашему Богу и вашей стране, — говорила эта благородная женщина, — и никогда не позорьте свою мать малодушием перед лицом долга».

Ее младший и, пожалуй, самый любимый сын был в то время всего пятнадцати лет от роду. Какое-то время она чувствовала, что его место рядом с ней; но в 1863 году, когда ему едва исполнилось семнадцать, она больше не пыталась его удерживать. Ее дрожащие руки, нарядив последнего любимого мальчика для жертвы, опустились с благословением на его голову перед тем, как он ушел. Подавляя рвавшуюся из сердца боль, она спокойно велела ему тоже: «Исполни свой долг до конца. Если тебе суждено умереть, пусть это случится лицом к врагу». И так ушел Джеймс А. О'Лири в нежном семнадцатилетнем возрасте, полный жара и надежд. Его сразу же назначили курьером при генерале Лоринге. 28 июля 1864 года в битве при Атланте он был ранен в бедро, пуля осталась в ране, причиняя невыносимые страдания до 1870 года, когда ее извлекли и рана зажила впервые. Несмотря на это ранение, он настоял на возвращении в свое подразделение, которое к тому времени влилось в кавалерийский полк Вуда. Это было в 1865 году, и, будучи раненым, он прослужил три месяца, сдавшись вместе с генералом Виртом Адамсом в Гейнсвилле. Короткий, но очень славный боевой путь. Этот молодой герой ныне проживает в Шривпорте, штат Луизиана, является преуспевающим врачом и почтенным членом ассоциации ветеранов этого города — доктор Джеймс А. О'Лири.

Что касается его братьев, то старший из них, Игнатиус С. О'Лири, прослужил всю войну и ныне является видным фармацевтом в Виксбурге, штат Миссисипи.

Доктор Ричард О'Лири, хирург времен Конфедерации, ныне практикует медицину в Виксбурге.

Корнелиус О'Лири, тяжело раненный в битве при Фредериксберге, лежал на поле боя долгие часы, пока через него волнами накатывались то атакующие легионы друзей, то врагов. После долгой болезни он выздоровел и теперь является плантатором близ Шарона, штат Миссисипи.

Джон Пирс О'Лири погиб в битве в Глуши.

Миссис О'Лири все еще живет в Шароне. Былое пламя не угасло.

Есть два имени патриотичных женщин, которые всегда будут пробуждать в каждом южном сердце глубокое почитание, неистребимую любовь и благодарность — женщин, которые посвятили себя солдатам Конфедерации так безраздельно и непрерывно, что забыли о себе, бессознательно завоевав при этом имя и славу, которые история запишет на свои скрижали с гордостью.

Их имена — вписанные во многие сердца, любовно хранимые в домах ветеранов, чьих детей учат почитать их — миссис Бак Моррис и миссис Л. М. Колдвелл. Миссис Моррис родилась в Кентукки, но в начале войны жила с мужем, видным и состоятельным юристом, в Чикаго, штат Иллинойс.

Ее симпатии, неизменно южные, горячо привязались к делу несчастных узников лагеря Дуглас. И судья Моррис, и его жена были глубоко замешаны в заговоре с целью освобождения этих людей. Их дом в Чикаго служил тайным местом встреч для южан, которые в интересах этих узников тайно посещали Чикаго.

Каким-то образом была налажена постоянная связь с заключенными, и хотя они по-прежнему ужасно страдали, надежда вновь ожила среди них на какое-то время, и ее благословенное присутствие облегчало их ношу. Миссис Моррис прекрасно знала, что, втягивая себя в заговор, она и ее муж подвергают себя опасности пострадать лично и лишиться имущества в случае неудачи. Смерть была бы наиболее вероятным исходом. И все же она рискнула всем. Выражаясь ее собственными словами, взятыми из письма, которое я получила от нее незадолго до ее смерти,

«Я действительно помогала моим страждущим, голодающим соотечественникам, которые подвергались ужасам лагеря Дуглас. Я любила их со всей материнской симпатией и гордостью, и я потратила на них каждый доллар из собственных денег и столько денег мужа, сколько мне удавалось раздобыть честным или нечестным путем.

К концу войны мы обнаружили, что наше здоровье подорвано, а состояние растрачено, но у моего мужа все еще оставалось достаточно средств для нашего пропитания; однако великий чикагский пожар уничтожил все дотла.

Если здоровье улучшится, я хочу попытаться отправить вам более подробный рассказ и добавить свою скромную лепту похвалы доблести и терпеливой выносливости перед лицом самых жестоких и безумных испытаний, какие когда-либо выпадало переносить людям.

Мне хотелось бы, чтобы был записан один бескомпромиссный поступок члена отряда Дж. Х. Моргана — того самого, к которому принадлежал мой дорогой друг полковник Б. Ф. Форман, и он может рассказать вам, как сильно Кентукки гордилась своими храбрыми парнями. Вот что я хочу написать, потому что мне нравится увековечивать каждый благородный поступок. После того как мой добрый брат, экс-губернатор Блэкман (который давал мне лекарства всякий раз, когда я в них нуждалась), переехал в Теннесси, и я почувствовала приближение приступа, от которого столь долго и тяжело страдала, я обратилась к доктору Р. Уилсону Томпсону за медицинской консультацией и, получив ее, полезла рукой в карман. Он почти сурово сказал:

«Миссис М. Б. Моррис. Спринг-Стейшн, Кентукки».

От одного из многих солдат из Луизианы, получивших из рук миссис Колдвелл нежную заботу и прекрасный уход, который несомненно спас ему жизнь, я получила описание «Убежища», которое на протяжении трех лет войны было открыто для луизианских солдат; не для офицеров, хотя несколько личных друзей миссис и миссис Колдвелл находились там по специальному приглашению; но подразумевалось, что никаких иных людей, кроме рядовых солдат, без приглашения не ждали, в то время как каждому рядовому были рады как в родном доме.

«Убежище», резиденция Джона Б. Колдвелла во время войны, располагалось в округе Амхерст, штат Вирджиния, примерно в трех с половиной милях от Линчберга. Дом имел необычную архитектуру, больше напомидавшую стиль королевы Анны, чем какой-либо другой, и, вероятно, был единственным зданием в той местности, где строитель отступил от общепринятого стиля загородной резиденции, благодаря чему, даже при своем уединенном положении, он был известен повсюду. Имение занимало площадь около восьмисот акров и засеивалось пшеницей, кукурузой и т. д. Дорога к нему из Линчберга пролегала примерно милю и с пол-мили вдоль северного берега реки Джеймс, откуда дорога поворачивала почти под прямым углом на север, пересекая холмистую местность и проходя по длинной аллее, являвшейся частью фермы.

Дом стоял примерно в пятидесяти ярдах от дороги и выглядел довольно живописно, лужайку окружала ограда, за пределами которой перед домом была разбита круглая лужайка, опоясанная подъездной дорожкой для экипажей.

На первом этаже дома было четыре комнаты, а на втором, в главном здании, — две, плюс еще две пристроенные комнаты, которые располагались так, что точное описание дать было бы трудно, а понять его после — еще труднее.

Дом был обращен фасадом почти на восток и имел веранду наверху и внизу, а с северной стороны — крытую галерею. Имелись привычные хозяйственные постройки, а особенностью места был родник, располагавшийся у подножия холма, на котором стоял дом. Вода подавалась из этого родника с помощью гидравлического тарана с трубами. Вокруг родника росли прекрасные экземпляры грецкого ореха и каштана, что делало его очень прохладным убежищем в жаркие летние дни. Большой сад с яблонями, сливами и персиками находился непосредственно позади резиденции. Между фермой и дорогой, шедшей из Линчберга к судебному присутствующему Амхерста на расстоянии около двух миль, простирался густой лесной массив, состоявший главным образом из каштановых деревьев.

Вся местность состояла из холмов и долин и была довольно пересеченной; почва — сравнительно бедной, вероятно, истощенной многолетней обработкой. Ближайший дом находился на расстоянии доброй мили, так как этот край был заселен весьма редко.

Их мучительное путешествие в эти края завершилось; только представьте себе, каково было этим страдальцам добраться до столь мирной гавани! — поистине «убежища». Подумайте о прохладных, продуваемых ветрами комнатах — чистых, белых и благоухающих, как дома, — о нечной заботе этой кроткой женщины, чья исполненная любви служба была полностью в их распоряжении, о деревенской еде, о прохладной искрящейся воде из родника под дубами, которую готовые прийти на помощь руки подносили к воспаленным губам, в то время как обласканные вниманием пациенты пили одновременно потоки сочувствия из глаз, чей ласковый взгляд падал на самых скромных из них, как на родных. Великолепие и преданность ухода сполна доказываются тем фактом, что, хотя в это благословенное «Убежище» было направлено от трех до четырех сотен пациентов, среди солдат не было зарегистрировано ни одного смертного исхода; единственной жертвой стал маленький сын капитана Лоренса Николса, павший в бою при Гейнс-Милл, чья вдова нашла в этом прекрасном, гостеприимном доме временное пристанище для тела своего доблестного мужа и кров для себя и ребенка — прелестного трехлетнего мальчика, который оттуда переселился в объятия Доброго Пастыря. Печальны были сердца небольшой группы женщин, собравшихся в «Убежище».

Испытания убитой горем жены и матери были поистине тяжелыми и невыносимыми, но она могла приходить к могилам своих близких и там молить о даровании веры, позволяющей смотреть ввысь, где, как она знала, ее сокровища в безопасности во времени и в вечности. Под одной крышей с ней дни и ночи томительного ожидания проводила жена генерала Фрэнсиса Т. Николса. Ее муж был ранен и взят в плен. Она знала, что ему ампутировали руку, но не могла узнать ничего больше. Слухи были достаточно страшными, чтобы терзать молодую женщину, чье трепещущее сердце полнилось дурными предчувствиями. Каждые несколько дней ее потрясали сообщения, которые казались правдивыми: он мертв. Увы, это могло быть правдой, ибо как он мог выжить посреди врагов, перед которыми его гордый дух не склонился бы, будучи раненым, страдающим, лишенным нежной заботы, по которой он тосковал? С другой стороны, говорилось, что он попытался бежать в одежде разносчика и был схвачен как шпион (во что не верил никто из тех, кто его знал). В том печальном доме обязанности миссис Колдуэлл стали столь обременительными и разнообразными, что могли бы устрашить кого угодно, обладай она меньшей стойкостью или меньшей преданностью делу. Обитатели этого жилища ждали от нее сочувствия, совета, ухода и всевозможного внимания, а также того комфорта, который мог обеспечить лишь превосходный порядок в доме. И все это делалось — и делалось отлично — одной женщиной, вдохновленной высочайшей преданностью делу Конфедерации и ее защитникам. Поистине такая женщина заслуживает того, чтобы быть увековеченной, чтобы жить в истории задолго после того, как сердца, хранящие ныне ее образ, перестанут биться.

Позднее, когда были предоставлены более просторные больничные помещения, стало трудно получать разрешения на увольнение рядовых солдат из палат, за которыми они были закреплены.

Тогда мистер и миссис Дж. Эдвардс Колдуэлл решили заполнить «Убежище» собственными друзьями из числа офицеров, говоря друг другу: «Мы сделаем столько добра, сколько сможем, и обязуемся поддерживать друг друга в любых начинаниях, не советуясь». Теперь к миссис Колдуэлл направляли очень больных и тяжело раненых пациентов. По сути, безнадежных, но затягивавшихся больных отправляли из госпиталя в «Убежище», чтобы умирать, но ни один из них не оправдал худших ожиданий. Усилия миссис Колдуэлл были благословлены Богом, и ее пациенты, без исключения, шли на поправку. Одним из них был Лоусон Льюис Дэвис из Нью-Орлеана, раненный у Фрейзерс-Миллс, близ Ричмонда. Он страдал от страшной раны: у него была оторвана суставная сумка плеча. Он мучился целый год, прежде чем выздоровел. Еще более примечательным был случай с капитаном Чарльзом Ноултоном из Десятого луизианского полка. Он был ранен в колено в ноябре 1863 года и сразу же приглашен в «Убежище», но из-за рецессии коленного сустава был вынужден оставаться на хирургическом лечении до апреля 1864 года, когда его направили к миссис Колдуэлл, под чьей опекой он провел еще девять месяцев. Было издано распоряжение о том, что во всех подобных случаях следует производить ампутацию, однако доктор Рид из Ричмонда, лечивший его хирург, решил попытаться спасти конечность и преуспел в этом. Из множества подобных случаев этот остался единственным зафиксированным, когда удалось избежать ампутации и спасти жизнь пациента.

Капитан Ноултон ныне проживает близ Хоупвиллы в округе Восточный Батон-Руж, штат Луизиана, женат и имеет двоих детей. Другим тяжелейшим случаем было ранение Джона Маккормика, которому удалили почти все кости из ноги, но он также выздоровел.

Кроме того, здесь находились трое больных лихорадкой и дизентерией — в отчаянном состоянии, считавшиеся безнадежными, когда их отправляли в «Убежище», но все они выздоровели. Это, безусловно, примечательный результат, которым можно гордиться. Среди пациентов был этот благородный патриот, полковник Алкибиад де Бланк из прихода Сент-Мартин, штат Луизиана, о котором луизианцы с гордостью рассказывают, что он отказался от звания бригадного генерала, заявив, что не чувствует себя компетентным занимать такую должность, и доволен тем, что служит своей стране рядовым солдатом, считая, что никакая должность не может быть более почетной.

Из роты K Восьмого луизианского и роты H Седьмого луизианского полков почти все больные и раненые в то или иное время за годы войны пользовались гостеприимством «Убежища». Генерал Хейс был его личным другом и почетным гостем. Генри Уир Бейкер исцелился там от брюшного тифа. Этот джентльмен состоял в вашингтонской артиллерии — отличие само по себе достаточное, не требующее никаких дополнительных похвал. Ныне он проживает в Нью-Орлеане, работает успешным журналистом и неутомимо трудится во имя патриотического развития великолепных ресурсов Луизианы. Фред Вашингтон из Нью-Орлеана также был спасен для своей страны благодаря заботливому вниманию миссис Колдуэлл. Он также является уважаемым гражданином Нью-Орлеана, занимается журналистикой и принадлежит к числу тех преданных людей, которые не забывают.

Он является активным членом ассоциации Северовирджинской армии, всегда находясь на передовой, когда представляется возможность почтить память погибших конфедератов или поддержать живых.

Из сотен тех, кто ныне живет с живейшей благодарностью вспоминая «Убежище», где они когда-то нашли спасение от ужасов, тягот и мук битвы, и ту кроткую хозяйку, которая столь неустанно заботилась о них, я могу назвать лишь несколько имен помимо уже упомянутых: лейтенант Брукс из Седьмого луизианского; доктор Генри Ларрё, —— ——; лейтенант Анри Пуиссон из Десятого луизианского.

Супруги Колдуэлл были родом из Нью-Орлеана. Их временный дом в Вирджинии был выбран с определенной целью: предложить «убежище» больным и раненым солдатам из Луизианы. Она, разумеется, гордится его «историей» и собственной, но в письме ко мне просто отмечает: «Открывая „Убежище“ (мистер Джон Эдвардс Колдуэлл сказал своей жене), каждый из нас будет делать всё, что найдет нужным сделать, и всё, что мы можем сделать, не советуясь и не рассказывая друг другу о том, что мы делаем. И мы выполнили это».

Собирая материалы для этого очерка, я беседовала с несколькими ветеранами, которые были ее гостями и пациентами в Вирджинии. Мне стоило лишь упомянуть ее имя и спросить: «Знаете ли вы миссис Колдуэлл из „Убежища“?» — как глаза суровых мужчин заволакивались туманом, а на изможденных лицах появлялось невыразимое сияние — то самое выражение, которое мне так хорошо знакомо и которое я научилась считать прекраснее «любого света, падающего на сушу или море». «Знаю ли ее? Да ведь если бы не она, я бы непременно умер». Заслужить такую светлую память стоит целой жизни труда и самоотверженности. И все же дело и его защитники стоили всего этого и даже большего. Что касается раненых и больных солдат, я уверена, что миссис Колдуэлл, наравне со мной и всеми остальными, кому посчастливилось в годы войны помогать им, охотно подтвердит: сколь ни велики были их доблестные поступки, их терпеливая стойкость казалась едва ли не «лучшей частью доблести».

Есть одно яркое, сияющее свидетельство о патриотичной и неутомимой женщине, которое не тускнеет рядом с подвигами самых преданных женщин Конфедерации: я имею в виду миссис Роуз Руни из роты K Пятнадцатого луизианского полка, которая покинула Нью-Орлеан в июне 1861 года и ни на день не оставляла «мальчиков» вплоть до капитуляции.

Она не была случайной приживалкой в лагере, но во всем, кроме самого участия в боях, была так же полезна, как и любой из тех парней, которых она любила всем своим большим, горячим ирландским сердцем и которым служила с той непреклонной храбростью, что заставляла ее подвергать себя опасностям на каждом поле боя, где сражался полк, не обращая внимания на свист пуль Минье, грохот снарядов или ужасные разрушения от сплошных ядер, лишь бы вовремя подать помощь раненым или утешить умирающих. Находясь в лагере, она заботилась о благополучии всего полка — как больных, так и здоровых, — и многие избежали отправки в госпиталь лишь потому, что Роуз так хорошо за ними ухаживала. Каким-то образом ей удавалось иметь в запасе настоящий кофе, выплачивая порой по тридцать пять долларов за фунт. Капитуляция почти разбила ей сердце. Из-за своего дерзкого нрава она была взята в плен. Я приведу рассказ о последовавших событиях ее собственными словами.

«Конечно, янки взяли меня в плен вместе с остальными. На следующий день, когда они меняли лагеря, чтобы устроиться для раненых, я спросила их, что они собираются делать со мной. Они велели мне „отправиться к черту“. Я ответила им: „Я уже достаточно долго пробыла в его компании; я бы предпочла что-нибудь получше“. Тогда я спросила их, где живут конфедераты. Они сказали, что примерно в трех милях через лес. По дороге я встретила янки. Они спросили меня: „Что у тебя в этой сумке?“ Я ответила: „Немного моих собственных тряпок“. Сверху у меня лежала куча тряпок, а на самом дне — шесть новых платьев; и, конечно, я ушла со всеми ними. Затем они спросили, есть ли у меня деньги. Я сказала, что нет; но в чулке у меня было двести долларов конфедеративными деньгами. Один из янки, бедный черт из рядовых, протянул мне три монеты по двадцать пять центов федеральных денег. Я сказала ему: „Ты, должно быть, ирландец“. „Да“, — ответил он. Затем я шла дальше, пока не добралась до дома. Миссис Крамп и ее сестра были во дворе, а также около двадцати чернокожих женщин — ни одного мужчины. Во рту у меня не было ни крошки в течение двух дней, и воды тоже, так что я начала плакать от слабости. Миссис Крамп сказала: „Не плачь, ты среди друзей“. После этого она дала мне вдоволь еды — горячей кукурузной лепешки и пахты. Я пробыла там пятнадцать дней, руководя приготовлением пищи для больных и раненых солдат. Одна половина дома была полна конфедератов, а другая — янки. Затем нас привезли в Берксвилл, где собрали всех янки. Там был старый доктор, который начал ругать меня и рассуждать обо всем, что мы сделали с их пленными. Я сказала ему: „А что вы скажете на то, что вы сделали с нашими беднягами?“ Он велел мне заткнуться, и, конечно, я заткнулась. После этого они задали мне пятьдесят вопросов, а я так и не открыла рта. На следующий день в Питерсберг привезли все захваченные знамена конфедератов. У меня в кармане были кое-какие бумаги, которые могли навредить некоторым людям, поэтому я разжевала их все и съела, но присягу принимать не стала — и никогда ее не принимала! Знамена привезли на платформах для перевозки земли, и, когда они проезжали мимо федеральных лагерей, янки разворачивали их и размахивали ими, чтобы похвастаться. Мое путешествие из Берксвилла в Питерсберг продолжалось с одиннадцати утра до одиннадцати вечера, и все это время я просидела на своем узле. Солдаты-янки в вагоне ругали меня, называли проклятой мятежницей и отпускали прочие скверные слова. Я сказала: „Может быть, у кого-нибудь из вас есть мать или жена; если так, вы проявите уважение ко мне“. Тогда они притихли. Мне пришлось пройти три мили до штаб-квартиры капитана Бакнера. Семья находилась в доме возле поля боя, но дверь была закрыта, я не знала, кто внутри, и не видела никакого света. Я села на крыльцо и подумала, что придется просидеть там всю ночь. Через некоторое время я заметила свет, пробивающийся из-под двери, и постучалась; когда дверь открылась и они увидели, кто это, все были так рады меня видеть, потому что боялись, будто я умерла. Я хотела поехать в Ричмонд, но не соглашалась ехать на транспортном средстве янки. Когда подошла бригада, я выплакала все сердце из-за того, что мне не позволили уйти с ними. Я пробыла три месяца у миссис Клойд, а затем мэр Роул прислал мне сорок долларов и еще пятьдесят, если они понадобятся, и это привезло меня домой, в Нью-Орлеан».

Ветераны Луизианы до сих пор заботятся о миссис Руни и лелеют ее. В Солдатском доме она занимает должность матроны, и ее маленькая комната — это святилище, которое никогда не обходят вниманием посетители «лагеря Николс».

При всяком удобном случае, когда члены ассоциации Северовирджинской армии выступают как единая организация, миссис Руни находится среди них в качестве почетного члена. Аккуратно одетая, в чепце исконно ирландского покроя, венчающем ее лицо, она лучится гордостью за «мальчиков».

В пламенном патриотизме, непоколебимой преданности и дерзком мужестве у женщин Нью-Орлеана не было соперниц, за исключением женщин Балтимора. Я не знаю другого места, где плавильная печь была бы столь раскаленной, а мученичество — столь всеобщим и суровым. В обоих случаях железная рука деспотизма не смогла сломить или покорить их.

Женщины продолжали оказывать помощь и поддержку солдатам Конфедерации в госпиталях и тюрьмах, используя все доступные им средства для достижения своих целей. Больных выхаживали, кормили и утешали. Заключенным помогали бежать, прятали их до тех пор, пока удавалось тайком переправить в безопасное место, в то время как их прекрасные подруги храбро встречали и отважно преодолевали последствия разоблачения, ни минуты не колеблясь в открытом проявлении своих симпатий и восклицая: «Если это измена, выжмите из нее всё». Дюжина арестов среди этих ревностных защитниц не принесла никакой пользы, ибо имя им было легион. Каждый дом был гнездом «измьления», ибо здесь жили женщины, чьи самые любимые люди были солдатами Конфедерации.

И когда пришел конец, когда самые храбрые солдаты возвращались измученными и отчаявшимися, горько рыдая в объятиях приютивших их верных жен и матерей, лица, склонявшиеся над ними, по-прежнему мужественно улыбались. Любящие голоса шептали об ободрении и надежде, а терпеливые сердца брали на себя ношу, под которой мужчины падали и изнемогали.

Из корня патриотизма, глубоко укоренившегося в сердцах южных женщин, пророс новый, мощный побег. Его усики оплели и скрыли опустошенные места; дыхание его цветов наполнило всю землю, проникая в души подобно бодрящему ветерку.

«В старой земле еще есть жизнь», — говорили люди друг другу. Давайте лелеять и развивать ее. И вот каждый снова поднял свою тяжелую ношу и, обнаружив, что она неожиданно стала легче, обернулся, чтобы увидеть рядом с собой уже не беспомощное, цепляющееся существо, которое связывало бы каждый его шаг, а истинную женщину, сильную любовью, не знающую уныния, готовую «к любой судьбе», поистине верную подругу, которая отныне не позволит ни одному бремени оставаться неразделенным.

Столь же верные живым, женщины Юга никогда не забывали своих павших героев. Поначалу было невозможно сделать больше, чем просто «поддерживать зелеными» их священные могилы или возложить на них несколько простых цветов, но первые лучи солнца благополучия коснулись множества «украшенных письменами урн и оживших бюстов», воздвигнутых неутомимой любовью и самопожертвованием в ознаменование «бивака мертвых». С одним из таких памятников, воздвигнутым дамами Нью-Орлеана на кладбище Гринвуд, связана история, которая всегда казалась мне особенно прекрасной и трогательной, иллюстрируя то утонченное чувство, которое могло родиться только в сердце истинной и нежной женщины. После того как останки солдат Конфедерации, погибших в Нью-Орлеане и его окрестностях, были перенесены из их скромных могил к месту их последнего упокоения под величественным и прекрасным монументом, множество людей приходили туда, как к святыне. Среди них однажды вечером оказалась миссис Х——, сестра доблестного и незабвенного майора Неллигана из Первого луизианского. Осмотрев памятник, миссис Х—— прогулялась по кладбищу и случайно наткнулась на несколько костей солдат Конфедерации, которые были по недосмотру оставлены на земле.

Они показались ей столь драгоценными, столь священными, что непременно должны были обрести упокоение в могиле; но как ей добиться этого? Ничто из того, что у нее было или что она могла достать, короче говоря, ничто из того, что уже использовалось, не годилось. Не раздумывая, она отыскала первый попавшийся магазин, где можно было купить кусок нового полотна; вернувшись с ним, она с благоговением завернула в него кости и, не сказав никому о своем намерении, похоронила их в саду у себя дома, где они покоятся и поныне.

Я рассказала еще далеко не всё, что знаю о женщинах Конфедерации, и даже не половину, да в этом и нет необходимости. Рассказывая их историю будущим поколениям, Слава отложит в сторону свою медную трубу, но воспевает их хвалу столь сладко и чисто, что весь мир услышит, изумится и восхитится.

ГЛАВА VIII

ЭПИЗОД ИЗ БИТВЫ В ГУЩИНИ

Эти факты были поведаны мне одним вирджинским солдатом и превращены мной в рассказ для журнала «Южный бивак».

В ночь на 11 мая 1864 года Ли отвел свои силы с выступа под названием «Подкова» вследствие отступления или флангового маневра противника напротив этой точки. Артиллерийская батарея из четырех рот, которая должна была занять эту позицию, была отведена назад примерно на две мили. Рано утром пришло известие, что силы Гранта снова продвинулись вперед, и артиллерии было приказано со всей поспешностью возвращаться назад. Они подвигались все быстрее и быстрее, пока не достигли вершины холма в самом основании «Подковы», оказавшись прямо в челюстях у неприятеля. Унтер-офицеру батареи капитана В.П. Картера выпало готовить боеприпасы. Сначала он нарезал запалы на одну секунду. Подготовив несколько снарядов и не получив никаких указаний от своего генерала, он приготовил несколько зарядов картечи, зная, что враг близко. Но никто по-прежнему не приходил за боеприпасами. Затем он заметил, что ездовые передков сошли с коней и оставили их; лошади же, оставшись без управления, осадили колеса передка прямо на боеприпасы. Чтобы предотвратить беду, он схватил коренную упряжную за уздечку и развернул их передом вперед. Делал он это под отчетливый треск пуль Минье, прошивавших лошадиные кости. Однако они пали не сразу, и едва он развернул их лицом вперед, как сильный удар в правое плечо острием древка вражеского знаменосца показал ему, что противник уже тут как тут. Времени на то, чтобы сказать «доброе утро», не оставалось, поэтому он поспешно ретировался вокруг своего передка с криком: «Спасайся кто может!». Едва начав бежать, он почувствовал сильный удар в среднюю часть спины. У него промелькнула мысль: «Неужели этот знаменосец повторил удар или меня сразила пуля, отбивная чувствительность которой притупилась?» Однако кровь не текла, и он решил, что отделался легким испугом. Пробежав сорок ярдов, он вышел к сухому руслу ручья между двумя холмами. Здесь он остановился для разведки. Утренний туман и дым сражения застилали обзор, за исключением самой приземной зоны. Пригнувшись на четвереньках, он заглянул под пелену дыма в сторону гребня холма, где находилась батарея. Вскоре он понял, что положение безнадежно и батарея захвачена неприятелем. Взглянув налево, он прочел по тревожному выражению лица конного адъютанта, что дела в том секторе принимают отчаянный оборот. Бегом поднявшись по руслу ручья, он укрылся в лесу слева от себя. До сих пор он бежал параллельно линии боевых соприкосновений. Углубившись в лес и повернув под прямым углом, он понял, что ему удалось спастись. Встретив там офицера батареи (единственного уцелевшего) и нескольких товарищей, они провели короткое совещание, которое было внезапно прервано непрекращающимся ружейным грохотом в тылу, неподалеку от пятки «Подковы», что указывало на опасность окружения и отрезания от основных сил внутри кольца. Совещание было экстренно завершено, и бегство возобновилось. На этот раз они выбежали далеко за пределы «Подковы» и опасной зоны, остановившись только тогда, когда встретили направлявшиеся на передовую подкрепления Ли. Отсюда, из безопасного места, они слышали, как война справляет свой бурный пир в низине внизу. Теперь солдат впервые воспользовался возможностью осмотреть свой ранец. Пуля Минье пробила его нижнюю часть, пройдя сквозь шестнадцать слоев палаточного брезента, множество слоев одеяла, иссекла несколько предметов нижнего белья и наконец застряла в маленькой Библии. Такова была ее сила, что ни на одном листе — от Откровения до Бытия — не осталось следа без оттиска пули, а половина страниц оказалась насквозь пробитой.

Как раз в это время он с огромной радостью увидел своего брата (о котором так сильно тревожился), возвращавшегося в тыл с ротой ричмондских гаубиц; израсходовав все боеприпасы, они шли пополнять свои передки. Этот молодой человек был знаменосцем роты, и когда батарея впервые вышла на холм, он свернул в лес налево, чтобы привязать своего коня. Услышав дикий крик, который он принял за боевой клич конфедератов, он задорно присоединился к общему воплю и бросился вперед со знаменем в руках. Поскольку туман и дым скрывали от него истинное положение дел, для него стало страшным ударом неожиданно увидеть развевающееся над батареей вражеское знамя. Осознав наконец, что всё потеряно, он торопливо опустил флаг между передками зарядного ящика и, сорвав полотнище, сунул его за пазуху, а древко выбросил. Затем он побежал в лес вдоль линии войск, где наткнулся на роту ричмондских гаубиц и сражался вместе с ними до полного исчерпания их боеприпасов.

Примечательным обстоятельством, связанным с вышеописанным инцидентом, был тот факт, что во время суматохи и спешки, последовавших за приказом о стремительном марше, братья потеряли друг друга из виду, и старшему (который нес знамя) пришлось галопом скакать на передовую, оставив палаточный брезент и одеяла, которые обычно скручивались в рулон позади седла, на попечение другого, в чьем ранце они и находились. Первой мыслью младшего было раздражение по поводу необычного груза, который ему пришлось тащить в бой, но размышление принесло с собой чувство (возможно, предчувствие): «Всё идет как надо, и, быть может, это спасет мне жизнь». Менее чем полчаса спустя это действительно оказалось спасением под личиной несчастья.

Владелец этой Библии, в ту пору девятнадцатилетний юноша, ныне священник Протестантской епископальной церкви, бережет книгу и пулю Минье не только как памятный сувенир о войне, но с чувством глубочайшей благодарности, которая находит свое должное выражение в посвещении своей жизни Тому, Кто «хранил его голову в день битвы». Он искренне надеется, что по благости Божьей сможет столь истолковать учения этой благословенной Книги, что она станет средством спасения для многих душ.

ГЛАВА IX

ЛУИЗИАНСКАЯ БАТАРЕЯ ФЕННЕРА

Дорогие друзья, когда вы прочтете заголовок этой страницы в моей книге «Воспоминаний», не обвиняйте меня в душе в пристрастности. Из всех солдат, носивших серые мундиры, лишь один был мне ближе всех прочих к сердцу. Я не испытывала особой гордости ни к какому подразделению сверх остальных, за исключением того отряда, к которому принадлежал мой муж. Разумеется, это вполне естественно.

Кто не помнит эпидемию синих кокард, разразившуюся в Нью-Орлеане зимой 1860 и 1861 годов и бушевавшую по всему городу? Маленькая синяя кокарда с пуговицей-пеликаном в центре и двумя короткими лентами была отличительным знаком «сецессиониста».

Никем она не носилась с таким всеобщим признанием и гордостью, как юношами и молодыми людьми, которые в апреле 1861 года сменили ее вместе с гражданской одеждой на то, чтобы «облачиться в серое», помогая сделать этот наряд почетным одеянием на вечные времена.

Когда батальон Дрё отправлялся в Пенсаколу, у него была конкретная цель и твердая уверенность в том, что они немедленно встретят и сокрушат противника. Их доблесть должна была преподать янки урок и уладить дела в течение шестидесяти дней. Они искренне рассчитывали вступить в бой и жаждали скорейшего начала. День за днем, ночь за днем они ежеминутно ожидали штурма форта Пикенс. Но они вовсе не ожидали, что их заставят выполнять тяжелую работу по выкапыванию и перевозке песка тачками час за часом, возводя укрепления под палящим солнцем.

Затем последовала тягостность пребывания под военной дисциплиной, которая поначалу часто нарушалась. Например, группа орлеанских курсантов задержалась из увольнительной на пару часов; «по возвращении мы обнаружили, что заперты на гауптвахте на четыре с половиной часа».

Вот описание одного из таких монотонных дней, скопированное из письма орлеанского курсанта — мальчика, привыкшего дома пить кофе до подъема, наслаждаться поздним и комфортным завтраком и неторопливо прогуливаться по городу по тенистой стороне улицы в костюме из прохладного белого льна, который тогда повсеместно носили: «Мы встаем в пять часов на утреннюю поверку; в 6:30 получаем свой кофе и завтрак, состоящий из галет и соленой свинины; в 7:30 возвращаемся в палатки, укладываем ранцы, чистим ружья и готовимся к смотру в девять часов.

„Сейчас мы занимаемся строевой подготовкой пехоты (по системе Харди), что занимает время до одиннадцати часов. Затем мы стираем одежду, носим дрова для повара, а также воду и выполняем разные другие поручения; обедаем в два часа и снова занимаемся строевой с четырех до наступления темноты; ужинаем в семь; бездельничаем до поверки в девять; после чего отправляемся спать, чтобы видеть во сне дом.

“Генерал Брэгг только что сообщил нам, что пока мы будем освобождены от тяжелого физического труда“.

Не следует думать, что мужчины питались исключительно указанными здесь пайками. У всех были деньги, и они могли покупать дополнительную еду; при большинстве кухонных команд состояли слуги-негры, бывшие превосходными поварами, а из дома постоянно приходили посылки с лакомствами. Но, как я уже говорила, строгая дисциплина в сочетании с лишением возможности участвовать в славных боях, на которые они так рассчитывали, была невыносимо тягостной.

Приказ о переводе их в Вирджинию, в тенистый и восхитительный палаточный лагерь, описанный мной в предыдущей статье (Введении), был встречен с величайшей радостью. Приказ присоединиться к силам, готовившимся к сражению при Манассасе, был отменен из-за маневра противника, приведшего к «стычке» у «бефилской церкви». Они оставались на полуострове под началом генерала Магрудера, успешно сдерживавшего Макклеллана своим появлением в каждом пункте, атакованном федералами.

«Силы под командованием генерала Магрудера представляли собой единственное препятствие на пути Макклеллана к Ричмонду.

В этих обстоятельствах Магрудер с великолепным безрассудством выдвинул все свои силы в качестве стрелковой цепи вдоль линии протяженностью в девять или десять миль.

Батальон Дрё сыграл заметную роль во всех операциях этой кампании». Позднее батальон ушел на зимние квартиры.

Желая противопоставить условия жизни этих людей в первой половине их службы тому периоду, когда им позже пришлось столкнуться с невообразимыми лишениями и лишениями, я приведу здесь полностью письмо одного из бойцов батальона, любезно предоставленное в мое распоряжение, в котором описывается новоселье по случаю переезда на зимние квартиры на полуострове:

«Лагерь Райтор, 29 ноября 1861 г.

Несколько дней назад я получил твое письмо от 14-го, а вчера — от 20-го, на оба отвечу разом. Полубочонок сахара прибыл давным-давно, в чем ты можешь убедиться, заглянув в мое письмо к тебе трехнедельной давности. Сахар дошел в целости и сохранности, равно как и белый сахар, лекарства и кофе; последний мы расходуем экономно, смешивая его с пшеницей: одна треть кофе и две трети пшеницы. Пшеница, похоже, ничуть не меняет вкус. Батат в лагере тоже используют вместо кофе — его сушат, затем обжаривают и перемалывают; мы этот способ еще не опробовали из-за дефицита картофеля. Все наши хижины наконец достроены; в палатках больше не спят. У нас состоялось новоселье. К этому случаю мы приготовили около десяти галлонов эгг-нога, использовав около шести дюжин яиц. Заглядывало отделение Уолтона, многие из стрелков, а также различные участники из обеих рот гвардии. Приходили и майор, доктор, адъютант и лейтенант Данн из гвардии Гриво. Говорят, лучше гога они отродясь не пили; дом был полон. Гног кончился, и пришлось извлекать кувшин. Будь с нами наш больной товарищ по кухне из Уильямсбурга, мы бы шумели (Noyes) всю ночь, но в итоге всё продлилось лишь до часу. Казалось, каждый в лагерь старался шуметь сильнее соседа. Бёрд сказал нам на следующий день, что мероприятие прошло очень организованно и всё обошлось так тихо при таком количестве гога. Судя по всему, он отправился спать рано после того, как ушел от нас. Я видел вчера Поузи, он выглядел неважно, судя по всему, его уже некоторое время мучает лихорадка. С наступлением холодов нам пришлось забрать в дом повара, так что теперь нас одиннадцать. Этот парень храпит громче всех на свете, превосходя всё, что вы когда-либо слышали; он разбудил меня прошлой ночью, и я подумал, что это дворовый пес Кадет лает снаружи у двери.

Если ты получишь это до того, как мама отправит запланированную посылку, и там найдется свободное место, можешь положить одно одеяло. Поскольку мы спим по двое на койке, мы постилаем одеяла поперек. У Брюне три и у меня три, что в сумке дает по шесть штук на брата. Пошли одеяло; оно внесет свой вклад в согревание, уверяю тебя. Полагаю, то, что пришлет мама, будет моей долей рождества в Нью-Орлеане. Наши индюки выглядят уныло, и неизвестно, когда они околеют. Мы поддерживаем бодрость духа индюка, заставляя его драться. Лагерь кишит индюками, и мы заставляем нашего драться каждый день. У меня полно одежды и носков: у меня больше полудюжины шерстяных носков.

Отделение «Суслик» передает наилучшие пожелания.

Любящий тебя,

Рота A, орлеанские курсанты, Луизианский батальон, Уильямсбург, Вирджиния»

Создание луизианской батареи Феннера сопровождалось огромными трудностями и препятствиями, которые терпеливо преодолевал доблестный офицер, оказавшийся во главе роты, состоявшей из людей, которые — будь то коллективно или по отдельности — не имели себе равных в армиях Конфедерации: интеллектуально храбрых, полных энтузиазма, патриотичных джентльменов по рождению, воспитанию и образованию, которым рыцарская преданность долгу запрещала роптать на любые выпавшие на их долю лишения. Будь то офицеры или рядовые солдаты, они смотрели в будущее Конфедерации как на нечто незыблемое; никогда не отчаиваясь, готовые следовать туда, где забрезжит «луч надежды», сколь бы «безнадежным» он ни казался.