«Воспоминания: Запись личного опыта и приключений за четыре года войны»

Один из ящиков отперли, и я приступила к исполнению хозяйственных обязанностей. Плотно поев, мои гости наполнили сухарные сумки и, плеснув «малого клыка» во фляги, вернулись в лагерь, чтобы прислать за новой порцией. Те, кто пришел следом, захватили запасные сухарные сумки и фляги «для некоторых из ребят, что не смогли выбраться», и их я тоже накормила.

С последней командой мой муж был вынужден уйти обратно в лагерь, поскольку тогда воинская дисциплина была сурова и соблюдалась неукоснительно. Ночь я провела в старом поломанном кресле, а Темп примостилась у моих ног, и спала так крепко, что не слышала ни единого звука выстрелов или разрывов. Впрочем, спозаранку нас разбудил страшный взрыв неподалеку, а сразу после мы услышали, что в сотне ярдов от нашего убежища разорвался снаряд, разнеся верхнюю часть дома и убив мужчину и трех его детей, спавших в одной из комнат. Это меня сильно встревожило и до смерти перепугало Темп — она едва не потеряла рассудок от страха. На следующий день я поистине привыкла к шуму и опасности и «с сердцем, готовым на любую участь» провела эти сутки. Ночью посетителей у меня было больше прежнего; среди них мне посчастливилось увидеть и поддержать кое-кого из солдат из Алабамы, Южной Каролины и Теннесси. Канонада той ночью стояла ужасающая. Тревога за мужа в сочетании с леденящим ужасом не давали сомкнуть глаз.

На следующее утро муж, получив краткосрочный отпуск, присоединился ко мне в моем разбитом пристанище. День омрачился болью расставания. Расставаться с ним при таких обстоятельствах казалось мне невозможным, и на это требовалось куда больше мужества, чем на то, чтобы смотреть в лицо пулям и снарядам. Но я ясно видела, что тревога за меня мешает ему исполнять воинский долг, так что... нам предстояло расстаться. Тем же вечером я вернулась в Ньюнан, где друзья были так рады моему благополучному возвращению, что воздержались от упреков. Вскоре после этого сражение при Джонсборо вновь заполнило наши палаты изувеченными жертвами. Как я уже упоминала, тогда мой муж впервые пришел искать моего ухода. Прежде чем он успел полностью оправиться для возвращения в строй, часть получила приказ выступить в Форт-Вэлли, штат Джорджия — приятный и очень гостеприимный городок, где были выстроены новые отличные больничные корпуса. Оттуда мистер Бирс вернулся к своему командованию. День его ухода ознаменовался часами тяжелейших мук, от воспоминаний о которых меня бросает в дрожь до сих пор. Поезд, остановившийся у лазарета, чтобы забрать мужчин, возвращавшихся на передовую, был битком набит солдатами — шли подкрепления. Я едва оправилась от приступа горьких слез после расставания, как, заметив необычное оживление на улице, подошла к двери, чтобы выяснить причину. Люди бежали вдоль железнодорожного полотна в сторону, куда только что ушел поезд. Возле врачебного кабинета собралась толпа, в центре которой стоял едва переводящий дух гонец. Его весть заставила новые группы людей броситься в том же направлении, куда побежали те, кого я увидела первыми. Среди них я заметила нескольких врахов. Что-то стряслось. Охваченная безумным предчувствием, я помчалась к конторе и там узнала, что состав с солдатами сошел с крутой насыпи примерно в трех милях отсюда и что много людей погибло. Ничего не соображая, я бежала с непокрытой головой, обезумев, по путям больше мили, не останавливаясь, а затем, заслышав медленный приближающийся стук паровоза, опустилась у насыпи наземь в ожидании его. Вскоре показался паровоз, с трудом тащивший несколько платформ и товарных вагонов с застонами и воплями людей, а также со множеством неподвижных тел, которым уже не суждено было почувствовать боль или горе. Заметив меня, прильнувшую к обочине, врачи на первой платформе остановили поезд и втащили меня в хвостовой вагон, где среди «легкораненых» я нашла мужа — страшно ушибленного и потрясенного, но вне опасности. По прибытии в лагерь, где спешно раскинули палатки, раненых и умирающих выложили ряд за рядом в некоторых из самых больших палаток, а в прочих разместили погибших. Зрелища и звуки стояли до крайности жуткие. Поначалу у меня не хватало духу (после всего перенесенного) идти между ними. Но это было необходимо для опознания, так что я осмотрела каждого — и умирающих, и мертвых, чувствуя, что определенность, какой бы страшной она ни была, лучше переносится любящими сердцами, чем долгая неизвестность.

Среди этих ужасных сцен появился Божий пастырь, юное лицо которого, бледное и потрясенное, но озаренное небесным состраданием и любовью, я не забуду никогда. Он с нежностью склонялся над умирающими, и трепещущие губы его, тронутые божественным вдохновением, шептали слова, столь драгоценные для отлетающих душ. Он без страха исполнил свою миссию перед теми, кто еще жил, а затем, проходя меж усопших, с любовью привел в порядок и подготовил к пристойному погребению изувеченные тела. На всех была одна общая панихида; ее отслужили с такой нежностью, словно каждый несчастный приходился священнику кровным.

Этим молодым священником был преподобный —— Грин из Колумбии, штат Южная Каролина, близкий родственник выдающегося богослова и вдохновенного патриота доктора Б.М. Палмера, ныне проживающего в Новом Орлеане.

В Форт-Вэлли раненых направляли редко. Оправившись от последствий крушения поезда, муж вновь убыл в свою часть. Одолеваемая недовольством, я обратилась к доктору Стауту с просьбой о переводе поближе к фронту. Не дождавшись удовлетворительного ответа, я отправилась в Мейкон, где пробыла несколько недель в одном из госпиталей, но все же чувствовала, что теряю время и приношу мало пользы. В ноябре мне предложили место в палаточном лазарете у самой передовой, и я с готовностью согласилась, и в мыслях не имея (помоги мне Бог!) тех лишений и разочарований, что меня поджидали.

ГЛАВА VI.

ОМЕГА.

Задержка поезда выбила нас из графика, и когда мы (я и моя служанка) сошли на маленькой станции в Миссисипи, уже наступила ночь. Свет от небольшого костерка из сосновых сучьев, разожженного на земле неподалеку, освещал лишь грубое здание депо и платформу, погружая окрестности во тьму еще более глубокую. Стоял жуткий холод. Кучер фургона сообщил мне, что ехать «еще изрядно». Мгновение спустя подъехал верхом доктор Битти, приветливо меня поприветствовал и подождал, пока я благовременно устроюсь в фургоне. Поездка в лагерь выдалась тоскливой. Меня продолжало знобить от холода; на сердце лежал свинцовый груз, и оно тоскливо рвалось к тем милым лицам и добрым голосам, к которым я так привыкла. Наконец поворот дороги явил нашему взору бесчисленные костры большого лагеря. Зрелище было ярким, хотя и далеким от веселья. Немногие мужчины, сгорбившиеся у огня, были вовсе не разухабистыми, веселыми солдатами, а бледными тенями, гревшими худые руки над пламенем, опалявшим им лица, в то время как прикрытые лишь тонкой одеждой спины подвергались такому жестокому холоду, что он застужал смолу на дальнем конце бревна, на котором они сидели. Проехав меж ними по «аллее», обсаженной с обеих сторон рядами белых палаток, фургон наконец остановился у дверей моих «покоев» — грубой хижины, сложенной из бревен. Через распахнутую дверь струился радостный свет костра, в который только что подбросили сосновых веток.

Нары в стороне, сколоченные из плах и набитые сосновой хвоей, поверх которой бросили стеганые одеяла и армейские шинели, жесткие подушки, набитые соломой и одетые в грубые неотбеленные наволочки, грубый стол перед очагом, гора ящиков с маркировкой «К.И.» [квартирмейстерские] и прочим на роль стульев — вот и вся моя хижина целиком.

Придвинув свой ящик поближе к огню, я присела, а Темп тем временем ворошила угли и подправляла горящие концы сосны на самый деревенский лад.

Вскоре мне принесли ужин — кукурузный хлеб, кукурузный кофе, кусок пересоленного жареного мяса с душком, густой бурый сахар и никакого молока. Я, впрочем, была голодна и поела с аппетитом. Темп отлучилась куда-то в неведомые края за ужином, но вернулась несолоно хлебавши и смертельно возмущенная «свиной баландой», которую ей предложили. Вскоре заглянул доктор Битти с женой доктора ——, жизнерадостной маленькой особой, которая вместе с мужем занимала комнату под одной со мной крышей, разделенную лишь подобием открытого с обоих концов коридора.

Мы немного поговорили о количестве больных и условиях их содержания. В целом вечер прошел веселее, чем я оживала. Спала я в ту ночь без сновидений. Я даже не чувствовала холода, хотя Темп уверяла, что «прозябла насквозь».

Спозаранку я уже была на ногах и глядела от дверей своей хижины на новое поприще моих трудов.

За ночь выпал снег и продолжал падать густыми хлопьями. Дорожки скрылись под ним, лагерные костры казались окутанными туманом. Над лесом разносился глухой и мерный стук топоров. Доносились невнятные слова, сквозь дымку смутно виднелись фигуры у костров. Все выглядело бесперспективно и уныло. Продрогнув до костей, я вернулась к своему единственному утешению — прекрасному костру, который разожгла Темп. Завтрак ничем не отличался от ужина, и его принес повар — прикомандированный солдат, который выглядел так, будто ему место на передовой. Он извинился за скудный пайки, пообещав к обеду немного говядины.

Вскоре появился доктор Битти в сопровождении двух помощников-хирургов, чтобы проводить меня к палаткам. Я шла с готовностью, ибо страстно желала приступить к работе. То, что я увидела за этот час обхода, убедило меня не только в том, что мои услуги необходимы, но и в том, что трудиться придется в условиях почти непреодолимых трудностей и лишений. Я не обнаружила никаких удобств, никаких госпитальных запасов, питание было скудным, ощущался недостаток одеял, теплых пледов и даже подушек. Немногие имевшиеся подушки почти не имели наволочек, и все они были испачканы. Больные заплевали их и постельное белье, а сменить его было нельзя, поскольку другого не имелось. Как я уже говорила, удобств не было никаких. Пациенты выглядели так, будто и не надеялись ни на что хорошее, и казались угрюмыми и недовольными. Палатки были не новы и далеко не все хороши. Их казалось бесчисленное множество. Прохаживаясь между ними туда и обратно, я чувствовала себя растерянной и сомневалась, смогу ли когда-нибудь научить различать их или находить своих больных. Часть лагеря отвели под выздоравливающих. Тут находились десятки ирландцев. Они были так изувечены и покалечены, что каждый заслуживал права на отставку, но беднягам было некуда идти, а содержать себя они были совершенно неспособны. Здесь собрались остатки рот, полков и бригад, многие из них — луизианцы и уроженцы штатов за пределами линий Конфедерации. Будь какая возможность воевать, они и в таком покалеченном виде «приняли бы участие». Одномотонность лагерной жизни утомляла их; правила казались им тягостными, и они постоянно их нарушали; они ворчали, жаловались, вечно «находились в переделках» и почти не поддавались управлению.

В первый раз, когда я шла среди них, они поглядывали на меня искоса, судя по всему (чего я и боялась), с обидой воспринимая присутствие женщины. Но я взяла за правило навещать их часть лагеря ежедневно: останавливалась у костров послушать их «байки» или рассказать о собственном опыте, стараясь скрасить их тяготы и выслушивая жалобы, твердо намереваясь потолковать с доктором Битти о вопиющих непорядках. Я не преминула это сделать, и всякий раз, когда в докторе пробуждалось чувство справедливости, он безотлагательно принимал правильную сторону. Я вовсе не хочу внушить читателям мысль, будто солдаты вечно ходили угрюмыми и невыносимыми. Вовсе нет, в хорошем настроении они были веселой компанией и, как все ирландцы, славились остроумием и юмором. Стоило мне появиться на какой-нибудь аллее, как после знакомства с ними карты мгновенно исчезали из рук. Ни один не упускал случая отдать мне честь, нередко добавляя: «Да хранит вас Господь, матушка, да будет ложем вашим небесная высь» и тому подобное. Не желая лишать их единственного развлечения, я дала им понять, что не противлюсь их карточной игре. Они чрезвычайно радовались этому и приговаривали: «Вот те крест, никакого вреда; мы же не на деньги играем, чтоб черт побрал хоть один цент выиграть или проиграть». Однажды я остановилась поглазеть на партию в экарте. Один из игроков лишился руки (под самый корень плеча). Он заявил: «Ей-богу, матушка, у меня же тут полное побиение ребят». Я не поняла, и он пояснил с комичным прищуром на остальных: «Ну как же, разве у меня не всегда в руках „одинокая рука“ против них?» Я сразу вспомнила похожую реплику ирландского солдата в госпитале Ньюнана, только что потерявшего ногу: когда я выразила ему сочувствие, он весело поднял взгляд и, указав на оставшуюся стопу, объяснил: «Ничего страшного, этот малый еще побегает и свое возьмет».

Среди лагерных врачей нашелся один, сильно обидевший этих выздоравливающих тем, что запирался в своей хижине, затягивая задвижку изнутри и оставаясь глухим ко всем призывам и мольбам снаружи. Некоторое время в рядах слышалось глухое недовольство, но в конце концов, поскольку об этом больше не вспоминали, я решила, что дело замято.

Примерно в ту пору поведение выздоравливающих стало казаться загадочным: они сидели по палаткам или отлучались, как я полагала, на поиски продовольствия. То и дело я заставала их за обработкой коровьих рогов — они вырезали украшения, как мне казалось (солдаты Конфедерации были великими мастерами в этом деле). Однажды я заметила огромную кучу только что привезенных рогов и костей, но опять-таки не придала этому значения. Однако вскоре небольшая депутация из лагеря выздоравливающих явилась к дверям моей хижины как раз в тот момент, когда я обедала: все отдали честь; затем оратор пояснил, что «ребята» готовы закатить ненавистному врачу «серенаду» в ту же ночь. Они неделями трудились над изготовлением инструментов для пыток, и те теперь полностью готовы. «Мы вовсе не хотим вас пугать, матушка, и если вам это неприятно, мы, конечно, отменим ее». Я ответила, что знать ничего не хочу и жалею, что они мне рассказали, но никакой шум ночной меня не испугает. «Все в порядке, матушка», — подмигнул остальным оратор, показывая, что понял меня. После этого делегация удалилась. Около полуночи тишину внезапно разорвал такой оглушительный грохот, что, несмотря на предупреждение, я испугалась. Рога всех мыслимых тональностей, от глубоких и хриплых до пронзительных, жесткие кружки и сковородки, лязгающие вместе или колотимые костями, вопли, свист — словом, всякий вообразимый и невообразимый шум.

После первого же залпа воцарилась абсолютная тишина; ошеломленные офицеры прислушивались, пытаясь определить источник неземного грохота, а затем, словно вырвался на свободу Бедлам, концерт начался снова. Он сосредоточился вокруг хижины того самого нелюбимого доктора. Поскольку офицерские квартиры находились несколько в стороне от самого лазарета и очень близко к моим, мне достались все прелести этого шума. Не могу сказать сейчас, почему этот галвеж не пресекли. Возможно, потому что серенадеров насчитывалось больше сотни и врачи отчаялись восстановить порядок. Как бы то ни было, всю ночь нам позволяли проваливаться в сон, чтобы вновь и вновь подниматься от очередного чудовищного взрыва звуков. Я помню лишь, что на следующий день рога и прочее собрали и увезли из лагеря, а нарушителям на время запретили покидать свои палатки.

В лагере для больных находилось свыше двухсот нездоровых и раненых солдат, за которыми преданно ухаживали врачи, прописывавшие лечение, но у тех не было никаких удобств. Доктор Битти переживал за больных, но что он мог поделать в сложившихся обстоятельствах? Вскоре после этого грянуло страшное сражение при Франклине, и наши палатки снова заполнились ранеными. Эти люди не были похожи ни на кого из тех, за кем мне доводилось ухаживать. Их изувеченные тела в достаточной мере свидетельствовали о мужестве и преданности долгу, но тот энтузиазм и та гордость, что прежде казались мне столь величественными и благородными, когда озаряли страдающие лица раненых воинов подобием отблеска великой славы, теперь отсутствовали. Казалось, они все еще жаждут мести и не удовлетворены; их лица не разгладились от напряжения жестокой схватки, а в глазах по-прежнему полыхал боевой огонь. Рассказы их заставляли меня содрогаться: о людях, обезумевших от творившейся вокруг ужасной бойни, штурмовавших страшные баррикады (порой затаптывая последние искры жизни, которые еще можно было разжечь) лишь для того, чтобы пополнить своими телами жуткую гору тел и быть растоптанными в свой черед товарищами, жаждавшими отомстить за них; о солдатах по обе стороны баррикад, сошедшихся врукопашную, разрывавших друг другу раны, искупанных в общей крови, погибавших в свирепых объятиях. Мне становится дурно даже сейчас, когда я вспоминаю те ужасные вещи, которые тогда слышала, и те страшные раны, которые видела. За все время моей службы у меня не было задачи труднее, чем попытки утихомирить эту бурю, утешить и примирить людей, непрестанно твердивших о «жертвах» и бессмысленной бойне. Особенно это касалось людей генерала Клиберна, которые так любили своего доблестного командира, что после его гибели месть почти вытеснила патриотизм из их сердец.

Я не считаю себя компетентной и не стремлюсь критиковать генералов, ведших наши армии и после войны за немногими исключениями усердно пытавшихся свалить вину за поражение друг на друга. Я читала их книги с чувством глубокой скорби и сожаления — в поисках отблесков былого величия я находила целые страницы взаимных обвинений и преисполненные «всяческого немилосердия». Сама же я сохраняю неизменное, несокрушимое уважение и почтение ко всем без исключения, веря, что каждый из них был чистым и честным патриотом, который, как ни старался, не смог одолеть те трудности, с какими каждый из них по очереди сталкивался.

Храбрый, мстительный противник, чье превосходство в численности, вооружении, снаряжении и, что важнее всего, в пайках могло поддерживаться ими до бесконечности. И им противостояла совершенно несоразмерная сила, чья доблесть и беспримерная стойкость держались до конца, хотя голод грыз их внутренности, болезни и смерть ежедневно косили ряды, а жуткая тревога за близких, подвергавшихся опасностям, лишениям и всем ужасам, сопутствовавшим повсюду вторжению интервентов, терзала их каждый час.

Разделяя общее восхищение доблестным генералом Худом, я нахожу в его книге одну страницу, которая неизменно вызывает во мне возмущение и которую я никак не могу примирить с тем, что мне известно об истории Теннессийской армии с момента принятия генералом Худом командования вплоть до капитуляции. Воистину, они были весьма далеки от того, чтобы походить на «немых послушных стад», ибо каждый человек был «героем в бою». Мне кажется, одна только память о сражении при Франклине должна была заставить генерала Худа «приостановиться», прежде чем предавать огласке процитированную страницу:

(Отрывок.)

«Моя неудача 20-го и 22-го чисел в попытке дать генеральное полевое сражение проистекала из прискорбной политики, проводившейся от Далтона до Атланты и породившей среди рядового и сержантского состава деморализацию, сделавшую людей ненадежными в бою. Я не могу привести более яркого, пусть и простого примера морального духа войск в тот период, кроме как сравнив армию с упряжкой, которой позволено упираться на каждом холме: одна часть будет прилагать отчаянные усилия к продвижению вперед, тогда как другая откажется сдвинуться с места, парализуя тем временем усилия первой. Более того, она безупречно работает в один день и буксует на следующий. Полагаться на нее в какое-то конкретное время нельзя. Так обстояло дело и с армией: когда отдавался приказ о вступлении в генеральное сражение, один корпус сражался благородно, в то время как соседний корпус сводил его усилия на нет простой бездеятельностью; и если вся Армия отчаянно дралась один день, то в следующее столкновение терпела неудачу. Доблестная атака Стюарта 20-го числа была нейтрализована бездействием Харди на правом фланге; неудача же в сражении 22-го числа также должна быть отнесена на счет последствий „трусливой оборонительной“ политики этого офицера, который, будучи храбрым и доблестным солдатом, пренебрег приказами и отделился, действуя совершенно независимо от основных сил Армии».

Время смягчает и сглаживает все невзгоды, и этот случай не стал исключением. Но зима выдалась на редкость мрачной: мое сердце непрестанно угнеталось созерцанием страданий, которые я не могла облегчить, и нужд, которые нельзя было удовлетворить. Усилия фуражиров в сочетании с моими собственными покупками у деревенских повозок (хотя доктор Битти подходил к приказам либерально, а я тратила каждый цент, какой только могла добыть) оказывались совершенно недостаточными, несмотря на то что офицеры этого лазарета были людьми самоотверженными и все излишки берегли для больных. Я придумала способ немного разнообразить пайки, который пришелся по душе всему лагерю. Говядина была просто отвратительной. Я резала ее ломтиками, оставляла в соли сбрызнутой уксусом на сутки, а затем подвешивала куски в дымоходах, пока мясо не прокоптится. Сначала я испробовала это в собственной хижине, нашла нововведение удачным и велела приготовить партию для голодных раненых. И так тянулись эти темные дни, приближая в положенный срок

ПОСЛЕДНЕЕ РОЖДЕСТВО В КОНФЕДЕРАЦИИ.

Здесь я приложу статью, изначально написанную для журнала «Южный бивуак», которая даст моим читателям представление о том, как проходили рождественские праздники.

Некоторое время я вынашивала в уме различные планы празднования Рождества за счет добавления чего-нибудь к рациону находившихся на моем попечении больных и раненых солдат. Но как я ни планировала, суровые реалии неизменно вставали передо мной стеной, и я никак не могла сообразить, как же воплотить желания в жизнь. В ту пору мы располагались в Лодердейл-Спрингс, штат Миссисипи. Мы со служанкой Темп занимали одну комнату в небольшом сдвоенном доме, выстроенном из грубо отесанных бревен и поднятом на несколько футов над землей; нечто вроде сеней, открытых с обоих концов, отделяло мою комнату от противоположной, где жили доктор —— с женой. Вокруг, насколько хватало глаз, среди белого снега и на фоне возвышающихся величавых сосен тянулись госпитальные палатки, а в них лежали больные, раненые, умирающие. Госпитальные запасы были скудными, наши пайки состояли из простейших продуктов, которые в первые годы войны почитались за абсолютные предметы первой необходимости, а теперь превратились в баснословную роскошь. Яйца, масло и куры поступали в столь мизерных количествах, что их приходилось беречь для тяжелых больных. Бодрость духа, самоотречение и товарищеская солидарность тех, кто шел на поправку хотя бы отчасти, казались мне едва ли не более восхитительными, чем храбрость, проявленная ими на полях сражений. Впрочем, это отступление: позвольте мне скорее рассказать, как я пришла к решению насчет рождественских «лакомств». Ранним утром отправляясь навестить прибывших за ночь раненых, я обнаружила в одной из палаток новичка, лежавшего на нарах с забинтованной окровавленной головой и лицом. Рядом с ним сидел его товарищ — тоже раненый, но легче, — и пытался размягчить для другого кукурузный хлеб, вымачивая и разминая его палочкой в жестяной кружке с холодной водой. Он пояснил, что солдата с перевязанной головой ранили в рот и он может принимать только мягкую пищу. Я сказала: «Не давайте ему этого. Я принесу ему каши с молоком или куриного супа». Он опустил кружку, поглядел на меня странными полуприкрытыми глазами и заметил: «Вы ведь шутите, правда?»

Наконец убедив его, что я не шучу, я на минуту отлучилась, чтобы отправить медсестру за едой. Когда она принесла ее и я стала по ложечке вливать бульон в бедный изуродованный рот его друга, тот стоял рядом, с умиротворенным видом, хотя губы его подрагивали. Я обратилась к нему: «Ну а что бы тебе хотелось?» После секундного колебания он ответил: «Ну, сударыня, я тут подумывал насчет запеканки из батата, но вы же наверняка не сможете ее добыть?» «Вот оно», — подумала я, — «как раз это я и добуду для них на рождественский обед».

Поспешив переговорить с дежурным хирургом, я без труда получила разрешение отправиться на следующий день по фермам собирать продукты для моего пиршества. В мое распоряжение выделили фургон.

Моя фуражировочная экспедиция увенчалась относительным успехом, и на следующий вечер я вернулась с запасом батата, несколькими дюжинами яиц и деревенским маслом. Подъехав прямо к дверям хижины, я велела надежно спрятать свои сокровища внутри; ибо, высоко ценя своих друзей-солдат, я была согласна с кучером фургона: «Эти бульбы надо забрать от холода». Жена моего соседа, миссис доктор ——, горячо поддержала мои планы на завтрашний день, пообещав помощь. Завершив ночной обход больных, я вскоре уселась у собственного очага, наблюдая за тем, как замешивается и выпекается кукурузная лепешка, которая вместе с копченой говядиной собственного приготовления и чашкой кукурузного кофе составила мой ужин в этот сочельник. Стоял такой лютый мороз, что я не стала раздеваться; завернувшись в одеяло, я прилегла на нары. Темп тоже завернулась в шаль и улеглась у огня. Чтобы объяснить то, что последовало за этим, должна упомянуть, что половицы в моей комнате были просто настелены, а не прибиты, поскольку гвоздей достать не удавалось. Меня разбудил «из первого сладкого сна ночи» нечеловеческий вопль Темп: она бесцеремонно запрыгнула на мои нары, крепко в меня вцепилась и заорала: «О Господи, мисс ——, землетрясение пришло!» Приподнявшись, я с ужасом увидела, что половицы вздымаются и падают с ужасным грохом. Мгновение спустя я осознала обстановку. Шайка свиней организовала налет с целью поживиться моими драгоценными корнеплодами. Самое настоящее землетрясение пугало бы меня меньше, поскольку я с малых лет смертельно боюсь свиней. В этот момент одному из захватчиков удалось оттолкнуть доску и просунуть голову на свет. Я дрожала от страха, но Темп уже сообразила, в чем дело, и, будучи «девушкой здешней», бросилась вершить суровую месть над злосчастной свиньей. Схватив из костра горящую головню, она кинулась на нарушителя, который застрял так, что ни продвинуться вперед, ни отступить назад не представлялось возможным. Ее сердитые крики и пронзительный визг свиньи подняли на ноги всех соседей. Помощь подоспела быстро, враги были обращены в бегство, порядок восстановлен. Мои запеканки удались на славу. Все, кому врачи разрешили, отведали их. Я принесла в хижину два огромных противля, полных угощения, куда способные ходить пациенты явились со своими тарелками и кружками, получая щедрую порцию запеканки и чашку сладкого молока.

Но эти тяготы и лишения шли ни в какое сравнение с тем, что ожидало нас впереди. Непрекращающиеся бои и ежедневно возрастающее число раненых на фронте требовали присутствия опытных хирургов. После сражения при Франклине часть наших врачей перевели сюда. В ряде случаев те, кто пришел им на смену, были молоды и непытны. Им поручили ведение выздоравливающих и легких больных. Однажды утром меня спозаранку разбудила сиделка, умолявшая подойти к одному из выздоравливающих, который звал меня всю ночь.

Подойдя к палатке, в которой в тот час было довольно темно, я приподняла полог, чтобы войти, но меня остановил жалобный стон пациента, лежавшего лицом к входу. «Ради Бога, уберите этот свет, — промолвил он, — глаза болят». Медсестра пояснила: «У него корт, матушка». Я заключила, что боль в глазах — дело обычное.

Приблизившись к нарам и взяв больного за руку, я обнаружила у него сильнейший жар. Но когда я приложила ладонь к его лбу и ощутила густо покрывавшие его страшные пустулы, сердце мое едва не остановилось. Безотчетный ужас овладел мной; моим первым порывом было немедленно бежать из этой зараженной палатки. Но поднимать тревогу было нельзя, и я лишь сказала медсестре: «Я схожу к доктору Битти за лекарством; никого не впускай в палатку, пока я не вернусь». Доктора Битти еще не было в хижине, но, получив мое срочное послание, он вскоре появился. Я сказала: «Доктор, в палатке за номером —— тяжелобольной человек; можем мы заглянуть в журналы и узнать, какой диагноз поставил его врач?» Мы отправились в контору, отыскали имя и номер пациента: диагноз — корь. Тогда я произнесла: «Доктор Битти, это не корь, боюсь, это оспа». В ту же секунду доктор большими шагами направился туда, и я последовала за ним. Как и прежде, в палатке было темно. «Поднимите полог повыше», — велел хирург. Приказ исполнили, и перед нами предстал подлинный случай оспы.

Полное спокойствие и самообладание доктора Битти вернули самообладание и мне. Он сказал: «Мне нужно время посоветоваться с хирургами и решить, что делать. А пока ступайте к себе. Вы узнаете о моем решении, когда все будет улажено».

Следующие несколько часов были для меня исполнены жуткой тревоги и неопределенности, да, именно неопределенности, поскольку (к моему стыду будет сказано) я всерьез размышляла про себя, не бросить ли мне моих несчастных ребят, которые не могли сами спастись от надвигавшейся угрозы.

С Божией помощью мне удалось преодолеть это страшное искушение. Я рассудила так: я уже подвергалась опасности в той мере, в какой это вообще возможно, ухаживая за больным на протяжении дней. Раз уж я посвятила себя Святому Делу в горе и в радости, я не могу предать его даже перед лицом столь сурового испытания. Поэтому, когда доктор Битти пришел сообщить, что через несколько часов будет установлен и строго соблюдаем карантин, и предложил мне транспорт, чтобы я могла немедленно уехать вместе с большой группой отбывающих, я просто объявила о своем решении остаться, но попросила отправить Темп к ее хозяевам в Алабаму, так как рисковать ею я не смела.

Бедняга, заболевший первым, скончался в ту же ночь, а после этого много несчастных нашли упокоение под занесенными снегом соснами. Некоторые медсестры слегли; с утра до вечера, а затем и далеко за полночь мое присутствие требовалось в этих охваченных лихорадкой палатках.

В часы свободы одиночество моей хижины становилось почти невыносимым. Порой мне хотелось бежать прочь от этой унылой монотонности. Нередко я сидела на пороге, готовая закричать во весь голос, чтобы заглушить печальную музыку сосен. Уже после войны мне попалось на глаза стихотворение Джона Эстена Кука, которое неизменно напоминает мне те дни, когда оркестр в соснах наполнял такое тоской мое собственное сердце:

«ОРКЕСТР В СОСНАХ.

О музыка сосен, умолкни!

Оставь свой торжественный зов;

Живые отважны и благородны,

Но мертвые — храбрей всех бойцов!

На зов ратный толпой они мчатся,

Под громкий триумфальный мотив;

И милые светлые очи друзей,

Что в могилах давным-давно, ожив.

Идут они с трезвоном горна

И мерным рокотом глухих барабанов,

Пока душа не изнеможет от тоски

По рукам, что нам больше не жать никогда!

О музыка сосен, умолкни,

Иль сердце в слезах изольется

По доблестным взорам, по губам улыбчивым

И голосам былых годов!»

Когда нас наконец освободили от этого мрачного заточения, армия Конфедерации уже отступила. Разумеется, лазареты должны были следовать за ней. К тому времени мое здоровье было подорвано окончательно. Зимние суровости, непрерывный труд и скудный пайки сделали свое дело. Я больше не годилась для ухода за больными. В феврале я покинула лагерь с намерением отправиться туда, где требовалась помощь, надеясь за счет смены обстановки восстановить истощенные силы.

Но с той поры в организационном госпитальном устройстве воцарилась такая неразбериха, что едва ли кто знал, как лучше послужить больным. К тому же присутствие дамы стало обременительным для заведующих госпиталями хирургов: получая приказы, которые на следующий день могли быть отменены, и то и дело отправляя запасы, медперсонал и прочее в одно место в ожидании новых указаний в другом, они физически не могли найти времени на обеспечение жильем и продовольствием женщины. В качестве иллюстрации к подобному положению дел я приведу здесь выдержку из письма, адресованного мне после войны доктором Макаллистером из «Бакнерского госпиталя».

«В конце ноября мне приказали следовать в Гейнсвилл, штат Алабама; перед самым прибытием туда приказ изменили на Мейкон; в феврале — на Оберн, Алабама; оттуда — в леса для организации палаточного госпиталя. Никаких больных туда не присылали, и мне не оставалось ничего, кроме строительства. Поставил восемьдесят больших палаток, выстроил восьмиугольные дома с округлыми крышами и флагштоками на каждой. Все выглядело мрачно, но я продолжал работать так, будто рассчитывал остаться там навечно. Едва я все закончил, как получил приказ передислоцироваться в Шарлотт, Северная Каролина. По прибытии в Колумбус, штат Джорджия, мне предписали отправить запасы с моими неграми и служанками под началом верного человека, в то время как мне и прикомандированным солдатам надлежало оставаться в городе во время его осады и до тех пор, пока длилась борьба, а напоследок — спасаться самим и соединиться с моими запасами в Мейконе, Джорджия. Я оставался там во время боя, пока город пал и все прикомандированные ко мне солдаты попали в плен; выехал из города при свете пожаров, причем дорога освещалась горящим городом на протяжении двенадцати или пятнадцати миль; около полуночи раздобыл лошадей, успел на последний отходящий поезд, посадил на него слуг Ноэля и Сэма; продолжил путь с моим верным другом доктором Тейтсом. На рассвете следующего года обнаружил слуг на станции Дженоа в тридцати пяти милях оттуда, оттуда направился в Мейкон; на следующую ночь нашел жену в том же переполненном товарном вагоне; оставил ее с миссис Йейтс, миссис Калан и еще одной дамой из Колумбуса. Часть моих припасов отправили в Атланту, а часть — в Мейкон; затем железную дорогу между Мейконом и Атлантой перерезали; мне оставалось либо оставаться в Мейконе и сдаться в плен, либо двигаться по единственной свободной дороге в Форт-Вэлли, что я и сделал, оставив жену и миссис Йейтс у доктора Грина. Мы с Йейтсом, Сэмом и Ноэлем ушли в леса и провели там около десяти дней, питаясь чем бог послал. Затем было объявлено о перемирии, и мы вошли в Форт-Вэлли. Там лагерями стояли тысячи янкийской кавалерии; все железные дороги перерезаны, так что уехать мы не могли. Одной ночью мы увели у янки двух хороших мулов, раздобыли повозку и повезли жен через всю страну, пока не вышли на тот участок атлантовской дороги, который янки еще не захватили; проследовали в город Атланту, где я встретил доктора Стаута, который сообщил мне, что игра проиграна, мои припасы частью находятся на станции Конгресс в сотне миль оттуда на Огастской дороге, и велел мне отправляться туда и сдаться первому же командующему янки. Великое небо! Какой удар для меня! Я предпочел бы умереть, чем услышать это. Я спустился по дороге и нашел свои припасы, но чести сдаваться янки у меня не было. Толпа, состоявшая из женщин, детей, дезертиров-конфедератов и нескольких негров, атаковала мой лагерь и забрала все, кроме моей жены, сундуков, миссис Йейтс и ее сундуков, которые мы спасли, погрузив в повозку и умчавшись на всех парах через черный ход городка. Наконец мы добрались до Атланты, где расстались с доктором и миссис Йейтс. Мы с женой добрались до Мэриона в старой повозке, оставив бедных негров скитаться по лесам. У меня хватило времени лишь сказать им, чтобы шли туда, откуда пришли, к своим прежним хозяевам. После утомительного путешествия, в ходе которого приходилось выпрашивать хлеб, я прибыл домой (в Мэрион, штат Алабама) примерно первого мая 1865 года».

Такая же неразбериха царила повсюду; состояние моего здоровья не позволяло мне следовать за этими хаотичными перемещениями: я была поистине выбита из сил и потому пробиралась — не без великих трудностей и долгих задержек — в Алабаму, куда мой мальчик прибыл раньше меня. Даже тогда мы и помыслить не могли о капитуляции, и печальная весть дошла до нас лишь много дней спустя после того, как все свершилось. Мы пребывали в полном неверии, мы не могли, отказывались верить в это. Тем временем положение дел, описанное в одной из статей в другой части этой книги, предназначенной для детей (поездка Салли), вылилось в долгожданный Рейд.

Почему рейдеры переправились обратно через реку, вернувшись в Сельму и не тронув (увы, лишь на время) изящные усадьбы плантаторов, попадавшиеся по всему их пути, осталось загадкой. Было достоверно известно, что их отряд видели и донесли о нем наши собственные лазутчики, которые в ту пору день и ночь находились в седле, «выслеживая их передвижения»; негры также уверяли: «Они были там, ей-богу, потому что мы сами их видели». Все способные носить оружие мужчины давно ушли на фронт. «Домашняя стража», изо всех сил пытавшаяся нести дозор и охранять беспомощных женщин и детей, состояла лишь из мальчишек, полных пыла и храбрости, но слишком юных для армии, либо из мужчин, по возрасту или немощи не подлежавших призыву. Эти люди знали каждый дюйм земли, каждое укрытие на многие мили вокруг. На каждой плантации их ждали и приветствовали всякий раз, когда им удавалось вихрем ворваться во двор, спешиться, доложить о положении дел за пределами усадьбы и наскоро проглотить «перекус», который неизменно держали наготове и подавали без промедления, как само собой разумеющееся.

Новости, принесенные этими разведчиками, не только не развеяли опасения, но лишь усилили и углубили их. Старик, который сыпал из памяти прочь управлял небольшой паромной переправой в пятнадцати милях отсюда, был застрелен за отказ переправить на другой берег нескольких солдат-федералистов. Яркий огонь, за которым так тревожно наблюдали темной ночью, оказался пожаром, уничтожившим дом, хлопкоочистительную машину, хозяйственные постройки и т. д., принадлежавшие овдовевшей кузине. Ее коров зарезали, лошадей украли, а сад и огород перепахали в поисках спрятанного серебра. Другие, еще более жуткие рассказы (увы, сущая правда!) потрясли сердца и испытали мужество женщин, которые тем не менее не смели оставлять попыток защитить доверенные им интересы, должны были делать вид, будто держат бразды правления в своих руках, хотя на самом деле находились во власти негров. Последние (к их чести будет сказано) вели себя в этих тяжелых обстоятельствах чрезвычайно хорошо, в некоторых случаях проявляя самую нежную заботу и сочувствие. Однако нельзя было во всех случаях полагаться на то, что они устоят перед взятками, которые неизменно предлагались за информацию о тайниках с ценностями. Поэтому мало-помалу серебро и драгоценности были разложены по небольшим сверткам, чтобы от них можно было избавиться тайком.

В течение нескольких дней все были настороже. Жуткое напряжение, страх и терзания того времени никогда не забудутся теми, кто разделял эти тревожные бдения: с самого рассвета и до наступления темноты беспокойные шаги раздавались по дому и двору, встревоженные глаза следили за каждым возможным путем подхода — дорогой, лесом, плантацией. Ночью никто из «белых людей» и не помышлял о том, чтобы раздеться; самый последний мешок настоящего кофе, который берегли как золото, был теперь извлечен на свет. Днем подавался обычный кофе из сладкого картофеля. Прохладными апрельскими ночами в открытом камине гостиной всегда весело пылал огонь, возле него ставили кофейник с очень крепким кофе, на который дамы полагались, чтобы не засыпать. Одна за другой они дремали в кресле или на диване, пока остальные несли дозор, ходя от окна к окну, прислушиваясь у наглухо запертой двери, вздрагивая от каждого звука. Время от времени собаки яростно лаяли: «Вон они!» — кричали все и, поднимаясь на ноги, затаив дыхание и с бешено бьющимися сердцами, прислушивались, пока не убеждались, что их четвероногие друзья подняли ложную тревогу. Те из служанок, у которых не было мужей, каждую ночь умоляли разрешить им спать «в доме». Они были ужасно напуганы. Их матрасы застилали полы, и поистине казалось, что они служат некоей защитой, хотя они неизменно засыпали и храпели так громко, что доводили дам, желавших прислушиваться к звукам снаружи, до грани безумия. Кто-нибудь время от времени прерывал этот шум, как следует потрясая каждую по очереди или настаивая на смене позы, но в лучшем случае затишье было временным. Вскоре одна из спящих издавала сдавленный храп, к которому немедленно присоединялись остальные, одна за другой, пока потусторонний хор вновь не разрастался, терзая трепещущие нервы слушательниц.

Иногда особенное постукивание возвещало о присутствии снаружи хозяина дома. Тихонько подкрадываясь к окну пустой комнаты, жена получала заверения в том, что в данный момент он в безопасности. Затем она вытаскивала ценные свертки с серебром или драгоценностями, чтобы спрятать их далеко в лесу в местах, известных лишь одному хозяину, который отмечал путь к зарытому сокровищу зарубками на определенных деревьях. Многие ценности были спрятаны таким образом и возвращены после войны. Хрупкое здоровье полковника усугубляло вдесятеро тревогу его семьи, ибо, хотя он упорно продолжал выполнять свой долг, было очевидно, что постоянные лишения и усталость в любой момент могли оказаться роковыми. Коварная болезнь уже тогда точила его внутренности; но, подобно спартанцам, он укутал ужасную агонию в манеру мужественного достоинства, которая скрывала ее даже от тех, кто знал его лучше всего. Посреди всего мрака и скорби его добрая улыбка утешала, а величественная осанка внушала уважение и уверенность. Из окон его души ровным светом сиял патриотизм, который на все надеется, всему верит, все переносит. Не было воли Божьей на то, чтобы он отправился на битву, но с добрым сердцем и щедрой рукой он помогал солдатам исполнять их долг, заботясь об их «близких дома».

Между тем благородная жена оказалась истинной помощницей. Подлинный образец южных женщин. Ни одна обязанность не была упущена. Она тщательно следила за своим хозяйством и за благополучием доверенных ее заботе неграм. Прядение и ткачество сукна для почти раздетых солдат на фронте продолжалось; бараки посещались, за больными ухаживали. Спокойный, ровный голос читал старикам драгоценные обетования или наставлял молодых негров на путь истинный. Так день за днем проходил в неизменном тревожном страхе, леденившем все сердца, с добавляющимся страхом, который неизменно возвращался с наступлением темноты и ее ужасными возможностями.

Наступил апрель, принеся с собой еще большее изобилие цветов и расписывая лицо природы прекрасными оттенками. Никто не знал, почему окрестности до сих пор избежали «набега». Однажды вечером разведчики (не один, а несколько) доложили: «Ни одного янки по эту сторону реки. Ушли в налет за много миль на другую сторону». Позже зашел полковник и подтвердил это сообщение. Его уговорили остаться на ночь отдохнуть, и он немедленно удалился в свою комнату. Около сумерек двое мужчин в масках (как теперь полагают) конфедеративных солдат — оборванных, изнуренных, босых и голодных — украдкой вошли внутрь, явно опасаясь быть обнаруженными и взятыми в плен. Никто их не заподозрил. Их тепло встретили. Перед ними поставили ужин из жареной ветчины, молока, яиц, кукурузных маффинов и настоящего кофе. Впоследствии их проводили в удобную хижину во дворе — «комнату парней», — снабженную всеми удобствами, приставили к ним слугу и оставили отдыхать. Они также заверили дам, что «янки» ушли в налет на ту сторону, поэтому было сочтено безопасным воспользоваться такой возможностью лечь спать как положено и отдохнуть перед лицом всего, что могло случиться позже. К десяти часам все крепко спали. Около полуночи одна из дам, услышав легкий шум, встала и выглянула в окно. Старый Уайти расхаживал по двору, щипая траску. Зная, что ему никогда не позволяли находиться во дворе, она просто подумала, что кто-то из слуг оставил открытой калитку бараков. Никакой другой звук, кроме шагов мула, не нарушал ночную тишину. Странно сказать, собак нигде не было видно, и они не лаяли на мула. Немного удивившись этому обстоятельству, дама уже собиралась лечь обратно, как одновременно каждая дверь дома с ужасным грохотом подверглась ударам ружейных прикладов. В то же время множество хриплых голосов закричало: «А ну отворите эти двери, черт побери! Открывайте, а не то спалим дом над вашими головами!» Все сразу осознали обстановку. В тот страшный миг сила и мужество словно сошли откуда-то сверху. Слуги, спавшие на полу, начали кричать, но их мгновенно утихомирили. Дамы, набросив халаты, но даже не останавливаясь, чтобы надеть туфли или чулки, тихонько открыли двери. Мгновенно весь дом наводнили солдаты-федералисты. Их первым действием было схватить полковника и вытащить его из дома, не дав ему времени надеть никакой одежды, кроме брюк и ночной рубашки. Затем налетчики принялись обыскивать дом. Каждая комната, каждый шкаф, каждый сундучок, ящик, комод были подвергнуты грабежу. Двое мужчин направились к буфету, спокойно собирая те немногие серебряные ложки, вилки, половники и т. д., что не были спрятаны, завернули их и сунули по карманам. Другие сдернули наволочки с подушек и валиков, набивая их одеждой, картинами и т. д., связали их вместе и приготовили к тому, чтобы перекинуть через спины лошадей. Штыки вонзали в портреты; диваны, кровати и софы протыкали в поисках спрятанных ценностей; ящики комодов опустошали, а затем выбрасывали в двери или окна; филенки запертых платяных шкафов разбивали или выбивали ногами до щесок, чтобы добраться до содержимого; даже полотняные простыни срывали с кроватей и запихивали в и без того полные мешки и сумы. Тем временем во дворе развели костры. При их свете роящиеся демоны вершили свою разрушительную работу снаружи. Вокруг кастрюль с восхитительным молоком в молочной мужчины тянулись через головы друг друга, чтобы наполнить свои жестяные кружки. Пахта, простокваша, свежее масло исчезли в мгновение ока. В подвале офицеры пиршествовали ветчиной и прочим. Коптильня осталась пустой. Сахар, крупу, муку, рис высыпали во двор и втаптывали или затаптывали в пыль. Топоры и ружейные приклады шли в ход, чтобы в буквальном смысле разнести все в щепки. Ветчину, мясо с лопаток и прочее бросали в фургоны. Коров угнали, ах, прекрасных лошадей, гордость и любимцев их хозяев, вывели во дворец, фыркающих и испуганных, на дорогу, где седла кавалерийских лошадей водрузили им на дрожащие спины перед тем, как новые хозяева оседлали их и ускакали.

С полным спокойствием дамы наблюдали за опустошением и разорением, которое чинилось в их любимом доме, среди их домашних сокровищ. Одной из них некоторое время назад было доверено священное поручение — часы, которые до войны были подарены пастору его прихожанами. Умирая в одном из госпиталей Конфедерации, он передал их миссис с умолением, если возможно, переслать их его жене в Арканзас. Эти часы были спрятаны под балдахином кровати и до сих пор избегали обнаружения. Но одна из служанок выдала тайну, и внезапно двое солдат втащили миссис в ее собственную комнату, где, по их мнению, они были спрятаны. Она наотрез отказавшись отдать их. Сбросив матрас, мужчины поднесли спичку к лежавшему под ним пуховому матрасу, говоря: «Ну тогда гори твой проклятый старый дом». Если бы дом был ее собственным, она бы еще могла сопротивляться, но поскольку она была лишь гостьей, к которой отнеслись с величайшим приютом и добротой, часы пришлось отдать. После этого головорезы потребовали обыскать ее и, пытаясь силой снять кольцо с пальца, оцарапали и повредили нежную кожу. Обыскали даже негритянские хижины. В нескольких случаях были отобраны небольшие суммы денег, которые удалось скопить. Раздавалось множество угроз сжечь «всю эту богадельню», но по какой-то неизвестной причине они не были приведены в исполнение. На самом рассвете налетчики вскочили на коней и ускакали, переправившись обратно через реку в Сельму со своими пленными. Когда они проезжали через «бараки», негры присоединились к ним на мулах, лошадях или пешком. Среди пленных ехал полковник на старой, изнуренной лошади, без седла и уздечки. Рядом с ним, конвоируя его и восседая на великолепной верховой лошади полковника со всей амуницией, ехал негр с соседней плантации, который указал федералистам дорогу к «усадьбе старого». Сразу позади, на жалком муле, в сопровождении смеси негров и янки, ехавших верхом на его собственных прекрасных лошадях, следовал полковник, высоко держа голову, с презрительно сверкающими глазами, озираясь по сторонам или тяжело и сурово выдыхая сквозь стиснутые зубы, когда до него долехала какая-нибудь площадная шутка. Его дом и хлопкоочистительная фабрика были сожжены, поля разорены; он оставил своих юных дочерей беззащитными и без крова. Нельзя выразить словами, что чувствовали дамы, видя, как этот печальный эскорт скрывается из виду. Утро забрезжило над сценой опустошения, до крайности тошнотворной, — кругом царили разорение, опустошение, гибель. Дом опустел от всего ценного, полы были заляпаны следами грязных ног, сад разорен, мебель избита и испорчена. Снаружи землю усеивали разбитые бочки, ящики и т. д.; сало, сахар, мука, крупа перемешались друг с другом и с песчаной почвой; струйки патоки стекали из разбитых бочонков; ружья, принадлежавшие семье, были поломаны и расколоты на щепки и валялись там, где их швырнули; изгороди были сломаны. Если бы остался хоть какой-то скот, его нечто не удержало бы от проникновения в сад или во двор. Впрочем, остался лишь старый Уайти, который осторожно прогуливался вокруг, принюхиваясь к захламленной земле и выглядя настолько удивленным, насколько это было в его силах. Экипаж и повозку выкатили наружу, занавески и подушки были разрезаны и насквозь измазаны патокой и свиным салом. Наступило время завтрака, но Рути не появилась из бараков; из печной трубы не вился дымок; трудно было вообразить себе более безнадежную, унылую компанию, чем те три женщины, что бродили из комнаты в комнату среди обломков, не замечая потерь и не заботясь о них, снедаемые лишь страшной тревогой о беспомощном пленнике, который несомненно страдал, но которому они не могли надеяться помочь. По мере того как тянулся день, некоторые женщины из бараков осмелились подойти ближе, принеся немного грубой пищи, приготовленной в их собственных хижинах; однако в дом они заходить не стали: «Господин янки велел нам ждать смерти, если мы будем прислуживать вам всем». Ближе к вечеру миссис спустилась в «бараки». Ни одного мужчины не было видно. Женщины явно испугались и не были уверены в том, насколько далеко простирается власть «господина янки». Их хозяйка была добрым другом, и их привычное послушание и уважение к ней не могли исчезнуть в одночасье, но угрозы и посулы федералистов встревожили и смутили их. Тетя Софи была старой служанкой, вынянчившей мать миссис. Годами она страдала недугом, и хозяева любезно ухаживали за ней, получая еду с семейного стола и неизменно имея в распоряжении кого-то из младших слуг для присмотра за ней. Проходя мимо ее коттеджа, миссис с удивлением обнаружила, что он пуст. «Где Софи? Что с ней случилось?» — «О, она уже укатила в Сельму». — «Это невозможно; почему же, она уже несколько месяцев даже до дома не доходила». — «Ну, она уехала, это точно; она заставила Элси запрячь старика Уайти в повозку и отвезти ее туда. Один джентльмен собирается подарить ей мула для нее самой и сорок акров земли; так что она уже укатила разбираться насчет этого». — «А кто-нибудь еще уехал?» — «О да, хозяйка, дядя Альберт и тетя Алиса тоже уехали, и они звали нас всех пойти с ними, но я собираюсь подождать, пока Джек скажет свое слово, потому что я не собираюсь тащиться неизвестно куда со всеми этими детьми, пока точно не узнаю, где остановлюсь». С тяжелым сердцем женщина повернулась и медленно возвратилась в опустошенный дом. Ее занятиям пришел конец; порядок и систему нельзя было восстановить. Перед встревоженной женщиной не оставалось ничего, кроме как следить за новостями и ждать. На второй день вернулся один из негров, принеся рассказ, в который было почти невозможно поверить: полковник, чье вызывающее поведение все сильнее злило его пленителей, был застрелен за отказ подчиниться приказам. «Хозяин был здоров, но выглядел очень скверно». Этот человек также принес первые новости о капитуляции — слух, которому все отказывались верить, хотя сама его возможность наполняла все сердца жутко предчувствиями. Неужели это правда? Нет, тысячу раз нет! И все же — о, какой ужас, какая мука ожидания в неведении.

Яркий солнечный свет, колышущиеся деревья, радостные трели пернатых певцов казались знойной насмешкой. Их сокрушенные сердца взывали ко всем прекрасным творениям природы:

«Как можете цвести вы так свежо и прекрасно?

Как можете вы петь, птички, а я так устала, полна забот?»

К вечеру третьего дня томительного ожидания хозяин вернулся прямо из заключения — уставший, в лохмотьях, грязный и совершенно убитый горем, ибо его отпустили на свободу лишь затем, чтобы он узнал: свобода — лишь пустой звук. С горечью он подтвердил рассказ о капитуляции. Добрые глаза все еще пытались ободрить, но их счастливый свет угас навсегда. Твердые губы не дрогнули, когда он поведал скорбящим женщинам горестную весть, но жало вонзилось в его душу и терзало ее до тех пор, пока не завершило свое роковое дело. Ах, сколь многие благородные души содрогнулись в ужасе перед «грозным провидением», которое тогда и еще долго после до конца скрыло лик милосердного и любящего Отца. И все же, подобно тому как мать-природа нежными руками и заботливым уходом вскоре стирает все следы опустошения и разрухи, порождая новые красоты в прекрасном изобилии, чтобы прикрыть даже самые печальные руины, мудро предопределено, чтобы время принесло исцеление раненым сердцам. Женщины, которые тем апрельским вечером давным-давно столь горько оплакивали весть о капитуляции, с тех пор познали глубокую скорбь, пролили слезы над многими могилами. Но, подобно всем женщинам Юга, они мужественно взвалили на себя бремя жизни и, с божьей помощью, не дрогнут и не сдадутся, пока Он не освободит их.

Вскоре мужчины и мальчики из этой семьи брели домой издалека — из-под Аппоматтокса, из Теннессийской армии. Все они прошагали бесконечные мили — все одинаково оборванные, грязные, сбившие ноги, уставшие, подавленные, отчаявшиеся. Они сделали все, что могли, и потерпели неудачу. Их труд был окончен.

По всей земле лежали руины некогда счастливых домов. Когда люди гляжали на них и думали о прошлом и будущем, апатия отчаяния охватывала их; жизнь казалась бременем, слишком тяжелым, чтобы его нести; им хотелось расстаться с ней навсегда. Какое-то время люди, которые снова и снова смотрели в лицо смерти, сражаясь за свободу, не находили в себе мужества смотреть на опустошенную землю или в страшное будущее. Закрыв усталые глаза, они спали, пока их не будил звон цепей.

Деспотическая власть терзала и без того кровоточащее, истерзанное сердце Юга, пока оно, горько рыдая, не протянуло своим сыновьям скованные руки. И тогда, полностью пробудившись, услышав жалобные крики, лязг цепей, видя любимое лицо, полное скорби, сознавая каждую горькую, жгучую слезу (что, падая, казалось, обжигала их собственные сердца), стремясь дойти до нее, спасти ее, они обнаружили, что связаны и бессильны помочь.

Увы, дорогие друзья, путь, который открывался столь лучезарно, который казался ведущим к вершинам высшей славы, завершился у могилы надежды. О, разве не трудно было поверить, что «все, что ни есть — все к лучшему»? Покорно склонить колени в этой долине унижения и воздеть наши затуманенные слезами взоры к небесам, казавшимся медными, к Отцу, Который, как тогда казалось, забыл быть милосердным. Слава, которая даже тогда была очевидна для внешнего мира, не могла пробиться сквозь тучи, висевшие над нами.