«Воспоминания: Запись личного опыта и приключений за четыре года войны»

Кажется ли вам это исключением, дорогой читатель? О нет! В палатах снаружи, где лежали сотни рядовых солдат, лишенных гордости за звание, имеющих лишь свое простое, благородное мужество, я ежедневно наблюдала подобные картины. Храбрость и дерзновение наших воинов заслужили всеобщее признание во всем мире. Об их терпеливой стойкости я в течение четырех лет была неизменным свидетелем и заявляю, что она была возвышенна за гранью воображения. Я не могу вспомнить имя героического офицера, чью рану описал. Однако помню, что доктор Джексон успешно вылечил ее и что в отчаянные дни ближе к концу войны этот раненый снова находился на посту. Я не знаю, пал ли он в бою или до сих пор живет, нося на себе тот ужасный шрам. Капитан Уэллер из Луисвилла, штат Кентукки, также являлся постояльцем той же палаты. Моя память подсказывает мне, что он тоже был тяжело ранен. Я также припоминаю, что он пользовался большой любовью товарищей по палате, восторженно отзывавшихся о его «послужном списке». Он никогда не был веселым в отличие от остальных, но замкнут и молчалив, а зачастую серьезен и печален, как подобает изгнаннику из «старого дома в Кентукки». Мои заботы в то время постоянных стычек значительно умножались из-за тревоги за мужа.

В битве у церкви Нью-Хоуп, поднося боеприпасы от зарядного ящика к орудию, он получил легкое ранение в левую стопу, но счел его недостаточно важным, чтобы покинуть подразделение. Позже, однако, он пал жертвой дизентерии и после сражения при Джонсборо, несмотря на то что обслуживал пушку до последнего, был полностью сломлен и рухнул на обочине дороги. Последняя повозка подобрала его, и его отправили в Ньюнан — как все полагали, умирать. Не будь я в положении предоставить ему все преимущества и отличный уход, он непременно скончался бы. Но даже при этом недуг был лишь приостановлен, а не излечен, и еще долгие годы после войны преследовал его. По воле Провидения его жизнь тогда спасли. Одно это благословение казалось мне полной компенсацией за все перенесенное ранее и абсолютным оправданием моей настойчивости на выбранном в начале войны пути. Различные «столкновения» продолжали занимать солдат на фронте; во всех них наши потери были сравнительно небольшими. Я никогда не видела солдат в лучшем расположении духа. Проявлений «уклонения» почти не наблюдалось. Как только — едва ли не раньше — они выздоравливали, то с радостью докладывали о готовности к службе. «Целесообразность» отступления Джонстона обсуждалась свободно. Все, казалось, чувствовали, что противник уводится от базы снабжения в незнакомую страну, где наконец окажется в ловушке, и были уверены, что «все идет как надо». «Оставьте старого Джо в покое, он знает, что делает», — звучали со всех сторон выражения глубокой привязанности и абсолютной уверенности. Армия, безусловно, была далека от «деморализации», в чем пришлось убедиться генералу Худу, когда сразу после этого, 22 июля, а затем при Франклине они столь великолепно выдержали удар битвы и по команде бросались на врага снова и снова, бесстрашно устремляясь навстречу превосходящим силам и верной смерти. 18 июля до нас дошла весть, что генерала Джонстона освободили от командования и сменили генералом Худом. Я ничего не ведала об относительных достоинствах обоих полководцев и не имела иных мер для оценки, кроме воздействия на окружавших меня солдат. Весь гарнизон словно поразило страшным бедствием. Выздоравливающие бродили с волочащимися ногами и мрачными лицами. В каждой палате находились люди, которые горько плакали, стонали в голос или, закрыв лица руками, отказывались говорить и есть. С того часа жизнерадостный, полный надежды дух, казалось, угас. Я не думаю, что хоть что-то осталось прежним. Ибо когда после чудовищной человеческой жертвы, последовавшей за введением новой политики, поредевшая армия все же была вынуждена отступать, тень рока начала медленно подбираться к стране. Якорем моей души оставалась безграничная уверенность в президенте Дэвисе; пока он стоял у руля, я была уверена в окончательном успехе и терпеливо сносила нынешние беды и разочарования, ни капли не сомневаясь. Тем временем вокруг ходили тревожные слухи, железнодорожное сообщение то тут, то там прерывалось, а вместе с ним и почтовая связь. Разумеется, лидеров Конфедерации извещали о перемещениях федералов, но на территории госпиталя мы постоянно пребывали на стороже. Большое количество выздоравливающих ежедневно возвращалось на передовую, среди них — лейтенант Клювериус, мистер Водри и капитан Уэллер.

Слухи о приближении федеральных сил под командованием Маккука уже несколько дней тревожили наши умы. Маленький городок Ньюнан и его ближайшие окрестности уже были переполнены беженцами. Каждый день приносил новых. К тому же присутствие сотен больных и раненых в госпиталях, созданных там, делало перспективу наступления противника отнюдь не радостной. Но что касалось госпиталей, то дежурные хирурги должны были ожидать приказаний из штаба. До тех пор, пока таковых не поступало, мы чувствовали себя относительно в безопасности.

Однако однажды ночью полк конфедеративной кавалерии Родди тихо въехал в город, заняв железнодорожную станцию у подножия холма и прочим загадочным образом расположившись поблизости. Следующее утро выдалось ясным и прекрасным, вернув встревоженным ночным дозорным то чувство безопасности, которое всегда приходит со светом. Вся жизнь возобновилась в обычном режиме. Я завершила утренний обход, покормила тех, кому требовался особый уход, и как раз входила в раздаточную, чтобы отправить завтрак по палатам, как утреннюю тишину разорвал залп ружейного огня, за которым быстро последовал второй и третий. В мгновение ока возбужденная толпа собралась и бросилась на вершину холма, откуда открывался вид на станцию и железнодорожные пути. Я побежала со всеми. «Янки! Янки!» — раздавались крики. Стрельба продолжалась несколько минут, затем смолкла. Когда дым расселся, можно было разглядеть наши собственные войска, выстроившиеся вдоль железной дороги и на платформе станции. Холм на противоположной стороне, казалось, кишел янки. Очевидно, они рассчитывали застать город врасплох, но, столкнувшись с отпором сил, численность которых не могли оценить, поспешно отступили вверх по холму. К тому времени толпа пылких мальчишек вооружилась и побежала вниз по нашему склону холма, чтобы присоединиться к конфедератам. Мужчин (из числа горожан) последовало немного, ибо те, кто был способен держать оружие, уже ушли в армию. Оставшиеся же были полностью заняты заботой о женщинах и детях.

Было очевидно, что бой лишь отсрочен. Нападения можно было ожидать в любую минуту. Из города немедленно начался исход.

Беженцы из всех уголков окрестных мест уже начали стекаться в город и проходить сквозь него бесконечной процессией на любых мыслимых и немыслимых видах транспорта, запряженных лошадьми, мулами, волами и даже одиноким быком или коровой. Большинство из них составляли женщины и мальчики, хотя здесь и там мелькали лица маленьких детей — словно «добавленные» к прочему «скарбу» — выглядевших жалко уставшими и испуганными, но не столь убитыми горем, как те тревожные женщины, которые не знали, где завершится их путь. И им тоже было «негде преклонить голову», поскольку некоторые из них оставили позади лишь дымящиеся руины дома, который, пусть и «был совсем скромным», оставался для них «самым милым местом на земле». Своей беспримерной жестокостью Маккук внушал ужас при одном упоминании своего имени.

Горожане просто бежали в панике, «не заботясь о порядке своего отступления». На раздумья времени не было. Они не могли увезти имущество или скарб, лишь кое-какую одежду; для сундуков и ящиков не оставалось места. Каждая капряжка, повозка и тележка были доверху нагружены людьми; спросом пользовался каждый верховой конь. Все негры из госпиталя, а также те, что принадлежали горожанам, были немедленно увезены на безопасное расстояние. Эти бедные создания были напуганы не меньше остальных и так же рады убраться подальше. Стада коров и овец гнали бегом, и они мычали и блеяли в знак своего возмущенного протеста.

Пока горожане были заняты этим, хирурги, заведовавшие госпиталями, трудились не менее усердно, но куда более хладнокровно и методично. Доктор Макаллистер из «Бакнера» и доктор С.М. Бэмисс из «Брэгга» были людьми храбрыми, хладнокровными и исполнительными. Их самообладание, твердое и уверенное держание браздов правления значительно упрощали дело. В палатах оставили только тех, кто был не в состоянии носить оружие. Выздоравливающие воспротивились бы и, вероятно, не подчинились приказу остаться. Ими двигал не только отважный дух южных солдат, но они предпочитали что угодно, лишь бы не оставаться в плену — смерть была много лучше ужасов северной тюрьмы. Так что все они спокойно явились и вместе с помощниками хирургов, аптекарями и госпитальными служащими были вооружены, распределены по ротам и отправлены маршем на пополнение упомянутого полка.

Дам, жен офицеров, сиделок и прочих, было гораздо труднее успокоить, ибо страх перед «янки» в сочетании с болью расставания с мужьями или друзьями, которым предстояло вступить в бой, приводил их в отчаяние. За средства передвижения предлагались баснословные деньги. Повозки заполнялись и переполнялись по мере их приобретения. Наконец все уехали, кроме одной двухместной пролетки, которую доктор Макаллистер приберег для своей жены и меня и которой правил его собственный темнокожий мальчик Сэм. Тем временем я обошла все палаты, так как некоторые пациенты находились на пороге смерти, а все остальные пребывали в состоянии сильнейшего и вредного для них возбуждения. Я ни на секунду не пыталась противостоять их мольбам остаться с ними, поскольку уже решила так поступить. Их беспомощность так сильно взывала к моему состраданию, что сопротивляться оказалось невозможно. Кроме того, у меня теплилась мысль и надежда, что даже в случае взятия города мне удастся уговорить врага облегчить их участь как военнопленных. И я пообещала, после чего тихо проходила из палаты в палату, объявляя о своем решении и стараясь говорить бодро. Возбуждение, столь сильное, что оно переросло в внешнее спокойствие, позволило мне противостоять гневному протесту хирурга и слезным мольбам миссис Макаллистер, которая почти потеряла рассудок от страха. Наконец все уехали; за сценой суеты последовала глубокая тишина. Я осталась одна — брошена за главную. Ощущение давящей ответственности обрушилось на мое сердце. Тревогу подняли около восьми часов утра. К трем часам пополудни того же дня солдаты, горожане — все исчезли.

В качестве санитаров остались лишь несколько человек, которые из-за слишком недавно заживших ран или по другим причинам не могли ни маршировать, ни воевать.

Я села на ступени своего кабинета, чтобы собраться с мыслями и набраться сил для всего, что предстояло сделать. По обе стороны от меня находились двухэтажные магазины, переоборудованные под палаты, где обычно размещали самых тяжелых больных, чтобы мне было легче к ним добраться. Вдруг из одной из верхних палат донесся хриплый крик, словно кто-то попытался издать мятежный клич. За ним последовал смутный ропот голосов. Быстро поднявшись наверх, у дверей палаты я встретила призрачную фигуру, одетую во всё белое (госпитальная рубаха и кальсоны), но в фуражке на голове. Это был один из моих лихорадочных больных, который днями лежал на пороге смерти. Утреннее возбуждение вызвало приступ лихорадки с бредом, он встал с постели, надел фуражку и бросился вперед с криком: «К парням!» Сколь бы слабым я его ни считала, его сила едва не превзошла мою собственную. Я с трудом удерживала его от спуска по лестнице. Единственным мужчиной в палате, способным хоть как-то мне помочь, был человек без руки, только что оправившийся после ампутации. Я боялась, что у него может открыться кровотечение, к тому же знала, что вмешательство любого мужчины лишь сильнее взволнует больного. Уповая на доброе, рыцарское чувство, которое мое присутствие неизменно вызывало у моих пациентов, я пообещала достать ему ружье, если он вернется и оденется, и, обняв за руку уже покачивавшуюся и шатающуюся фигуру, уговорами и лаской вернула его в постель. Последовал припадок падения сил, от которого он уже не оправился. В палатой ниже произошла еще одна смерть, также вызванная внезапным возбуждением.

Опасаясь того влияния, которое известие об этом окажет на других пациентов, я прибегла к обману: утверждала, что умершим стало лучше и они спят, накрывала их, занавешивала окна рядом с ними и даже время от времени делала вид, что даю лекарства.

И тут настало новое испытание, от которого я содрогнулась от страха, но которое необходимо было вынести.

В «палатах раненых» и в палатках на улице, где были изолированы больные гангреной, меня ждали ужасные зрелища — зрелища, на которые я боялась смотреть: страшные раны, до сих пор обрабатывавшиеся лишь хирургами.

Эти раны теперь высохли, и мужчины стонали от боли. Получив подробные указания, я должна была набраться мужества, чтобы раскрыть эти жуткие места, промыть их и наложить свежие повязки. При гангрене — прикладывать припарки из дрожжей и древесного угля или другие составы, оставленные хирургами.

Войдя в палату № 3, где находилось много тяжелораненых, я приступила к работе с юношей лет девятнадцати из северокаролинского полка, которому снесло половину лица.

Мои читатели могут представить себе ужасный характер ран в этой палате, если я скажу, что день или два спустя после жестокого боя на передовой, когда привезли десятки раненых — настолько изуродованных и когда хирурги были столь заняты, — мне разрешили перевязывать лицо этого мальчика без посторонней помощи. Тогда это было достаточно скверно, но все же не столь безобразно и болезненно, как теперь, когда началось воспаление. Бедный мальчик старался не морщиться. Его единственный ясный глаз с благодарностью смотрел на меня. Закончив, он написал на бумаге, которая всегда была у него под рукой: «Вы не сделали мне больно, как те враки. Не позволяйте янки захватить меня, я хочу еще раз расквитаться с ними, когда поправлюсь». Преуспев в этом деле, я «ободрилась» и в дальнейшем испытывала мало трепета. Но — о, этот ужас! Солдат из Арканзаса лежал, испуская дыхание: кусок снаряда унес значительную часть его груди, обнажив легкие. Никакой надежды не оставалось, кроме как облегчить его боль примочками из холодной воды. Другой, из Теннесси, лишился части бедра — и так далее. Ампутации внушали мне наибольший страх, как бы я не сместила повязки и не вызвала кровотечение из артерии. Поэтому я не смела снимать повязки, а пользовалась приспособлением, изобретенным одним из наших хирургов, — как нетрудно догадаться, примитивной конструкции, — которое постепенно смачивало нежные раны подобием распылителя и приносило огромное облегчение. Разумеется, для нагнаивающихся ран свежие повязки требовались постоянно, но для почти заживших или просто воспаленных распылитель был бесценен. Палатки я обошла в последнюю очередь, и к тому времени, как я закончила обход, подошло время позаботиться об ужине для пациентов, ибо раненые всегда голодны.

Я с благодарностью вспоминаю по сей день утешение и моральную поддержку, полученные во время этого тяжелого испытания от солдата из Южной Каролины, который уже тогда знал, что его собственные часы сочтены, и смотрел в лицо смерти со спокойной покорностью и мужеством, которые были просто возвышенны. Он был ранен в позвоночник и ниже пояса оказался полностью парализован. После того как он получил ранение, кто-то по неосторожности положил его слишком близко к костру, и его ступни ужасно обгорели. Это был один из красивейших мужчин, каких я когда-либо видела, и даже в своем нынешнем состоянии он отличался величественной осанкой и необыкновенным умом. Я напрасно пытаюсь вспомнить его имя, но память, в этом случае, как и во многих других случаях с пациентами, к которым я испытывала особую симпатию, сохранила лишь их лица. Пододвинув меня к своему ложу, он говорил ласково и бодро, хвалил мои старания, побуждал меня продолжать и черпал из запасов своих общих знаний средства для помощи в самых тяжелых случаях.

Все, что делал доктор Макаллистер, было сделано хорошо и основательно. Он был добрым, щедрым, готовым сделать или пожертвовать всем ради подлинного блага своих пациентов; но установленные им правила становились непреложными законами, нарушать которые не дозволялось никому. Его постоянный надзор и неукоснительное соблюдение правил затрагивали каждый отдел госпиталя. В моем собственном отделении мне стоило лишь сообщить о нарушении служебного долга, и судьба виновного была решена. Если это была женщина, я имела приказ уволить ее; если мужчина — следующий поезд увозил его в полк или в распоряжение медицинского директора, на чье милосердие нарушитель рассчитывать не мог.

В результате мне оставалось лишь зайти на свою хорошо организованную кухню, чтобы найти готовую пищу, о приготовлении которой я позаботилась в первую очередь на случай (как я надеялась) временного отсутствия поваров. Уходившие мужчины забрали с собой походные пайки, но еды оставалось еще вдоволь. При «Бакнере» имелась пекарня. Кроме того, у нас было несколько коров. В пекарне в изобилии имелся кукурузный хлеб и несколько буханок пшеничного, хотя мука уже тогда становилась дефицитом.

Коровы с полными выменами мычали у загородки загона. Среди сомнений и страхов, осаждавших меня, мысль о том, что у меня могут возникнуть проблемы с этими коровами, ни разу не приходила мне в голову. В детстве у моей мамы было несколько коров. Я часто видела, как их доят. Стоило лишь крепко взять соски, плавно потянуть вниз — и польются две струи густого молока. О да! Я легко смогу это сделать. Но когда я подошла к загону с жестяным ведром в одной руке и доильным стульчиком в другой, опустила перекладины и проскользнула внутрь, коровы посмотрели на меня с явным недоверием и даже замахали рогами столь угрожающе, что я изрядно испугалась. Тем не менее я направилась к той, что показалась самой смирной на вид, села рядом с ней и ухватила два соска, искренне рассчитывая услышать музыкальный звон двух белых струек, ударяющихся о дно жестяного ведра. Не удалось добыть ни капли. Мои ласковые слова и кроткие уговоры не возымели ни малейшего действия. Если животное способно чувствовать и выражать презрение, то оно сквозило во взгляде, которым корова одарила меня, повернув голову, чтобы понаблюдать за моими маневрами. Я слышала, что у некоторых коров есть дурная привычка задерживать молоко. Возможно, эта была из их числа. Я попроплюю другую. Переставив табурет к боку другой кроткой на вид скотины, я попыталась подоить ее. Но она хлестнула меня хвостом по лицу и занесла угрожающее, жуткое копыто. «Цыц, буренка! — вскричала я. — Хорошая, хорошая корова, которая дает вкусное молоко, чтобы размачивать мой хлеб». В следующее мгновение я сидела плашмя на земле, а моя хорошая-прехорохорошая корова дико запрыгала среди остальных, взбудоражив их до такой степени, что я, посчитав благоразумие лучшей частью храбрости, поспешно перелезла через забор в ближайшем месте и вернулась на кухню.

Что же мне теперь делать? Быть может, кто-то из дряхлых санитаров, оставленных в палате, умеет доить. Но нет, не умели, за исключением одного бедного хромого ревматика, который мог работать только одной рукой. Как раз в этот момент проковылял хилый на вид пациент из госпиталя Брэгга. Он тоже умел доить, и они оба вызвались попробовать. К моему великому удивлению и восторгу, коровы теперь вели себя прекрасно, возможно, благодаря тому, что, выполняя указания моих двух новобранцев, я снабдила каждую пучком корма, чтобы отвлечь их внимание во время дойки. Молока оказалось больше, чем я могла использовать, поскольку почти все выздоравливающие отсутствовали. Поэтому я отставила в сторону несколько плошек с молоком, даже не помышляя о том, как скоро оно понадобится.

К тому времени, как все были накормлены, я чувствовала себя очень уставшей; но прошло около полуночи, прежде чем у меня выдалась минутка на отдых.

Я то и дело совершала обходы по всем зданиям госпиталя, каждый раз находя кого-то, кому я была нужна. Наконец, утомленные дневным волнением, больные притихли и погрузились в сон. Освободившись на время, я села на ступеньки своего кабинета, чтобы подумать и прислушаться: ведь я ничего не знала о местонахождении противника. Город мог быть сдан. Федеральные солдаты могли появиться в любую минуту. Однако в тот момент улицы были совершенно пустынны. Тишина давила.

Если бы только удалось заметить дружественный огонек в одном из этих заброшенных жилищ. О, услышать звук ласкового голоса, увидеть знакомое лицо!

Несомненно, кое-кто остался, чтобы защитить свои домашние святыни, но это были женщины, и они сидели по домам за крепко запертыми дверями.

Меня угнетали меланхолические мысли. Сквозь набегающие слезы я смотрела на бледную луну, свет которой казался увядшим и тусклым. До меня доносились воспоминания о давних днях, когда я бродила среди апельсиновых рощ моего милого дома при куда более лучезарном лунном свете, счастливая в любимом обществе, с наслаждением прислушиваясь к голосам ночи, шептавшим лишь о любви, радости и надежде, вдыхая ароматы тысяч цветов. Сегодня вечером, когда южный ветер проносился порывами, казалось, он приносил к моим ушам звуки скорби и плача из домов и святилищ, где надежда мертва среди поверженных и разбитых идолов сурового иконоборца — Войны.

Пока я сидела так, погруженная в мысли, отдаленный звук нарушил тишину, заставив мое сердце затрепетать от ужаса. Это был топот множества быстро приближающихся лошадей. «Увы, увы! Неприятель зашел к нам с тыла. Наши храбрые защитники окружены, и путь к отступлению отрезан».

Я не знала, чего ожидать, но тревога за пациентов заглушила страх. Схватив лучину, я побежала по дороге в надежде поговорить с офицерами во главе колонны и заступиться за своих больных, возможно — предотвратить вторжение в палаты. К моему почти безумному восторгу, свет лучины выхватил дорогие старые серые мундиры. Это была часть кавалерии Уилера, отправленная на подкрепление к Родди, чьи немногочисленные силы при поддержке добровольцев из Ньюнана до сих пор сдерживали федералов, с нетерпением ожидая этого подкрепления.

Люди скакали долго и быстро. Теперь они остановились перед госпиталем, но у них не было времени спешиться, какими бы голодными и жаждущими они ни были. Впрочем, полковые денщики отправились на поиски воды, обвешанные дюжинами фляг, которые гремели так громко, что было очевидно: они совершенно пусты. В течение следующего получаса, как мне кажется, у меня была сила почти самого Самсона. Бросившись в пекарню, я нагрузила корзины хлебом и подавала их солдатам, чтобы те передавали их дальше, пока они не опустели. Затем я вылила все имевшееся у меня молоко в большой бак, добавила ковшик и, лавируя между лошадей, черпала ковшиком, пока оно не закончилось. После этого я точно так же разнесла около четырех ведер воды. Мое возбуждение было настолько велико, что меня не покидали ни малейшее чувство страха или усталости. Лошади справа от меня, лошади слева от меня, лошади впереди меня фыркали и били копытами; но Бог даровал силы и мужество: мне не было страшно.

Сравнительно малая часть людей была обеспечена водой, когда к нам прискакал курьер от отряда Родди, чтобы подстегнуть подкрепление. В ту же минуту вся колонна пришла в движение. Когда последний всадник скрылся и конский топот затих вдали, чувство усталости и истощения навалилось на меня с такой силой, что я могла бы уснуть прямо там, где стояла. Моя уверенность в храбрецах, которые непременно отразят захватчиков, была столь полной, что всякое чувство опасности улетучилось.

Моя собственная спальня находилась в доме у подножия холма. Я могла бы пойти туда и спокойно уснуть, но не смела оставить своих подопечных. Опустившись на грубую тахту в кабинете с намерением лишь немного передохнуть, я крепко уснула. Меня разбудил один из санитаров, пришедший сообщить, что я нужна пациенту, который, по его мнению, умирает и лежит в палате на другом конце площади.

Когда мы вышли на улицу, занималось другое прекрасное утро. Войдя в палату № 9, мы обнаружили, что большинство пациентов спят. Но в углу, между двумя окнами, пропускавшими быстро усиливающийся свет, лежал пожилой мужчина и спокойно испускал дыхание. Утренний ветерок ерошил редкие седые волосы на его впалых висках, шевеля листки Библии, лежавшей у него на подушке. Наклонившись над ним, чтобы нащупать замирающий пульс и отереть холодный пот со лба и рук, я поняла, что он действительно умирает — жертва той страшной чумы, которая косила ряды армий Конфедерации вернее многих сражений, а именно дизентерии, которая, если ее не вылечить на ранних стадиях, неизменно приводит, как в данном случае, к сухотке кишечника.

Он был уроженцем Кентукки, отрезанным от дома и друзей и умирающим среди чужих. Едва заметным взглядом он дал понять, что хочет, чтобы я взяла его Библию. Быстро коченеющие губы прошептали: «Читайте». Я прочла ему четырнадцатую главу от Иоанна, то и дело останавливаясь, чтобы проверить, продолжается ли еще слабое дыхание. Каждый раз он шевелил холодными пальцами так, что явно означало: «продолжайте». Закончив чтение, он прошептал так слабо, что я едва уловила слова: «Скала веков», — и я тихо запела этот прекрасный гимн.

Два года назад я не смогла бы сделать это так спокойно. Сначала каждая смерть среди моих пациентов казалась мне личной утратой. Пытаясь читать или петь у постели умирающих, я с трудом сдерживала слезы и рыдания, которые душили мне голос. Бросая прощальный взгляд на мертвые лица, я отшатывалась содрогаясь и рыдая, на какое-то время становясь неспособной исполнять свой долг. Теперь же мой голос ни разу не дрогнул и не сорвался. Я спокойно наблюдала за угасающим пациентом и видела (как видела уже сотню раз до того), как серая тень смерти скользит по иссохшему лицу, сменяясь в самый последний момент светом столь прекрасным, что я вполне могла поверить, будто он сияет сквозь «приоткрытые врата».

Было около восхода солнца, когда я снова вышла из палаты № 9. Поспешив в свою комнату, я быстро умылась и переоделась, а через полчаса вернулась в кабинет — отдохнувшая и готовая к работе.

Необходимость раздобыть завтрак, достаточный для кормления голодных пациентов, напомнила мне о моем опрометчивом поступке накануне, когда я раздала столько хлеба. Он лишь в ничтожной степени удовлетворил потребности столь крупного соединения солдат, а теперь он был нужен моим подопечным.

Не было ни квартирмейстера, никого, кто выдавал бы свежие пайки. Я снова велела подоить коров, собрала весь оставшийся кукурузный хлеб с остатками галет и с помощью упомянутых ранее нескольких дряхлых санитаров развела огонь, разогрев суп и суповое мясо, которые были приготовлены для стола выздоравливающих накануне, но не были съедены. Мои пациенты, осознав ситуацию, отнеслись к ней с пониманием. Но раздача оказалась хлопотным делом, поскольку многих пациентов мне пришлось кормить самой.

Я едва успела начать, как некоторые мужчины заявили, что «слышат пальбу». Сначала я не могла уловить этот звук, но вскоре он стал громче и устойчивее, и тогда мы поняли, что идет бой. Сражение продолжалось несколько часов. Мы ждали исхода в мучительном ожидании. Наконец прибыли санитарные фургоны, доставившие некоторых хирургов и раненых, и немедленно отправились обратно за остальными. В то же время прибыли госпитальный смотритель со своими помощниками и несколькими нашими санитарами, а также заведующий бельевым складом, шеф-повар и пекарь. Вместе с ними пришли приказы подготовить палаты для приема большого числа раненых — как конфедератов, так и федералов. Вскоре на дороге появилось облако пыли, и отряд конфедеративной кавалерии въехал в город, доставив восемьсот федеральных пленных, которых поместили в большой хлопковый склад, находившийся почти посередине между госпиталем и железнодорожной станцией.

Мои ужасные тревоги, ожидания и тяжелая ответственность подошли к концу, но дни и ночи ухода ждали всех, кто был связан с госпиталями Бакнера или Брэгга. Дополнительные здания были немедленно реквизированы и переоборудованы под палаты для приема раненых из обеих армий. Госпитальный персонал, хотя и уставший, голодный и измазанный сажей от совместного воздействия пота, пыли и пороха, немедленно приступил к своим обязанностям. Квартирмейстер вновь открыл свой офис, заявки составлялись и удовлетворялись, и работа различных отделов снова вошла в привычное русло.

Я была занята в одной из палат, когда подкатил курьер и мне передали записку от доктора Макаллистера: «Некоторые из наших людей ранены слишком тяжело, чтобы их можно было сразу перевезти. Приезжайте немедленно. Захватите бальзамы и бренди, суп, если он есть, а также оформите по прилагаемой заявке лекарства в аптеке. Не теряйте времени».

Поле боя находилось менее чем в трех милях от нас. Вскоре я уже неслась по дороге с бешеной скоростью. В полевом лазарете я встретила доктора, который тщетно пытался подготовить меня к тому жуткому зрелищу, свидетелем которого мне предстояло стать.

Из госпитальной палатки доносились горестные стоны и крики. Хирурги, как конфедеративные, так и федеральные, были поглощены работой — без сюртуков, с закатанными рукавами, в окровавленных сорочках и с окровавленными руками. Но наша работа лежала не здесь.

Доктор Макаллистер молча протянул мне две фляги с водой, которые я перекинула через плечо, передав также бутылку персикового бренди. Затем мы свернули на вспаханное поле, густо усеянное людьми и лошадьми, многие из которых были мертвы, а некоторые бились в предсмертной агонии. Жалобные крики и страшные мучения лошадей поразили меня в первую очередь. Они были ранены самыми невообразимыми способами: с размозженными головами, переломанными и кровоточащими конечностями, с выпавшими наружу внутренностями. Они не желали сдаваться смерти мирно, но то и дело приподнимали головы или в полусознании порывались встать на ноги, издавая крики боли, в то время как их искаженные глаза, казалось, выражали страдание и молили о помощи. Я видела, как солдат пристрелил одно из этих несчастных животных, и почувствовала искреннюю радость от того, что его мучениям пришел конец.

Вокруг нас повсюду лежали убитые — поодиночке, группами и горами; люди и ковки в некоторых случаях, казалось, были неразрывно переплетены. Одни лежали так, будто мирно спали; другие с открытыми глазами казалось, в упор смотрели на каждого, кто склонялся над ними. Два человека лежали так, как и умерли — «синий» и «серый», — в объятиях друг друга в смертельной схватке. Что происходило между ними, узнать было уже невозможно; но один был ранен в голову, а горло другого было наполовину разорвано. Ужасно было осознавать, что неугасимая ненависть отравила последние минуты каждого из них. Они казались совсем юношами, и я с грустью думала о материнских сердцах, которые будут биться с одинаковой болью как на Севере, так и на Юге. В углу поля, прислонившись к груде поломанных заборных кольев, сидел солдат, который словно манил нас к себе. Приблизившись к нему, мы обнаружили, что он абсолютно мертв, хотя и сидит прямо, с открытыми глазами и протянутой рукой.

Несколько тяжелораненых было уложено в тени кустарника чуть дальше; наша миссия заключалась в том, чтобы добраться туда. Та часть поля, которую мы пересекли, чтобы достичь этого места, во многих местах была скользкой от крови. Подол моего платья покраснел, туфли промокли от нее. По мере того как мы приближались к страдающим людям, к нам устремлялись полные мольбы взгляды. «Воды! Воды!» — раздавались крики.

Доктор Макаллистер ранее обнаружил среди них сына старого друга, и хотя тот, казалось, был ранен смертельно, он надеялся, когда вернутся санитарные фургоны с отправленными за ними носилками, перевезти его в городской госпиталь. Теперь же он приступил к подготовке его к эвакуации, используя привезенные мной инструменты, бинты, корпию и прочее. Тем временем, достав из кармана маленькую поильную чашечку, которую я всегда носила с собой для использования в палатах, я смешала немного бренди с водой и, опустившись на колени возле одного из бедолаг, казавшегося хуже остальных, попыталась приподнять его голову. Но он уже умирал. Стоило его шевегнуть, как из его рта тонкой струйкой потекла кровь. Вытерев ее, я поднесла чашечку к его губам, но он уже не мог глотать, и я с тяжелым сердцем оставила его умирать. На нем были синий мундир и галуны федерального кавалерийского сержанта, а лицо его было немецким. Следующий мужчина, казалось, жаждал воды и пил с жадностью. Этот человек средних лет позже был переведен в наши палаты, но умер от заражения крови. Он был тяжело ранен в бок. Третий мог говорить лишь своими большими грустными глазами, но дал мне отчетливо понять, как сильно он хочет пить. Когда я просунула руку ему под голову, алая кровь пропитала мой рукав и в мгновение ока расползлась по платью. Так мы и шли дальше, подавая воду, бренди или суп; порой нам удавалось вернуть пациента к жизни, а порой мы могли лишь шепнуть несколько утешительных слов умирающему. Оставалось еще много раненых, и доктор Макаллистер ни на секунду не прекращал усилий по их спасению. Позже подоспела помощь: хирурги, санитары с носилками и прочее. Вскоре все, кто мог выдержать перевозку, были эвакуированы.

Долг снова звал меня к моим пациентам в госпиталь.

Мои руки, платье и туфли были в крови, и меня тошнило от ужаса.

Когда я пересекала поле боя в сопровождении доктора Уэлфорда из Вирджинии, перед глазами снова предстали те же ужасные картины. Земля была усеяна солдатским снаряжением — карабинами, пистолетами, флягами, сумами и т. д. Две пушки лежали опрокинутыми, возле одной из них находился убитый федеральный солдат, все еще сжимавший банник. Под барахтающимися лошадьми виднелись человеческие тела в том самом виде, в каком они рухнули на землю. Вероятно, они были мертвы еще до того, как упали, но меня охватывал содрогающийся ужас при мысли, что ворочающиеся животные могли раздавить какую-нибудь теплящуюся искру жизни.

Мы почти добрались до дороги, как наше внимание привлекли приглушенные крики и стоны, доносившиеся из небольшой бревенчатой хижины, которая была почти полностью разрушена во время боя. Войдя внутрь, мы обнаружили ее пустой, но жалобные крики продолжались. Вскоре доктор обнаружил человеческие ноги, свисающие из дымохода, однако все его попытки вытащить мужчину не увенчались успехом: тот застрял намертво и лишь орал громче прежнего.

«Прекратите этот чертов шум, — сказал доктор, — и постарайтесь помочь себе сами, пока я тяну». К тому времени в хижину вошли и другие, и их совместные усилия в конце концов увенчались успехом: из дымохода извлекли не негра, а белого человека, чьи остекленевшие от ужаса голубые глаза блестели сквозь копоть, покрывавшую его лицо. Он залез в дымоход, спасаясь от града пуль, и застрял там так надежно, что выбраться самостоятельно не было никакой возможности. Его появление встретили неудержимым смехом, а я — чего я стыжусь до глубины души — впала в приступ сильнейшего истерического смеха и рыданий. Доктор Уэлфорд поспешно усадил меня в пролетку, которая стояла поблизости, и быстро отвез в город. Отказавшись заезжать в госпиталь, он доставил меня прямо в комнату, где какие-то дамы, неведомо откуда взявшиеся, любезно помогли мне лечь в постель. Под воздействием успокоительного я вскоре погрузилась в глубокий сон, а проснувшись на рассвете, обнаружила у своей постели собственного слугу (который вернулся с другими неграми ночью). Хируги прислали немного драгоценного натурального кофе, которого остался всего один мешок. Проснувшись, я должна была немедленно получить чашку. За этим последовала теплая ванна. К шести часам я снова была в госпитале, готовая к службе, после двух дней и ночей, за которые, казалось, прожила целые годы.

Даже в этот ранний час в госпитале Бакнера царила оживленная атмосфера. Некоторые хирурги дежурили всю ночь и продолжали трудиться; другие же, урвав несколько часов сна, теперь готовились к тяжелой работе.

Почти в каждой палате лежало несколько раненых федералов, но поскольку все свободные койки были заняты, длинное низкое кирпичное здание на углу напротив аптеки, некогда служившее амбаром для очистки хлопка, было обустроено настолько комфортно, насколько позволяли имевшиеся у нас скудные больничные запасы — исключительно для федералов, которым разрешили пользоваться услугами собственных хирургов, хотя наши всегда были готовы прийти на помощь при необходимости.

Эти федеральные хирурги показались мне весьма равнодушными к удобствам своих пациентов и стремившимися избегать любых лишних хлопот. Утром после битвы они приступили к работе с опозданием, а когда были готовы, хладнокровно прислали заявки на хлороформ, который, будучи (вопреки велению гуманности и обычаям цивилизованных наций) давно объявлен их правительством «военной контрабандой», почти не поддавался добыче и использовался нашими конфедеративными хирургами лишь в крайних случаях. Во всех мелких и в некоторых сложных операциях хирурги полагались на мужскую стойкость самих пациентов, и, боже благослови наших храбрых мальчиков, они перенесли это жестокое испытание с мужеством, которое заслуживает того, чтобы быть запечатленным на страницах истории наравне с самыми блестящими подвигами на поле боя.

В то утро, совершая ранний обход, я повсюду встречала жуткие напоминания о битве — мужчин, раненых и обезображенных самым невероятным образом. Многие из них, только что из рук хирургов, изнуренные страданиями, выглядели так, будто Смерть уже объявила их своими. Санитары то и дело вносили в различные палаты новых жертв из операционных, где кровавая работа продолжалась еще много часов. За ними требовался немедленный уход — за ними нужно было тщательно следить и хорошо кормить. Это было моей священной привилегией; и благодаря гуманной и превосходной политике, принятой генералом Джонстоном и продолженной генералом Хоудом — оба они пристально следили за действиями квартирмейстеров и комиссаров, — средства для обеспечения больных и раненых всегда были под рукой, по крайней мере до того времени, о котором я пишу.

Некоторые из моих любимых пациентов, которых до этого сражения я выходила до состояния выздоровления, теперь снова были повергнуты на ложе боли. В одном из углов я обнаружила мальчика, за которым ухаживала и которого кормила в течение дней и ночей страданий от брюшного тифа. Его звали Уилли Хатсон, и он служил в —— миссисипском полку. Два дня назад он был весел как жаворонок и умолял отправить его на передовую. Теперь же он лежал с простреленной грудью, настолько близкий к смерти, что даже не узнал меня. Когда я склонилась над ним со слезами на глазах, чья-то рука легла мне на плечо, заставив обернуться. Там стоял доктор Гор с добрым лицом, полным сочувствия, но глубоко встревоженным, а рядом с ним — федеральный хирург в полном обмундировании. Доктор Гор произнес: «Это один из моих старых приятелей, и...» Но я вскрикнула: «О, доктор, я не могу!.. Посмотрите!» (указав рукой сначала на Уилли, а затем на всю палату)! Быстро выбежав оттуда, я укрылась в своем кабинете и заперлась на ключ, проливая жгучие слезы негодования. Страшная работа захватчиков стояла у меня перед глазами все утро. Мне казалось, что я не могу иметь с ними ничего общего и больше не хочу видеть ни одного из них. Они не только убили моего бедного мальчика Уилли, но и десятки дорогих мне друзей. Они и сейчас бесчинствовали в любимом мной доме. Они были захватчиками!

Я не могла встретиться с ними — не могла за ними ухаживать.

Мучительно вот так обнажать мысли моего греховного, нехристианского сердца; но именно так я рассуждала и чувствовала в тот момент.

Вскоре мне передали записку от доктора Гора. Он писал (в сущности): «Я знаю, как горько вы себя чувствуете, но молите о силах, чтобы изгнать злых духов из своего сердца. Забудьте о том, что страдающие люди, отданные на нашу милость и снисхождение, — это янки. Помните лишь о том, что они божьи твари и беспомощные пленные. Вы им нужны. Обдумайте все и не разочаровывайте меня. Гор».

Не думаю, что когда-либо прежде или после мне приходилось вести столь тяжелый бой. С божьей помощью я решила поступить правильно. Короткая ожесточенная схватка завершилась — я действовала немедленно.

По пути в федеральные палаты я встретила не одного госпитального служителя, уносившего окровавленную ногу или руку для захоронения. Мне тогда казалось, и я не видела причин менять свое мнение впоследствии, что некоторые из их хирургов были гораздо грубее и безжалостнее наших; и я не верю, что они хоть когда-нибудь трактовали сомнения в пользу бедняг с раздробленными конечностями. Отрезать конечность было проще, чем возиться с долгим и хлопотным выздоровлением. И ноги с руками летели налево и направо.

Не прошло и пяти минут моего пребывания в низком кирпичном бараке, где лежали самые тяжелораненые федералы, как всякая враждебность улетучилась, и мое женское сердце растаяло.

Они были чужаками и незваными гостями, но они находились далеко от дома и близких, страдая и умирая. Хирург сказал мне: «Сударыня, половины внимания, которое вы уделяете вашим собственным солдатам, хватит, чтобы спасти здесь жизнь».

Все пациенты были тяжело, а многие — смертельно ранены. Они держались молча, отчужденно и явно ожидали оскорблений и брани, но через некоторое время охотно приняли из моих рук еду и питье, и я старалась добросовестно выполнять свои обязанности.

Полагаю, большинство солдат в этой палате были родом из Айовы и Индианы.

Особенно мне запомнился один кавалерийский капитан, раненный навылет в горло, которому приходилось принимать пищу с помощью вставленной для этого резиновой трубки. Молодой человек в сине-желтой форме — адъютант или ординарец — неотлучно находился у его постели день и ночь, пока тот не умер. Его глаза красноречиво говорили мне о благодарности, а однажды он написал на клочке бумаги: «Да благословит вас Бог» — и протянул мне. Он прожил около пяти дней.

Смертность в этой палате была весьма высокой. Я прониклась глубоким сочувствием к этим бедолагам и бережно хранила их последние слова или мелкие сувениры для их далеких близких с таким же усердием, с каким всегда делала это для конфедератов.

Среди личных вещей, отобранных у меня мародерами в Мейконе, штат Джорджия, был большой сундук, полный предметов подобного рода, которые я намеревалась вернуть родным их владельцев при первой же возможности.

В другой палате находилось несколько кентуккийских ренегатов, которые постоянно выводили меня из себя, выискивая и высмеивая недостатки и называя моих дорогих ребят «оборванцами старика Джеффа» и т. д. Однажды доктор Гор заглянул в эту палату как раз в тот момент, когда эти молодчики принялись за свои привычные насмешки. Что-то побудило меня воспеть хвалу доктору Гору и всем кентуккийцам, принесшим столь большие жертвы ради «Дела». Один из них тогда заявил: «Ну, я тоже кентуккиец, что вы на это скажете?» Я ответила: «Полагаю, вы имеете примерно такое же отношение к истинным сынам Кентукки, какое Иуда Искариот имел к любимому ученику, почивавшему на груди нашего Спасителя». И вышла из палаты.

Должна признаться, это была довольно злобная отповедь, но она была спровоцирована множеством недоброжелательных замечаний, сделанных этим ренегатом ранее, и возымела благотворный эффект, положив им конец.

Мы снова были в относительной безопасности — но как надолго, не знал никто. Теперь меня охватила сильнейшая тревога за мужчин в траншеях под Атлантой, которые день за днем находились под постоянным обстрелом. Страдая от нехватки пищи, подвергаясь палящему солнцу или столь же беспощадному дождю, а порою по колено в воде целыми днями. Бомбардировка была тяжелой и непрекращающейся, затихая лишь ненадолго на закате, когда повозки поспешно нагружали затхлым мясом и скверным кукурузным хлебом, гнали к траншеям и сваливали пайки прямо на землю. Многие из моих друзей лежали в этих траншеях, и среди них — мой муж. Вдобавок к прочим бедам защитникам Атланты ежесекундно грозила гибель от пуль или снарядов. Я не могла этого вынести. Желание увидеть мужа еще раз и принести хоть какое-то облегчение в виде провизии для него и его товарищей было неукротимо. Осуществлению этого замысла мешало многое: когда я намекнула о своем плане друзьям в Ньюнане, на мою бедную голову обрушился шторм протестов. Ни один не пожелал мне счастливого пути, все наперебой заявляли, что я сошла с ума. «Женщина — и отправляется в Атланту при таких обстоятельствах; какая абсолютная нелепость, какое безумие». Поэтому мне пришлось прибегнуть к обману и уловкам. Первым моим шагом было запросить отпуск, чтобы заняться фуражированием продовольствия, которое предполагалось отправить на фронт с первой же возможностью.

Доктор Макаллистер весьма любезно дал свое разрешение, предоставив в мое распоряжение фургон с кучером, посоветовав при этом не следовать по большой дороге или изъезженному тракту, которые уже были подчистую обчищены фуражирами, а углубиться в сосновые леса. Он сказал: «Лишь один из наших фуражиров проезжал через те края, и его отчеты были не слишком обнадеживающими. Местные жители хотят приберечь все, что имеют, для собственного потребления и крайне подозрительно относятся к «госпитальным людям», но если успех вообще возможен, вы преуспеете». В мыслях эта поездка в глубокие, пахнущие смолой сосновые боры казалась восхитительной. Когда фургон с «трофейным» мулом подкатил к моему крыльцу, я весело вскарабкалась внутрь и, махая веселыми прощальными жестами полунедовольным друзьям (среди которых был доктор Хьюз с озабоченным лицом и Диоген, метавший в меня громы и молнии), в отличном настроении пустилась в путь. Поездка по приятной дороге была прекрасна; ранние птицы пели сладко; еще нетронутая роса сверкала повсюду, утренний ветерок свежо веял мне в лицо. Когда солнце начало припевать, мне захотелось углубиться в тенистый лес, и, наконец, заприметив величественную аллею в «храме природы», я велела кучеру повернуть туда. Какое-то время поездка приносила величайшее наслаждение. Пряный аромат сосен, яркие лианы, вившиеся повсюду, множество лесных цветов, распустившихся в таком изобилии и разнообразии, какого я и вообразить не могла, очаровывали мои чувства и возвышали дух. Среди этих мирных теней можно было почти забыть об ужасах и бойне, опустошавших родную землю. Кучер разбирался в лесу и обращал мое внимание на многие красоты, которые иначе ускользнули бы от меня. Но вскоре все его внимание потребовалось для того, чтобы провести упрямого мула через лабиринт пней, колесней и ужасных грязевых ям, которые он называл «свиными валялками»; я же прилагала все усилия к тому, чтобы «держаться крепче» и придумывать способы смягчить страшную тряску, которая разламывала меня от макушки до пят. Проехав около двух миль, мы выехали на небольшую поляну, где нам сообщили, что дорога на десять миль вперед «вполне чистая» и довольно густо заселенная. Так что, отведав раннего деревенского обеда, а также раздобыв немного яиц, кур и прочего по баснословным ценам, мы продолжили путь. Эту экспедицию я не забуду никогда. По ее окончании я чувствовала, что мои дипломатические способности вполне соответствуют любой чрезвычайной ситуации. О, эти угрюмые, кислые женщины, которым я улыбалась столь сладко и которых ублажала лестью, расхваливая их жилища, домотканое полотно на ткацком станке, огород с овощами (часто заросший сорняками) и белобрысых младенцев (которых я тискала и хвалила), не намекая на истинную цель до тех пор, пока эти невинные жертвы сами не предлагали «провести меня и всё показать». У ледника я расхваливала свежее деревенское масло, которое «выглядело настолько аппетитно, что мне непременно нужно фунт или два», а затем искусно переводя беседу на кур и яйца и небрежно демонстрируя несколько хрустящих купюр Конфедерации, я в конце концов становилась счастливой обладательницей пары дюжин яиц и курицы-другой по цене, с которой меня мирила лишь конечная цель поездки.

Возле одного дома, к которому вела столь извилистая и усеянная пнями дорога, что мы добрались до него нескоро, я отчетливо услышала страшное кудахтанье птицы, но когда мы подъехали к калитки, ни одна живая душа не была видна, а хозяйка заявила, что у нее «нет ни одной: не видела курицы целую вечность». Ссылаясь на крайнюю усталость, я попросила позволения отдохнуть в доме. Было получено явно неохотное согласие. Я вошла и, заняв один из тех плетеных стульев, которые так неотразимо побуждают нарушить хорошие манеры, «окинувшись назад», уселась в дверном проеме, удобно раскачиваясь взад и вперед. Время от времени детские лица — белые или черные — выглядывали из-за угла дома, после чего звук шлепающих босых ног выдавал их внезапное бегство. Вдруг я заметила пару босых черных ног, торчавших из-под кровати. В ту же секунду раздалось несомненное кудахтанье, мгновенно заглушенное, но сменившееся хлопаньем крыльев и хором кудахтанья. Хозяйка дома была настолько сбита с толку, что невольно выкрикнула: «А ну ты, Изруил!» «Мэм!» — раздался испуганный голос из-под кровати, а затем жалобные нотки: «Я старался заставить их замолчать, но похоже, сам дьявол на их стороне».

Дальнейшее сокрытие было невозможно, и я сказала: «Полно, куры у вас уже пойманы, я отдам за них ту цену, какую назовете». Она засомневалась — и пропала: извлеченный из моего кармана небольшой пакетик табака для нюхания сломил ее сопротивление мгновенно, и взамен я получила шесть прекрасных, упитанных кур. Уходя, она извиняющимся тоном бросила: «Ну право же, не знала я, что вы решитесь завернуть, а то бы не стала выкидывать такую дурацкую штуку».

Останавливаясь у каждого дома и встречая переменный успех, мы наконец уже с наступлением темноты добрались до фермы, выглядевшей более аккуратно, чем все те, мимо которых мы проехали. К своей радости, я увидела знакомое лицо старушки, которая порой приносила больным пахту и яйца. Сразу меня узнав, она пришла в восторг и стала настаивать, чтобы я «завернула» и лошадей поставили на постой до утра. Я с радостью согласилась, поскольку отправляться в обратный путь среди ночи было совершенно исключено. Я от души наслаждалась столь бескорыстно предложенным гостеприимством, аппетитным ужином, парадной кроватью в лучшей комнате со стеганым лоскутным одеялом в узоре «восход солнца». Перед нами был истинно конфедеративный очаг. Сын ее воевал. Жена его и маленькие дети жили «с матушкой» в старом семейном гнезде. Вечер прошел за разговорами о недавнем сражении. Эти женщины обитали в глуши лесов, снедаемые тревогой, редко получая какие-либо вести, но тихо и монотонно несли свой долг с терпением, которое добавило бы сияния венцу святого.

Я говорила до тех пор, пока (как ни удивительно) у меня не устал язык; моими слушателями были седовласый старик отец, мать, жена и жадные до рассказов дети, сперва робкие, но постепенно подобравшиеся ближе, с лучистыми глазами, откуда, казалось, навсегда изгнан сон.

На следующее утро, когда после сытного завтрака я вновь собралась в путь, каждый член семьи сделал какой-нибудь вклад в мои запасы, и прежде всего — добавил несколько фунтов поистине прекрасного деревенского масла. Солдаты всегда ценили его чрезвычайно высоко. Как правило, когда коров кормили семенами хлопчатника, масло получалось белым и «восковым», это же было желтым и плотным. Старшая девочка принесла мне пару связанных ею носков; один из мальчишек — шесть яиц от своей собственной пеструшки, на которую он мне и указал, когда та горделиво вышагивала по двору, красуясь пестрыми перьями и розоватым гребнем.

Даже малыш приковылял к двери со словами: «На, на», протягивая белоснежного котеночка. Старый джентльмен оседлал коня и вызвался «проехать с нами малость». Благодаря его уговорам, обращенным к соседям, мне удалось вскоре повернуть к дому, собрав отличный запас кур, яиц, окороков, домашних наливок, персикового и яблочного бренди, а также несколько пар носков. Старый фермер также показал нам дорогу, позволяющую избежать повторения вчерашних мучений, и проехал рядом с фургоном до большой дороги. Я отлично помню, как он выглядел, сидя на своем старом белом муле и дожидаясь, пока мы скроемся из виду. Его сдвинутая назад шляпа обнажала пряди серебристых волос; грубая одежда и тяжелые домотканые сапоги сидели так, что в них угадывался южный джентльмен. Прощальная улыбка, все еще теплившаяся на его добром лице, не могла скрыть «морщин заботы», которые углублялись с каждым годом войны. Но увы! Я не могу вспомнить его имени, хотя тогда думала, что не забуду вовек.

Прибыв в Ньюнан, я не теряя времени занялась подготовкой ящиков для отправки на передовую. Все было приготовлено, даже яйца сварили вкрутую. Набралось на два больших ящика. Запаковав и отправив свои сокровища на станцию, я приготовилась к последнему шагу без колебаний, хотя и не без некоторых сомнений в том, удастся ли ускользнуть от бдительности друзей. Заявив о своем намерении проводить ящики, я в сопровождении служанки направилась к депо как раз перед отправлением поезда. К составу был прицеплен всего один ветхий старый пассажирский вагон. Он, равно как и длинная череда товарных вагонов и платформ, был забит войсками — это шло подкрепление к Атланте. Воспользовавшись толпой, мы с Темп тихонько поднялись на борт, избежав обнаружения до самого отбытия поезда, как вдруг вбежал доктор Макаллистер и категорически потребовал, чтобы я сошла на землю; однако, будучи вынужден сам выпрыгнуть из вагона, помешать моему отъезду он не сумел. Я была в приподнятом настроении. В поезде ехало много солдат, за которыми я ухаживала и которые заботились о моем удобстве всеми доступными в тех обстоятельствах способами. Я была единственной дамой в поезде, так что они проявили деликатность и разместились в тесных товарных вагонах позади, чтобы меня не смущало присутствие множества людей в пассажирском вагоне. Наконец, по мере приближения к Атланте, я услышала непрекращающийся ужасающий грохот канонады. Гудок паровоза послужил сигналом для неприятеля, который немедленно открыл огонь по вокзалу. Я еще не осознавала всей опасности, но как только поезд начал сбавлять ход, раздался пронзительный визг, и я увидела, что солдаты пригибаются. Прежде чем я успела сообразить что к чему, последовал страшный взрыв; все окна разлетелись вдребезги, и мне показалось, что в вагон лопатами швыряют землю. Темп громко закричала, а затем принялась молиться. Меня сковал животный ужас, и я не могла издати звука. Не успела я вымолвить слова, как над головой разорвался еще один снаряд, снеся угол кирпичной лавки и вновь породив оглушающий треск. Когда мы вкатились на станцию, мне стало спокойнее; однако вскоре выяснилось, что каждому вокруг есть до всего дело и рассчитывать я должна только на себя.

Снаряды по-прежнему визжали и рвались; коварные и опасные сплошные ядра непрерывно крушили всё на нашем пути. Несколько часов я пребывала в таком полном смятении, что единственной моей мыслью было желание бежать. Мне казалось невозможным, чтобы какие-либо воинские части могли добровольно подвергать себя столь ужасной опасности. Я думала, что будь я солдатом, непременно дезертировала бы после первого же боя. Но в конце концов я успокоилась; мужество вернулось ко мне, и, подгоняемая необходимостью найти укрытие, я рискнула выйти. Места я не нашла ни единого. Дома стояли запертые и заброшенные, во многих случаях наполовину разрушенные ядрами или бомбами, либо обугленные, дымящиеся и выгоревшие дотла после пожаров.

Весь день перепуганные женщины и дети прятались, трепетали, голодали и страдали от жажды в подземных убежищах, пока земля над их головами содрогалась от непрерывных взрывов. Спустя некоторое время я осмелела и решила устроить себя и свои ящики в нижней части дома неподалеку от вокзала. Верхний этаж был снесен снарядами. Через огромные дыры в потолке я могла смотреть на синее небо. Следующим шагом было найти способ известить мужа и его друзей о моем прибытии. Я прокралась по улицам обратно к вокзалу, а Темп ползла рядом, крепко держась за мое платье. Затем я нашла офицера, как раз отправлявшегося в окопы, и передала с ним записку карандашом лейтенанту Клювериусу, рассудив, что офицер скорее получит послание, чем рядовой. Вскоре после заката муж присоединился ко мне, а следом подошли и многие друзья. Все они были в лохмотьях, перемазаны грязью и выглядели неприглядно, но казались мне самыми желанными и дорогими гостями.