«Мемуары Маргарет Фуллер Оссоли. Том I»

«Милый друг, сердце мое стало задумчивым, когда я увидела цветок, столь любовно отведенный для тебя той, чей бесстрастный, хотя и нежный сердцем человек достоин дарить, подобно ангелам, переданный небрежной рукой прочь, чтобы завершить в убаюканной ночи обещание своего дня.

* * * * *

Мистический цветок прочел в твоем исполненном души взоре желанный ответ на вопрос своей жизни, но не приблизился. На твоей нежной груди он надеялся обрести пристанище своего покоя; но в холодной ночи, унесенный далеко от тебя, он замкнул свою некогда наполовину улыбавшуюся судьбу.

И всё же так, мнится мне, возвещает он, умирая:— "По чистой правде тех безмятежных, нежных глаз, что видели: моя жизнь обретет цель в твоей, я вижу край, где нет стесняющих законов. В той блаженной земле, где двое никогда не ведают третьего, иначе как в согласии их тонкого сочувствия, о любимейший, я буду ждать тебя!"»

III.

ИЗУЧЕНИЕ. "Nur durch das Morgenthor des Schönen Drangst du in der Erkenntniss Land; An höhen Glanz sich zu gewöhnen Uebt sich, am Reize der Verstand. Was bei dem Saitenklang der Musen Mit süssem Beben dich, durchdrang, Erzog die Kraft in deinem Busen, Die sich dereinst zum Weltgeist schwang."

ШИЛЛЕР. "To work, with heart resigned and spirit strong; Subdue, with patient toil, life's bitter wrong, Through Nature's dullest, as her brightest ways, We will march onward, singing to thy praise."

Е. С., в журнале «Дайал».

"Особенность занятий ученого мужа заключается в том, что наука — и особенно та ее сторона, с которой он постигает целое, — должна беспрестанно возникать перед ним в новых и прекрасных формах. Пусть же эта свежая духовная юность никогда не стареет в нем; пусть ни одна форма не становится застывшей и косной; пусть каждый рассвет приносит ему новую радость и любовь в его призвании и всё более широкие взгляды на его значение".

ФИХТЕ. * * * * *

Об ученых занятиях Маргарет во время ее пребывания в Кембридже я знал лично лишь то, что касалось немецкого языка. К моменту нашей первой встречи она уже была знакома с шедеврами французской, итальянской и испанской литератур. Но весь этот объем чтения не сделал ее «глубоко образованной в книгах и поверхностной в самой себе»; ибо к изучению большинства авторов она подходила «с духом и гением, равными или превосходящими их», — во всяком случае, насколько это касалось аналитического рассудка. Каждого изучаемого писателя, как и каждого знакомого человека, она помещала в его собственный класс, понимала его отношение к другим авторам, к миру, к жизни, к природе, к самой себе. Сколь бы сильно они ни восхищали ее, они никогда не увлекали ее за собой. Она рассекала течения их гения подобно величественному лебедю, плывущему против потока и наслаждающемуся бурной водой тем больше, чем сильнее она ей сопротивляется. В страстной борьбе любви она точно так же боролась с гением Сталь, Руссо, Альфьери, Петрарки.

Первым и наиболее поразительным элементом в гении Маргарет был ясный, острый рассудок, который тонко различал разные вещи и удерживал каждую мысль, мнение, личность, характер на своем месте, не позволяя смешивать их ни с какими другими. Бог Термин председательствовал в ее интеллекте. Свои мысли она знала так, как мы знаем лица друг друга; мнения же, у большинства из нас столь смутные, призрачные и изменчивые, в ее сознании представали как субстанциальные и отчетливые реальности. Одни люди видят различия, другие — сходства; она же видела и то, и другое. Ни один софист не мог подсунуть ей фальшивую монету мысли; но в то же время она распознавала единую чистую металлическую основу в монетах разных эпох, даже когда те были смешаны с весьма губительным сплавом. Это придавало ее уму всеобъемлющий характер, чрезвычайно внушительный и убедительный, поскольку позволяло ей демонстрировать единую Истину или единый Закон, проявляющиеся в столь разнообразных явлениях. Добавьте к этому ее глубокую веру в истину, которая делала ее реалистом такого толка, для которого мысли были вещами. Мир ее мыслей возникал вокруг ее разума подобно панораме: солнце на небе, цветы, отчетливо различимые на переднем плане, бледная гора, резко, хотя и неярко, очерчивающая своим контуром небо вдалеке, — и всё это в чистой светотени, всё в идеальной перспективе.

Маргарет начала изучать немецкий язык в начале 1832 года. Нас обоих привлекли к этой литературе одновременно дикие призывы горна Томаса Карлейля в его романтических статьях о Рихтере, Шиллере и Гете, появившихся в старом «Форин Ревью», «Эдинбургском ревю», а впоследствии и в «Форин Квотерли».

Полагаю, что примерно через три месяца после того, как Маргарет приступила к изучению немецкого языка, она уже с легкостью читала шедевры его литературы. В течение года она прочла «Фауста», «Торквато Тассо», «Ифигению», «Германа и Доротею», «Избирательное сродство» и «Мемуары» Гете; «Вильяма Лавеля», «Принца Цербино» и другие произведения Тика; сочинения Кёрнера, Новалиса и кое-что из Рихтера; все основные драмы Шиллера и его лирическую поэзию. Почти каждый вечер я видел ее и выслушивал рассказ о ее занятиях. Под этим влиянием ее разум раскрывался, подобно яблоневому цвету в конце теплой майской недели. Мысль и красота этой богатой литературы в равной степени наполняли ее ум и пленили ее воображение.

* * * * *

Но если книги она изучала столь усердно, еще чаще она обращалась к изучению людей. Авторы и их персонажи были не просто идеальными существами, но были полны человеческой крови и жизни. Точно так же живые мужчины и женщины вновь идеализировались и преображались ее стремительной фантазией — каждая черта усиливалась, развивалась, облагораживалась. Лессинг говорит, что «истинный портретист будет писать свой объект, льстя ему так, как подобает льстить искусству, — изображая лицо не таким, каково оно есть на самом деле, а таким, каким его задумало творение, опуская несовершенства, возникающие от сопротивления обрабатываемого материала». Портретный интеллект Маргарет относился к людям именно так. Она видела их такими, какими их задумал Бог, опуская утраты от износа и трения, от ложного положения, от трения неблагоприятных обстоятельств. Если нам будет дозволено провести несколько трансцендентальное различие, она видела их не такими, какими они были на самом деле, а такими, какими они являлись в действительности. Этим объясняется ее высокая оценка друзей — быть может, слишком высокая, слишком льстивая, но оправданная в ее сознании знанием их внутренних возможностей.

* * * * *

Следующий отрывок иллюстрирует ее способность даже в девятнадцатилетнем возрасте постигать взаимосвязь двух вещей, находящихся далеко друг от друга, и подниматься до точки зрения, способной охватить обе:

«Находясь день-два в Бостоне, я взяла в Атенеуме несколько пьес Ширли, Форда и Хейвуда. В них есть благородные мотивы гордой ярости и интеллектуальной, но в высшей степени поэтичной, всепоглощающей страсти. Одна из прекраснейших новелл, какие я помню в тех образцах итальянских новеллистов, которые вы, кажется, читали тогда же, когда и я, — прекрасная своей иллюстрацией итальянского национального духа, — испорчена английским романистом, перенесшим ее на неблагодатную почву; однако он придал ей красоты, которые не смог бы разглядеть итальянский глаз, наделив действующих лиц глубокими, непреходящими, поистине английскими привязанностями».

* * * * *

Следующая критика некоторых диалогов Платона (датированная 3 июня 1833 г.), содержащаяся в письме при возвращении книги, иллюстрирует ее бескомпромиссную манеру предлагать всемирно почитаемым авторам пройти проверку простым здравым смыслом. Ее не следует читать как окончательное или продуманное мнение, поскольку она и не задумывалась как таковая, а являлась лишь наброском первого впечатления. Но прочтите ее как иллюстрацию того, как работал ее разум, и вы увидите, что она встречается с великим Платоном скромно, но смело, на человеческой почве, требуя от него убедительных доказательств всего, что он говорит, и обращаясь с ним как с человеком, говорящим с людьми.

«3 июня 1833 г. — Я расстаюсь с Платоном с сожалением. Мне хотелось бы “очаровать себя”, как выразился бы Сократ, вместе с ним еще несколько дней. “Евтифрон” превосходен. Это лучший образец такого способа убеждения, какой мне доводилось видеть. Есть там один пассаж, в котором Сократ, словно в сторону, поскольку это замечание совершенно расходится с осознанием Евтифрона, заявляет: “qu'il aimerait incomparablement mieux des principes fixes et inébranlables à l'habilité de Dédale avec les tresors de Tantale”. Мне доставляет радость слышать подобные вещи от тех, чья жизнь дала право произносить их. Ибо не всегда верно то, что говорит Лессинг и что некогда думала я сама:

"Ф. — О каких же добродетелях он говорит? МИННА. — Ни о каких; ибо у него нет ни одной недостающей".

Ибо уста порой изъясняют добродетель от избытка сердца, равно как любовь, гнев и т. д.

«Критона» я прочла только раз, но он мне понравился. Однако в сердце своем я удерживаю его не столь отчетливо, как остальные. “Апологию” я считаю примечательной лишь благодаря благородному тону чувств и прекрасной невозмутимости. “Федон” произвел на меня большое впечатление, но аргументация в нем кажется мне во многих отношениях слабой. Природа абстрактных идей изложена отчетливо; однако нет никакой справедливости в том, чтобы на основании их существования делать вывод, будто наши души жили до нашего нынешнего состояния, поскольку Божеству было столь же легко сотворить саму идею красоты внутри нас, сколь и чувство, приносящее душе весть о том, что она существует в некоей внешней форме. Он не проясняет своего мнения о том, что представляет собой душа: вечна ли она, как Божество, сотворена ли Божеством или каким-то иным образом? Отвечая Симмию, он пользуется общим смыслом слов гармония, дисгармония и т. д. Душа вполне может быть результатом, не будучи гармонией. Впрочем, у меня слишком много мыслей, чтобы записывать их, а некоторые я еще не успела обдумать. Между тем я могу мысленно возвращаться к отдельным частям и говорить себе: “прекрасно”, “благородно”, — и использовать это как одно из моих заклинаний».

* * * * *

«Я отсылаю две ваши немецкие книги. Мне больно расставаться с Оттилией. Жаль, что мы не можем заучивать книги наизусть, как музыкальные пьесы, и повторять их в порядке, установленном автором, во время уединенной прогулки. Но теперь, если я отправляюсь в путь с Оттилией, эта злая волшебница-ассоциация вызывает к жизни столь толпы менее прелестных спутников, что я часто перестаю ощущать влияние избранницы. Гете мне сейчас нравится меньше, чем Шиллер. То есть я не столь счастлива, читая его. Эта безупречная мудрость и беспощадная природа кажутся холодными после тех соблазнительных образов, что прекраснее истины. Тем не менее я бы не прочь прочесть второй том “Мемуаров” Гете, если вы им сейчас не пользуетесь».

* * * * *

1832 г. — Я размышляю о том, как забыла наговорить вам целый том об «Избирательном сродстве». Теперь я уже не выскажу и половины, о чем искренне сожалею. Но о двух-трех вещах я хотела бы спросить:

Что вы думаете о суждении Шарлотты, будто искусный педагог должен быть утомителен в обществе?

Об утверждении Оттилии, что страдальцы и дурно воспитанные люди зачастую выделяются судьбой для поучения других, и о ее прекрасных доводах в пользу этого?

И что вы думаете об обсуждении могил и памятников?

Я отправляюсь мечтать о вашей проповеди и о китайских астрах Оттилии. Завтра же всё это вылетит у меня из головы, ибо я еду в город, прельщенная пришедшими оттуда вестями, сулящими немало развлечений. Горе им, если они меня разочаруют!

«Умоляю вас, сочтите за “наиближайший долг” ответить на мои вопросы, а не поступать так, как вы поступили со сфинксовой пеларгонией».

* * * * *

«Мне не с кем поговорить о чем-либо, кроме банальностей, а мне хочется побеседовать о столь необыкновенном человеке — о Новалисе! О дивном юноше, написавшем всего один том. Как это приятно! Мне кажется, я могла бы следовать с ним своим привычным путем: познакомиться, а затем успокоиться в уверенности, что знаю всё, что можно узнать. И он умер в двадцать девять лет, и, как в случае с Кёрнером, ваши чувства могут оставаться цельными; вам никогда не придется разделять его опыт и сопоставлять его будущие чувства с нынешними. И жизнь его была столь полна и столь тиха».

Затем это приносит облегчение после ощущения огромного превосходства Гете. Мне кажется, будто ум Гете объял всю вселенную. Я ощущала это в последнее время, читая его лирические стихотворения. Я очарована, пока читаю. Он столь безупречно постигает каждое чувство, какое у меня когда-либо было, столь прекрасно выражает его; но когда я закрываю книгу, мне кажется, будто я утратила собственную индивидуальность; все мои чувства сплетены с таким невероятным множеством тех, что принадлежат существам, казавшимся мне столь отличными. Что могу я противопоставить? В моем уме нет иного ответа, кроме “Так оно и есть”, или “Так будет”, или “Несомненно, те и эти чувствуют именно так”. И все же, хотя мое суждение с каждым днем становится всё более терпимым к другим, в моих чувствах продолжается та же работа притяжения и отталкивания. Но я упорствую в чтении великого мудреца понемногу каждый день, надеясь, что настанет время, когда я перестану чувствовать себя столь сокрушенной, оставлю эту привычку пытаться объять целое и стану довольствоваться тем, чтобы познавать понемногу каждый день, как подобает ученику.

«Но ныне односторонность, несовершенство и пыл ума, подобного уму Новалиса, кажутся мне исцеляюще человечными. Мне уже раз пятьдесят хотелось написать несколько писем, в которых сначала дать отчет о его прелестной жизни, а затем — по мере перечитывания — о его единственном томе, глава за главой. Если вы притворитесь, что чрезвычайно заинтересованы, я, пожалуй, возьму перо получше и напишу их вам».

ПОТРЕБНОСТЬ В ОБЩЕНИИ.

«7 августа 1832 г. — Я чувствую себя совершенно потерянной; прошло столько времени с тех пор, как я всласть беседовала сама с собой. Видеть столько знакомых, произносить столько слов и ни разу не выразить свой ум всецело по какому-либо вопросу, говорить столько вещей, которые кажутся неуместными, заставляет меня чувствовать себя странно неопределенной и зыбкой».

«Правда, близок, вероятно, тот час, когда мне придется жить в уединении, во всех практических смыслах и целях — полностью отделить мой мир поступков от мира мыслей, заботиться о своих идеях без посторонней помощи (не считая помощи прославленных мертвецов), отвечать на собственные вопросы, исправлять собственные чувства и выполнять всю эту тяжелую работу самой. До чего же утомительно обнаруживать все свои самообманы! Я считала себя столь независимой, поскольку могла по желанию скрывать некоторые чувства и не нуждалась в том возбуждении, которого требовали другие юные натуры. И я не независима и никогда не буду таковой, пока могу находить кого-то, кто готов услуживать мне. Но я отправлюсь туда, где не откликнется ни единый дух, сколь громко я ни взывала бы».

«Возможно, я поговорю с вами о Кёрнере, но писать об этом не нужно. Он очаровывает меня и стал неподвижной звездой на небе моей мысли; но всё, что он пробуждает, я понимаю совершенно. Я чувствовала себя очень “новенькой” в отношении Новалиса — “доброго Новалиса”, как называете его вы вслед за мистером Карлейлем. Он и впрямь добр, высоконравственен, чист; каждое звено его опыта выковано — нет, выбито из испытанного золота».

«Я основательно прочла лишь два его произведения: “Ученики в Саисе” и “Генрих фон Офтердинген”. Из первого я вынесла лишь уцелевшие урывками впечатления, но замысел и воплощение второго, полагаю, понимаю. В нем описывается развитие поэзии в человеческом уме, и с этим связаны несколько других процессов развития. Думаю, я расскажу вам всё, что знаю об этом, в какой-нибудь тихий час после вашего возвращения, а если нет — непременно буду вести для вас дневник Новалиса в благоприятную пору, когда заживу размеренной двухнедельной жизнью».

* * * * *

«Июнь 1833 г. — Возвращаю Лессинга. Я едва смогла одолеть “Мисс Сэмпсон”. “Эмиль Галеотти” хорош тем же, чем и “Минна”. Удачно задуманные и выдержанные характеры, интересные ситуации, но в нем нет того глубокого знания человеческой природы, тех мелких красот и тонких живительных черт, которые так увлекают в сочинениях некоторых авторов, чьи имена можно и не называть. Думаю, его легко читать; он силен, но не глубок».

* * * * *

«Май 1833 г. Гротон. — Полагаю, вы неправы, применяя свои художественные идеи к случающимся время от времени стихам. Эпос или драма должны с самого начала иметь застывшую форму в уме поэта; а обильные кубки амброзии, испитые в небе мыслей, мягко овевающие ветры и яркий свет внешнего мира придают мышцы и цвет — то есть жизнь — этому скелету. Но все случайные стихотворения должны быть настроениями, а разве может настроение иметь столь же застывшую и совершенную форму, как морская волна?»

* * * * *

«Три или четыре послеобеденных часа я провела весьма счастливо в своем любимом уголке в лесу, читая “Второе пребывание в Риме” Гете. Ваши карандашные пометки показывают, что вы побывали здесь до меня. Каждый раз я закрываю книгу с искренним желанием жить так, как он, — всегда иметь какой-то поглощающий предмет устремлений. Я глубоко сочувствую уму, находящемуся в таком состоянии. В то время как мой растрачивается по унциям, мне хотелось бы, чтобы в него вливали целыми ведрами. Я падаю духом и испытываю беспокойство, когда не вижу результатов своего ежедневного существования, но я задыхаюсь и теряюсь, когда меня лишают яркого чувства движения вперед».

* * * * *

«Думаю, во многих отношениях я менее счастлива, чем вы, но особенно в этом. Вы ведь можете свободно говорить со мной обо всех своих обстоятельствах и чувствах, не так ли? Для меня же невозможно быть столь же глубоко откровенной ни с одним земным другом. Таким образом, у моего сердца нет настоящего дома; оно может лишь предпочитать одни из своих мест пребывания другим; и с глубоким сожалением я осознаю, что наконец вступила в концентрирующую стадию жизни. Еще не пришло время. Я была слишком плачевно стеснена. Я не успела достаточно узнать и должна навсегда остаться несовершенной. Довольно! Я рада, что смогла сказать так много».

* * * * *

«Я почти ничего не читала, если не считать “Кампании во Франции” Гете. Вы заглядывали в нее и помните ли его общение с вертерианцем Плессингом? Эта история причинила мне страшную боль. Мы взываем: “помогите, помогите”, — но помощи нет, по крайней мере от человека. Как часто я думала: если бы я могла увидеть Гете и поведать ему о состоянии своего духа, он поддержал бы и направил меня! Он сумел бы понять; он показал бы мне, как управлять обстоятельствами, вместо того чтобы позволять им управлять собой; и, что главное, он не был бы столь уверен в том, что всё к лучшему и без наших усилий воплотить оракулы в жизнь; он захотел бы увидеть меня такой, какой меня задумала Природа. Но его поведение с Плессингом и Эленшлегером показывает, что и к нему обращаться было бы тщетно».

«Неужели вы и впрямь верите, что существует нечто “всеобъемлющее”, кроме религии? Разве эти различия не мнимы? Разве философия любого ума или круга умов не должна быть системой, призванной вести их и давать приют, куда они могут приносить материалы, среди которых они смогут по своему усмотрению принимать, отвергать и придавать форму? Новалис называет тех, кто лелеет эти идеи, “неверующими”; но бранные имена ничего не меняют. Он с презрением говорит: “Для таковых философия — лишь система, которая избавит их от хлопот размышлять”. Ну а это как раз мой случай. Я действительно хочу систему, которая соответствовала бы моему характеру и в применениях которой я обрела бы веру. Я не желаю размышлять постоянно, если размышления должны всегда сводиться к собственной индивидуальности — к тому, являюсь ли я, “ich”, подлинным “ich” и т. д. Я хочу достичь той точки, где смогу доверять себе и перестать повторять “Мне кажется”, а смело чувствовать: “МНЕ ТАК К КАЖЕТСЯ”. В моем характере появился естественный регулятор, мое сердце бьется, мои уста говорят правду, я могу ходить в одиночестве или предложить руку другу, а если я опираюсь на кого-то, то это не слабость болезни, а лишь усталость путника. Вот та философия, которую я хочу; этого было бы достаточно для меня».

«Затем Новалис говорит: “Философия — это искусство находить место истины в каждом встреченном событии и обстоятельстве, настраивать все взаимоотношения на лад истины”».

«Философия — это поистине тоска по дому, неодолимое стремление оказаться дома».

«Я полагаю так же; но что во всем этом всеобъемлющего, вечно осознающего?»

* * * * *

«Сентябрь 1832 г. — “Не видите пользы в метафизике?” Умеренная порция, принимаемая в установленные интервалы, на мой взгляд, весьма полезна для тренировки способностей. Я возражаю против нее лишь постольку, поскольку ей свойственна поглощающая и антипродуктивная тенденция. Но так бывает не всегда; быть может, не так обстоит дело и с вами. Подождите пару лет, прежде чем решать, что это ваше призвание. В двадцать шесть лет еще будет время сформировать себя в качестве философа-метафизика. Мозг от этого не так легко иссушить. Счастливец вы со своими идеями, влекущими вас к оптимизму. Да станете вы прозелитом этой утешительной веры! Мне никогда не удастся последовать за вами, но я буду провожать вас тоскующим взглядом».

* * * * *

«Гротон. — Пришла весна, и скоро я вас увижу. Если бы я могла излить в ваш ум все те идеи, что прошли через мой, вы, полагаю, провели бы три или четыре дня весьма занимательно. Но никакой час не вместит ничего сверх собственного подобающего богатства».

«В настоящее время я занята изучением того уровня, на котором колеблется общественное сознание. Я больше не подстерегаю трагедию и комедию жизни; мое внимание привлекают правила ее прозы. Я неустанно беседую с обывателями, охваченная любопытством выяснить тот процесс, посредством которого столь несогласованные и не поддающиеся классификации на вид материалы объединяются в это странное целое — американскую публику. Я без конца читала все письма Джефферсона, “Норт Американ”, ежедневные газеты и т. д. Х., по-видимому, довольно удачно вплетает свои кантианские идеи в американскую систему».

* * * * *

«У Джорджа Томпсона необычайно звучный и красивый голос; он никогда не звучит резко на верхних нотах или хрипло и сипло на нижних. Безупречная дикция, каждый слог округлый и энергичный; хотя манера его была той, что я люблю больше всего, — очень быстрой и полной горячих кульминаций. Искренность в каждом слове, порой страстная искренность — своего рода выражение “Дорогие друзья, поверьте, умоляю, поверьте, я люблю вас, и вы ДОЛЖНЫ верить так же, как я”, даже в аргументированных частях. Я почувствовала, как бывало со мной уже не раз: если бы я была мужчиной, я выбрала бы дар красноречия. Способность слияния жизненных токов тысяч человеческих сердец в ЕДИНЫЙ поток посредством сдерживающей силы столь тонкого инструмента, как голос, столь сильна — да, я предпочла бы ее более широкой славе, более прочному влиянию».

«Я описывала вам свои чувства, когда слушала хвалебную речь мистера Эверетта о Лафайете? Нет, не описывала. Это было изысканно. Старая, заезженная история; ни единого нового анекдота, ни единого сколько-нибудь ценного размышления; но манера, манера, тончайшие голосовые модуляции, элегантный и умеренный жест, то ощущение красоты, рожденное целым, которое заставило нас всех трепетать до слез, истекающих из более глубокого и чистого источника, чем тот, что отзывается на пафос. Это было прекрасно; но манера Томпсона мне ближе. Затем есть манера мистера Уэбстера, не похожая ни на ту, ни на другую: простая величественность, более благородная, внушительная, менее пленительная. Мне доводилось слышать немногих хороших ораторов; я бы хотела услышать тысячу».

«Вас не раздражает, что я удерживаю шесть томов вашего Гете? Я и сама читаю его очень мало; у меня так мало времени — множество дел дома, трое собственных детей да еще трое учеников, которых я обучаю».

«Кстати, я всегда считала все эти разговоры об антирелигиозной направленности классического образования бабьими сказками. Но их недоумения по поводу представлений Вергилия о небе и добродетели, а также его изящно описанных богов и богинь заставили меня изменить свои взгляды; и я подозреваю, припоминая собственную историю умственного развития, что если все наставники не думают одинаково, то лишь по причине отсутствия того интимного знания ума своих учеников, которым естественно обладаю я. Мне действительно трудно удерживать их нравственность в равновесии, и я склонна полагать, что многие из моих собственных мучений от скептицизма проистекают именно отсюда. Я отлично помню, какие размышления возникали в моем детском уме при сопоставлении еврейской истории, где каждое моральное отклонение показано с такой наивностью, и истории греческой, полной сверкающих деяний и блестящих изречений, с их богами и богинями — воплощениями красоты и силы, окутанными ослепительной вуалью цветистого языка и поэтических образов, скрывающих их пороки и изъяны».

* * * * *

«Моим собственным излюбленным проектом, с тех пор как я всерьез увлеклась подобными вещами, являются шесть исторических трагедий, планы трех из которых у меня уже вполне готовы. Впрочем, предпринятые мною попытки помогли мне осознать огромную разницу между замыслом и воплощением. И все же, хоть я и смущена, но вовсе не обескуражена. Мой второй излюбленный план — серия повестей, иллюстрирующих еврейскую историю. Подходящие повороты сюжета открылись мне во время моих недавних занятий историческими книгами Ветхого Завета. Эта задача, однако, требует глубокого и пропитывающего знания еврейских нравов и духа при укрощенной энергии воображения, каковой я пока еще далека от обладания. Но если мне будет даровано умиротворение и время следовать за своими замыслами, у меня есть надежды. Быть может, это слабость — доверять вам зарождающиеся замыслы, которые могут так и не вспыхнуть жизнью или насмехаться над моим крушением».

* * * * *

«Меня давно преследовало подозрение, что ни один ум не способен систематизировать свои знания и осуществлять концентрирующие процессы без какого-то твердого мнения в области метафизики. Однако нерасположение или даже страх перед этим предметом, о которых вы можете помнить, удерживали меня от соприкосновения с ним, пока недавно, размышляя над жизнью Гете, я не подумала, что должна составить некоторое представление об истории философской мысли в Германии, дабы быть в состоянии судить о ее влиянии на его ум. Мне кажется, я способна понять его любым другим способом и, вероятно, удовлетворительно истолковать для других — если удастся раздобыть нужные материалы. Когда я была в Кембридже, я брала Фихте и Якоби; меня постоянно прерывали, но я посвятила этому некоторое время и серьезные раздумья. Фихте я не поняла вовсе, хотя трактат, который я читала, предназначался для широкой публики и, по его утверждению, должен принуждать (bezwingen) к убеждению. Якоби я могла понять в деталях, но не в системе. Мне показалось, что его ум должен был быть сформирован каким-то другим умом, с которым я должна быть знакома, чтобы хорошо его узнать, — возможно, Спинозы. Вернувшись домой, я обращалась к историям философии Буле и Теннемана, а также заглядывала в Брауна, Стюарта и тому подобные книги».

* * * * *

«Сбросив бремя своих забот на вас, я перевела дух и день-два читала Петрарку. Но долго это продолжаться не могло. Я начала “проводить ревизию”, как выражается Колридж, и была вынуждена продолжать. Он утверждает, будто немногие проделывали это честно, не испытав разочарования от результата и не снизив оценку своих мнимых богатств. Для меня всё это завершилось самым унизительным чувством нищеты; и у меня осталось ровно столько гордости, чтобы удерживать вашего бедного друга от подаяния общине. Как бы то ни было, я уже обратилась за деталями к нескольким людям помимо вас; но хотя все они поделились тем, что имели, это нисколько не помогло моим целям, и я отложила их дары в сторону наряду с другими своими сокровищами, которые сверкали столь волшебно-ярко, а теперь, в час испытания, превратились в обыкновенные сланцевые камешки. Я не уверена, что, даже найдя философский камень, сумею превратить их в то золото, на которое они некогда были так похожи. Пройдет немало времени, прежде чем я смогу дать внятный и вместе с тем краткий отчет о своем нынешнем состоянии. Полагаю, это великая эпоха. Я думаю сейчас — по-настоящему думаю, надо полагать; во всяком случае, кажется, будто прежде я этого никогда не делала. Если это меня не убьет, из этого что-то выйдет. Мой ум еще никогда не был столь активен; а темы — Бог, вселенная, бессмертие. Но буду ли я пригодна хоть к чему-то, пока заново основательно не переучу себя? Готова ли я, могу ли сделать себя готовой написать отчет о полувековом существовании одного из главных духов этого мира? Кажется, я проявила чудовищную самонадеянность, осмелившись помыслить об этом; и всё же я не отступлю от того, за что взялась, — даже через неудачу я многому научусь».

* * * * *

«Я потрясена, заметив, что вы думаете, будто я пишу биографию Гете. О нет, вовсе нет! Мне потребуется огромная подготовка, прежде чем всё это прояснится в моей голове. Я сделала множество заметок; но не стану писать ее, пока всё не предстанет передо мной в виде готовой карты. У меня нет материалов на десять лет его жизни — с момента его отбытия в Веймар вплоть до итальянского путешествия. Кроме того, мне хочется увидеть книги, написанные о нем в Германии друзьями и врагами. Я хочу взглянуть на дело со всех сторон. Мне постоянно открываются новые светлые моменты; и я полагаю вполне возможным, что отойду от карлейлевского взгляда, а возможно, и от вашего, и вы разочаруетесь в моем вкусе, что меня огорчит».

«Как мне раздобыть нужные сведения, если не отправиться в Европу? К кому обратиться с просьбой отобрать для меня материалы? Я думала о мистере Карлейле, но еще больше — о друге Гете, фон Мюллере. Дерью пари, его обрадует мысль о биографии Г., написанной в этом полушарии, и он с готовностью мне поможет. Если у вас найдется что мне сказать, вы скажете и не станете церемониться. Разумеется, мои впечатления от произведений Гете не могут зависеть от сведений, которые я почерпну о его жизни; однако насчет последней подозреваю, что в своих выводах я была поспешна. Я обращаюсь к вам без всяких колебаний. Есть темы, о которых мужчины и женщины обычно говорят много, но порознь. Вы, однако, прекрасно знаете, что я напрочь лишена того, что принято называть скромностью. В связи с этим как прекрасно замечание нашего нынешнего героя: “Мужество и скромность — это добродетели, которые почитает любое общество, поскольку они не подделки; к тому же они узнаются по одному оттенку”. Когда этот румянец не выступает на моем лице естественным образом, я не набрасываю вуаль, чтобы люди думали, будто он там есть. Всё это может казаться весьма непривлекательным, но это я».

ЧАННИНГ О РАБСТВЕ.

«Это благородный труд. Какая освежающая здесь царит спокойная, благостная атмосфера после приносимых чумой ветров нынешнего дня! Он воспринимается как дуновение, донесенное над каким-то торжественным морем, что отделяет нас от острова праведности. Как же ценно иметь среди нас человека, который, стоя в стороне от схваток толпы, наблюдает за действующими принципами с поистине отеческой любовью к тому, что человечно и может быть преходяще или вечно; готового в нужный момент отдать свой решающий голос за дело Правого! Автор развил основания своей веры до степени, которая могла бы показаться избыточной, если бы этот вопрос в последнее время не был столь основательно запутан и омрачен. В конце концов, обращаясь к публике в целом, вероятно, не стоит выражать мысль в как можно меньшем количестве слов; для многословия имеется немало классических авторитетов».

РИХТЕР.

Гротон. — «Рихтер говорит, что детское сердце соперничает по высоте своих волн с мужеским, вот только не снабжено свинцом для их измерения».

«Как же основательно я обращена в любовь к Жану Полю, и как я удивляюсь праздности или поверхностности тех, кто столько времени сопротивлялся и называл его безмерные богатства отсутствием системы! Какое заблуждение! Система, план там есть, но на столь широкой основе, что я не сразу её поняла. На каждой странице я вынуждена делать карандашные пометки. Я сделаю себе книгу или, как выразился бы он сам, соберу для себя букет из его страниц, прижму его к самому сердцу и буду вечно освежать его изысканным благоуханием свое уставшее внутреннее чутье. Должно быть, я изменилась к лучшему, раз полюбила его так сильно».

IV.

ХАРАКТЕР. — ЦЕЛИ И ИДЕИ ЖИЗНИ. "О друг, как плоска и пресна такая жизнь! Импульс рождает импульс, деяние — деяние, неустанно карабкаясь шаг за шагом в неведомое царство темно-синих туч. Что венчает подъем? Говори, или я не пойду дальше. Мне нужна цель, устремление. Я не могу трудиться лишь потому, что шаги наличествуют в своем подъеме. Назови мне КОНЕЦ, или я сижу смирно и плачу".

"ЕСТЕСТВЕННАЯ ДОЧЬ", Перевод Маргарет.

"И так он шел вперед, всё вперед в течение двадцати семи лет — тогда-то, воистину, он зашел достаточно далеко".

Слова ГЕТЕ о Шиллере

* * * * *

Я хотел бы сказать несколько слов о внутреннем состоянии Маргарет, о ее целях и взглядах на жизнь в период ее пребывания в Кембридже, прежде чем завершить эту главу ее истории. Ее способности — ума ли, сердца или воли — были достаточно обозначены в предыдущем изложении. В очерке ее дружбы и ее занятий мы увидели изобилие ее интеллекта и глубокую нежность ее женской натуры. Мы увидели ту энергию, которую она проявляла в учебе и труде.

Но на какую цель были направлены эти силы? Было ли у нее ясное представление о требованиях и возможностях жизни, какой-то определенный план, возвышенная, чистая цель? Это, в конце концов, тот самый проверочный вопрос, который разоблачает низкорожденного и мелочного носителя золотого одеяния —

"Поскреби их изнутри — от них пахнет медью".

Жизнь Маргарет имела цель, а потому она была по сути нравственным человеком, а не просто переполненным гением, в котором «импульс рождает импульс, деяние — деяние». Эта цель отчетливо осознавалась и неуклонно преследовалась ею от начала и до конца. Она была высокой, благородной, всецело религиозной, почти христианской. Она придавала достоинство всей ее жизни и делала ее героической.

Этой целью от начала и до конца было САМОРАЗВИТИЕ. Если она когда-либо и амбициозно стремилась к знаниям и талантам как средству превзойти других и стяжать славу, положение, восхищение, то это тщеславие исчезло еще до моего знакомства с ней и сменилось глубоким стремлением к полному раскрытию всей своей натуры посредством полноты жизненного опыта.

Описывая свою юность, она говорит: «ОЧЕНЬ РАНО Я ПОНЯЛА, ЧТО ЕДИНСТВЕННАЯ ЦЕЛЬ ЖИЗНИ — РАСТИ». Вот этот пассаж:

«Я оказалась в руках наставников, которые с момента своего появления на свет не задали себе ни единого осмысленного вопроса относительно того, каково их дело здесь. Добрые склонности и пища для сердца придавали всему сказанному ими приятный и невраждебный тон. Они, несомненно, вредили тем, кто принимал предлагаемую ими шелуху за хлеб и верил, будто упражнение памяти есть учеба, а знание того, что знали другие, — цель учебы. Но для меня всё это было прозрачно. Я знала великие живые умы — я видела, как они принимают свою пищу и делают упражнения, какими были их цели. Очень рано я поняла, что единственная цель жизни — расти. Я часто изменяла этому знанию в идолопоклонстве перед конкретными целями или в нетерпеливой тоске по счастью, но я никогда не упускала его из виду, оно всегда управляло мной, и этот первый дар мысли никогда не был вытеснен никакой позднейшей любовью».

В этом она говорила правду. Добро и зло, проистекающие из этой великой идеи саморазвития, она осознавала в полной мере. Эта жизненная цель, изначально выбранная ею самостоятельно, стала значительно более ясной для ее ума благодаря изучению Гете — великого мастера этой школы, в чьем несравненном красноречии данное учение обретает почти неотразимую красоту и очарование.

«Всецело религиозной и почти христианской», — сказала я об этой цели. Она была религиозной, поскольку признавала нечто божественное, бесконечное, непреходящее в человеческой душе — нечто божественное во внешней природе и провидении, ведущее душу ее назначенным путем. Она была почти христианской в своем пренебрежении ко всяким низким, мирским, вульгарным мыслям и заботам; в признании высокого стандарта долга и великого предназначения человека. Обладая этой силой, Маргарет была способна с терпеливой стойкостью совершать и переносить то, что сокрушило бы душу, не подкрепленную таким образом. И все же это не высшая цель, ибо во всех ее формах — будь то личное совершенствование, спасение души или аскетическая религия — в сердцевине ее лежит глубокий эгоизм. Душа Маргарет была слишком великодушна для любых низких форм эгоизма. Слишком благородная, чтобы стать эпикурейкой, слишком широко мыслящая, чтобы превратиться в современного аскета, дефектная природа ее жизненного правила проявилась в ее случае лишь в некоем надменном тоне по отношению к «грубой толпе», в отсутствии (в этот период) нежной человечности и в идолопоклонническом культе гения и силы. Впоследствии же она, пожалуй, страдала от своего стремления к универсальному человеческому опыту и нежелания признать, что мы часто должны довольствоваться вхождением в Царство Небесное хромыми и увечными, — что от идеального развития здесь зачастую приходится полностью отказаться.

Но сколь же лучше следовать с преданностью, подобной преданности Маргарет, несовершенной цели, чем поклоняться лишь на словах, как поступает большинство людей, пусть даже в более величественном храме и перед более святым алтарем! Для Маргарет доктрина саморазвития была служением, которому она принесла в жертву все земные надежды и радости — всё, кроме очевидного долга. И потому ее путь был «вперед, всё вперед», подобно пути Шиллера, вплоть до последнего часа ее жизни.

Пылает в щеке всё более глубоким огнем ЮНОСТЬ духа, которая никогда не проходит; МУЖЕСТВО, что, даже если миры в злобе сговариваются, в конце концов побеждает их тупую враждебность; Высокая ВЕРА, что, вечно взмывая выше, ныне стремится вперед, ныне ждет терпеливо, С которою добрый вечно идет к своей цели, С которою день обретает под конец ревностную душу.

Но этот возвышенный идеал, который управлял жизнью нашей подруги, вверг ее в острые конфликты, составившие пафос и трагедию ее существования: сначала с ее обстоятельствами, казавшимися столь несоразмерными потребностям ее природы, затем с обязанностями перед родственниками и друзьями и, наконец, с законом Великого Духа, с чьей волей ей было так трудно смириться.

Обстоятельства, в которых жила Маргарет, казались ей тюрьмой. У нее не было простора для самовыражения, адекватной сферы деятельности; ее силы оставались невостребованными. С каким красноречием она описывала эту нехватку поприща! Не раз я слушал ее с удивлением и восхищением, будучи убежден, что она преувеличивает это зло, и в то же время не в силах опровергнуть ее стремительные суждения. Если бы она могла предвидеть, сколь скоро перед ней откроется путь к широкому поприщу, как быстро она обретет толпы друзей, подходящий круг общения, литературное поприще и возможность изучать великие произведения искусства на их родине, — скольких мучительных терзаний удалось бы ей избежать.

Маргарет, как всякая по-настоящему искренняя и глубокая натура, ощущала необходимость религиозной веры как основы характера. Первое свидетельство ее взглядов на этот счет содержится в следующем письме к одной из ее юных подруг, написанном в девятнадцатилетнем возрасте:

* * * * *

«Я долго сомневалась, стоит ли рассказывать тебе то, о чем ты спрашиваешь касательно моей религии. Ты ошибаешься! У меня нет сложившегося мнения. Я решила пока не формировать окончательных взглядов. Страстным или слабым натуре требуется позитивная религия, видимое пристанище, защита — как в бурную пору юности, так и на этапах, более близких к могиле. Но моя натура не такова. Моя гордость выше всех чувств, которые я до сих пор испытывала: моя привязанность — это сильное восхищение, а не потребность давать или получать помощь либо сочувствие. Испытывая разочарование, я не прошу и не желаю утешения — я хочу знать и чувствовать свою боль, исследовать ее природу и источник; я не позволю отвлекать мои мысли или убаюкивать мои чувства; именно поэтому моя юная жизнь столь удивительно лишена иллюзий. Я знаю, я чувствую, что должно наступить время, когда это гордое и нетерпеливое сердце утихнет и обратится от пыла Поисков и Деятельности к упованию на нечто высшее. Но — скажу ли я это? — мысль о той более безмятежной поре вызывает во мне глубочайшую грусть; столь далеко от моего нынешнего бытия отстоит то будущее существование, которое ум все же способен вообразить. Я верю в Вечный Прогресс. Я верю в Бога, в Красоту и Совершенство, уподоблению которым я должна посвятить всю свою жизнь. Из этих двух постулатов веры я извлекаю правила, посредством которых стараюсь упорядочить свою жизнь. Но, хотя я почитаю все религии как необходимые для счастья человека, я все еще не ведаю религии Откровения. Осязаемые обетования! четко определенные надежды! — вот в чем я не чувствую нужды в настоящее время. Ныне моя душа устремлена к этой жизни, и я думаю о религии как о ее регуляторе; и, по моему мнению, это естественный и правильный путь от юности к старости. То, что я написала, не состряпано наскоро, в этом есть смысл. Я передала тебе на этом небольшом пространстве суть многих мыслей, ключи ко многим дорогим мне мнениям. Это тема, о которой я редко говорю. До сих пор я лишь единожды высказывалась столь подробно. Я открыла тебе здесь все, что знаю или думаю о важнейшем из предметов, — если бы только ты сумела прочесть это с пониманием!»

* * * * *

В ее дневниках за 1833 год я нахожу следующие отрывки, выражающие религиозную чистоту ее устремлений в то время:

«Благословенный Отче, срывай в зародыше каждое глупое желание. Направь меня любым путем к истине и благости; но если бы возможно было, я не хотела бы переходить от идола к идолу. Да не обезобразит никакое убожное изваяние разум беспорядочный, быть может, скудно обставленный, но просторный и теплый от жизни. Вспомни твое дитя такою, какою ты ее создал, и позволь ей уразуметь ее мелкие тревоги, когда это возможно, о прекрасное Божество!»

* * * * *

«Воскресное утро. — Г-н... проповедовал о природе наших обязанностей, социальных и личных. Сладкая роса истины проникла в мое сердце подобно бальзаму. Он указал на различные средства совершенствования, с помощью которых даже самый смиренный из нас может в итоге творить добро. Сколь справедливы, сколь благородно истинны — сколь скромно, но твердо высказаны — его суждения о человеке, о времени, о Боге!

Мое сердце переполнилось молитвой. Я начала ощущать надежду, что время и труд укрепят меня в стремлении презирать “вульгарную сторону счастья” и жить так, как подобает бессмертному творению. Я уверена, совершенно уверена, что ступаю на верный путь. О, веди меня, мой Отче! Искорени ложную гордыню и себялюбие из моего сердца; вдохни в меня добродетельную энергию и позволь усовершенствовать каждый талант на благо вечному благу моему и других».

Одна из подруг Маргарет, несколькими годами старше ее самой, рассказывает мне следующее:

«Я, — говорит она по сути, — тяжело страдала от сурового испытания и уединилась от всех друзей, когда Маргарет, двадцатилетняя девушка, пробилась ко мне. Она сидела со мной, выражала мне свое сочувствие и с преисполненным нежности интересом старалась отвлечь меня от мрачных дум. Насколько могла, она утешала меня. Но поскольку мои мысли в то время были сильно обращены к религиозным вопросам, она попыталась узнать мой религиозный опыт и выслушала его с огромным интересом. Я рассказала ей, как провела в темноте два долгих года, ожидая света и с полной верой в то, что он придет; как сохраняла душу терпеливой и тихой, предала собственную волю воле Божьей, бодрствовала и ждала, пока наконец великая милость Его не снизошла в бесконечным умиротворением в мою душу. Маргарет не уставала расспрашивать меня об этом состоянии и говорила: “Я бы с радостью отдала все свои таланты и знания за подобный опыт”».

«Несколько лет спустя, — продолжает эта подруга, — я путешествовала с ней, и однажды прекрасной ночью мы сидели, глядя на реку, катившую свои воды под желтым светом луны. Мы снова заговорили о божественном свете в душе, и я сказала: “Маргарет! Озарил ли этот свет твою душу?” Она ответила: “Думаю, да. Но, о! он столь славен, что я боюсь, не будет ли он преходящим, и столь драгоценен, что я не смею говорить о нем, дабы он не исчез”».

«На этом наш разговор завершился, и больше я никогда не заводила с ней об этом речи».

* * * * *

Однако до этого времени, во время своего проживания в Кембридже, она, казалось, достигла того периода своего существования, когда глубже всего погрузилась в пучины мрака. В ту пору она остро ощущала нехватку домашнего очага для своего сердца. Исполненная глубокой склонности к жизни, способная на страстную любовь, ее привязанности возвращались к ее сердцу, чтобы застаиваться там и на время становиться горькими. Именно тогда она почувствовала, сколь пусты и ничтожны все достижения и триумфы чистого рассудка; именно тогда «она принялась доводить свое сердце до отчаяния от всего труда, который совершила под солнцем». Если бы она не выбралась из этой долины смертной тени и не вышла на более высокий уровень убежденности и надежды, ее жизнь стала бы тягостнейшей трагедией. Но когда мы знаем, как она продвигалась дальше и выше, все выше и выше к горной вершине, оставляя позади одну за другой эти темные ущелья и окутанные туманом долины, поднимаясь туда, где вечное солнце сияет выше облачной зоны, и обретая способность охватывать орлиным взором широчайшую панораму, — мы можем читать следующие выдержки из дневника если и с сочувствием, то без боли:

«Это был день Благодарения (ноябрь 1831 г.), и я была вынуждена пойти в церковь или сильно огорчить отца. Почти всегда я тяжко страдала в церкви от чувства отчужденности от слушателей и несогласия с проповедником; но сегодня, больше чем когда-либо прежде, богослужение резало мне слух своим благодарным и радостным тоном. Я была изнурена душевными терзаниями и находилась в настроении самой детской, ребячливой печали. Я чувствовала в себе огромную силу, великодушисть и нежность; но мне казалось, будто все они остаются непризнанными и будто их невозможно применить в жизни. Мне был всего двадцать один год; прошлое не имело ценности, будущее не сулило надежды; однако я не могла припомнить, чтобы когда-либо добровольно совершила дурной поступок, и мои устремления казались мне очень высокими. Я оглядела церковь и позавидовала всем маленьким детям; ибо я полагала, что у них есть родители, которые защищают их, так что они никогда не познают эту странную муку, эту жуткую неопределенность. Я не знала тогда, что ни у кого не может быть иного отца, кроме Бога. Я не знала, что я не одинока в своем роде, что я не избранный Эдип, не особая жертва железного закона. Я торопила время, чтобы все поскорее закончилось и я могла выйти на свободный воздух. **»

«Я ушла по полям так быстро, как только могла. Таков был мой обычай в ту пору, когда я больше не могла выносить тяжесть своих чувств и сосредоточиться на каком-либо занятии; ибо я поистине верю, что никогда добровольно не поддавалась этим мыслям ни на мгновение. Напряжение, которое я проявляла, кажется мне даже теперь большим, чем все, что я когда-либо знала в любом другом характере. Но когда я больше не могла выносить саму себя, я ходила долгие часы, пока мука не утихала от усталости, и возвращалась в состоянии молитвы. Сегодня все словно достигло наивысшей точки. Казалось, я никогда не смогу вернуться в мир, в котором у меня нет места, — к пародиям на человечность. Я больше не могла играть роль или казаться живущей. Это был тоскливый и блеклый день поздней осени. Медленные процессии печальных облаков плыли по холодному голубому небу; краски земли были тусклыми, серыми и бурыми, со слабыми потугами на позднезеленые проблески то тут, то там; порой стонущий порыв ветра гонял по тропинке запоздалые, не желающие опадать листья; — иной жизни не было. В сладости моего нынешнего умиротворения такие дни кажутся мне созданными для того, чтобы поведать человеку о худшем из его уделов; но все же этот ноябрьский ветер способен принести холод воспоминания».

«Я остановилась у ручейка, которому завидовала в дни его веселой весенней полноводности. Он иссох, умолк, забит сухими листьями. Я дивилась, что он не затерялся совсем в земле. Мне не было здесь остановки, и я шла все дальше и дальше, пока не добралась до места, где деревья плотно обступали небольшой водоем, темный и молчаливый. Я присела там. Я не думала ни о чем; все было темным, холодным и неподвижным. Внезапно солнце засияло с той прозрачной сладостью, подобной последней улыбке умирающего возлюбленного, которую оно являет, пробыв недобрым весь холодный осенний день. И даже тогда в мою мысль проник луч от его истинного солнца, из его родной сферы, который с тех пор никогда не покидал меня. Я вспомнила, как в детстве я остановилась однажды на лестнице и спросила себя: как я сюда попала? Как так выходит, что я кажусь этой Маргарет Фуллер? Что это значит? Что мне с этим делать? Я вспомнила все те разы и те способы, какими возвращалась эта мысль. Я увидела, как долго придется душе учиться действовать в рамках этих ограничений времени, пространства и человеческой природы; но я увидела также, что она ДОЛЖНА делать это, — что она должна претворить всю эту ложь в истину и посеять новые бессмертные ростки в саду Божьем, прежде чем сможет вернуться вновь. Я увидела, что нет никакого “я”; что эгоизм — сплошное безумие и порождение обстоятельств; что я страдала лишь потому, что считала “я” реальным; что мне нужно лишь жить в идее ВСЕГО, и все станет моим. Эта истина пришла ко мне, и я приняла ее без колебаний; так что на этот час я была вознесена к Богу. В этом истинном луче большинство земных связей казались чистой воды тенями, феноменами. **»

«Моя земная боль от непризнанности уже никогда не уходила глубоко после этого часа. Я миновала край страстного горя; и всякое преткновение, всякая неудача, всякое невежество казались мне с тех пор временными. Когда я думаю, что в грядущем ноябре минует девять лет с того дня, я удивляюсь, почему с тех пор я продвигалась вперед не быстрее; почему я все еще недостаточно очистилась, чтобы быть принятой обратно к Богу. И все же тогда я лишь прикоснулась к единственной гавани Прозрения. Ты знаешь, что я хочу сказать. Я обитала в невыразимом, неизреченном. Но земное солнце закатилось, и вокруг стемнело; настало время мне идти. Я никогда не привыкла ходить одна по ночам, ибо мой отец был весьма строг в этом отношении, но теперь я не испытывала ни малейшего страха. Когда я возвращалась, луна ясно плыла над домами. Я зашла на кладбище и вознесла там молитву — столь же священную, если и не столь глубоко истинную, какую я знаю теперь; молитву, которая, возможно, сформировалась как ангел-хранитель моей жизни. Если то слово в Библии, Села, означает то, о чем думают седовласые старики, когда читают вслух, его следует написать здесь, — Села!

С того дня я больше никогда полностью не поглощалась самостью; но статуя, пусть и медленно, вырисовывается из глыбы. Другие могут не разглядеть залог ее чистой симметрии, но я вижу его и учусь быть терпеливой. Я еще стану всецело человеческой; и тогда настанет час покинуть человечность и жить вечно в чистом луче».

«В этот первый день я была вознесена; но во второй раз Святой Дух сошел подобно голубю. Я снова вышла в поле на день, но на сей раз стояла весна. Я гуляла по полям Гротона. Но я не стану описывать тот день; музыка его все еще звучит слишком сладко и близко. Достаточно сказать, что я отдала все это в руки нашего Отца и перестала быть жестко ткущей Судьбой, но стала избранной повиноваться, любить и в конце концов познать. С тех пор я страдала, как должна страдать вновь, пока все сложное не станет простым, но я никогда не пребывала в разладе с великой гармонией».

ГРОТОН И ПРОВИДЕНС.

ПИСЬМА И ДНЕВНИКИ. * * * * *

«Чего не испроверг и не сыскал человек, кроме возлюбленного Бога своего? Кто все же заключает Свою славную любовь в нас, смягчая почву ливнями и морозами, любовью и трепетом».

ГЕРБЕРТ. «Никому не следует гордиться Гением, ибо он — свободный дар Божий; но честным Трудом и истинной преданностью своему предназначению любой человек может по праву гордиться; поистине, эта полная цельность замысла сама по себе есть Божественная Идея в ее наиболее привычной форме, и ни один искренний разум не лишен общения с Богом».

ФИХТЕ. «Бог помазал тебя своим благовонным елеем, чтобы ты боролся, а не царствовал; и он передает все твои слезы, словно чистые кристаллы, младшим соработникам на ниве, чтобы те носили их как амулеты. Дабы другие приняли терпение и труд в свои сердца и руки — из твоих рук, и твоего сердца, и твоего отважного ободрения, — и благодать Божия принесла плоды через тебя для всех».

ЭЛИЗАБЕТ Б. БАРРЕТТ. «Пока я была беспокойна, ничем не удовлетворена, полна недоверия, в величайшем замешательстве — я все же чувствовала каким-то образом, что во мне зреет, обретает форму могучая сила; и это продолжалось до одной ночи, когда, сидя за размышлениями об этом и о многом другом, тихий голос извне произнес: “Не видишь ли ты, унылое дитя, откуда пришли поражение и утрата? Именно от твоей силы”».

БРАУНИНГ. III.

ГРОТОН И ПРОВИДЕНС. * * * * *

«Дисциплина небес была неизменной для меня. Казалось бы, самые чистые и благородные надежды поблекли; казалось бы, самые многообещающие связи разорваны. Урок повторялся бесконечно: “Будь смиренна, терпелива, опирайся на собственные силы; надеись лишь на случайную помощь; люби других, но не всепоглощающе, ибо лишь будучи много в одиночестве, ты сможешь наилучшим образом исполнить свое назначение!” Какая изнурительная работа предстоит мне, прежде чем этот урок будет полностью усвоен! Кто станет удивляться упрямому и мятежному безумию юного Израиля, поклоняющегося бездувному идолу, пока пророк несет вести со святой горы, если собственная юность столь упорно идолопоклонническая! И все же я постараюсь тщательно хранить сердце и никогда не бояться, что солнце погасло лишь оттого, что я зябну в холоде и темноте!»

Таков был тон смирения, в котором Маргарет писала из Гротона в Массачусетсе, куда к ее великому огорчению ее отец переехал весной 1833 года. Выдержки из писем и дневников покажут, сколь суровой была ее школа там и все же сколь неизменной была ее вера в то, что

«Бог хранит на небесах нишу для наших идолов! И хотя Он сокрушает их у нас на глазах и отрицает, чтобы наши близкие поцелуи портили их белизну, я знаю, мы узрим их воздвигнутыми, цельными, стряхнувшими пыль со своей красоты, прославленными, — новыми Мемнонами, поющими в великом свете Бога».

ПЕЧАЛЬНОЕ ВСТРЕЧАНИЕ ДОМА.

«Гротон, 25 апреля 1833 г. — Я приехала сюда, вызванная известием о том, что с нашим бедняжкой... случился страшный несчастный случай. Я застала дорогого ребенка, который уехал от меня таким исполненным радости и воодушевления, что я с вздохом подумала — без всякой зависти — о том, как счастливы по крайней мере он будет здесь, пылающим в лихорадке. Он нетерпеливо ждал меня и очень боялся, что к дому подъехала не “Маргарет”. Признаюсь, я приветствовала наш новый дом потоком горьких слез. Он ведет себя с огромным терпением, мягкостью и заботой о комфорте других. Это стало тяжелым испытанием для мамы, к тому же уставшей и полной забот, но ее поведение ангельски. Я пытаюсь найти утешение во всевозможных доводах и отвлечь свои мысли, пока не станет точно известен масштаб увечья. Я не сижу без дела ни минуты. Когда я не с..., в чьей комнате я сижу, шью и ухаживаю за ним или читаю вслух большую часть дня, я утешаю душу Гете и следую за ним в царства “Истинного, Доброго и Прекрасного”».