«Мемуары Генри Ханта, Эсквайра. Том 1»

На следующий день пришло письмо от моего друга, банкира Хэнкока, которое пролило свет на эту тайну. Он сообщил мне, что тоже получил аналогичное послание от нашего полковника, лорда Брюса; что он знает об отправленном мне извещении об увольнении и что среди прихвостней лорда Аylesbury в Мальборо ходит упорный слух, будто нас исключили из отряда за то, что мы подстрелили слишком много фазанов первого октября в одном из поместий его светлости. Он писал, что желает знать, как я намерен поступить в связи с этим, поскольку хотел бы действовать со мной рука об руку, и одновременно клялся отомстить нашему полковнику. Я отправил ему копию ответа, написанного мной на имя его светлости, и уведомил его, что рано утром в следующий смотровой день буду у него дома в своей обычной форме, чтобы вместе отправиться к месту учений.

Настал день, и мы вместе поехали в поле, где обычно выполняли перестроения. Оно располагалось на одной из равнин Савернейкского леса, примерно в полумиле от дома его светлости, но у него на виду. Когда мы прибыли на место, отряд как раз собирался, и мы встали в ряды, как прежде, к величайшему изумлению вассалов его светлости, которые составляли значительную часть отряда и уже слышали о том, что мы были уволены или исключены, или, выражаясь проще, изгнаны из отряда полковником.

После того как мы пробыли там некоторое время, один из лизоблюдов его светлости пришел провести разведку и, как только обнаружил нас в строю, удалился, чтобы донести ошеломляющую новость своему покровителю. Около часа туда-сюда между отрядом и домом его светлости сновали вестники, прежде чем он соизволил появиться — задержка, какой прежде никогда не случалось. Причину предвидели не только мы с Хэнкоком, но и все члены отряда, и как раз тогда, когда я собирался маршем двинуться к его светлости, раз уж он не выказывал желания явиться к нам, он наконец появился, выехав на своем боевом коне неторопливой и торжественной поступью.

Впоследствии я понял, что во время этой задержки несколько посланий было отправлено между резиденцией его светлости, Савернейк-Лодж, и Тоттенхэм-Парком, резиденцией его отца, графа Эйлсбери. Прежде чем продолжить повествование, пожалуй, нелишним будет познакомить читателя с происхождением этого дела. Выяснилось, что лорд Брюс решился написать упомянутые письма мне и мистеру Хэнкоку по настоятельному наущению своего отца, лорда Эйлсбери, который убедил его, вопреки его собственному желанию и здравому смыслу, выставить нас из отряда, хотя у него не было ко мне иных претензий, кроме той, что я оказался слишком хорошим стрелком по фазанам его отца, а следовательно, человеком крайне неподходящим для того, чтобы противостоять французам в случае вторжения. Его светлость видел и осознавал всю трудность своего положения и долго противился мольбам отца; но старый граф был неумолим, и, как мне рассказывали, его приказание было в конце концов отдано в таком тоне и с таким видом, что сын счел небезопасным сопротивляться дольше. Подробности я узнал позже от одного из егерей, присутствовавших при той беседе, когда граф приехал из Лондона, как я понимаю, специально ради этого. Какой-то завистливый и раболепный прихвостень его светлости, услышав об успешном дне нашей охоты в Гроу первого октября, отправил наверх преувеличенный отчет, в котором заявлял, что я в компании с мистером Хэнкоком истребил несметное количество фазанов в угодьях его светлости; однако в то же время этот достойный соглядатай позаботился умолчать о том, где именно и в каком поместье мы охотились. Старый граф, который, пожалуй, ревнивее любого другого человека в Англии оберегал свою дичь, получив письмо, немедленно примчался из столицы в величайшем гневе; прибыв в Тоттенхэм, он тут же созвал всех своих егерей, чтобы потребовать отчета в их поведении, раз они позволили так истреблять его дичь. Напрасно они все заявляли, что мы не заходили в его заповедники и не приближались к ним; что мы охотились лишь в отдаленном поместье, где его светлость даже не назначал егеря и которое он специально выделил для забав жителей своего местечка Мальборо и их друзей. Всё было тщетно; он не желал слушать никаких оправданий; и как только он выяснил, что мы состоим в йоменском отряде его сына, он тотчас послал за ним гонца. Тем временем он предавался приступам столь яростного гнева на егерей, что ему то и дело приходилось удаляться и приходить в себя, ложась на софу, а немного окрепнув, он возвращался к атаке с удвоенной яростью. Егерь, снабдивший меня информацией, уверял, что несколько раз они опасались — или, точнее говоря, ожидали, — что у него лопнет кровеносный сосуд из-за того, что он предается столь безудержной ярости. Похоже, семья в Тоттенхэме не знала о предосторожности, к которой прибегает в подобных случаях один вспыльчивый старый баронет из нашего графства, живущий не далее чем в ста милях от Стонестона, о чем меня достоверно известили следующим образом: всякий раз, когда у баронета случается подобный внезапный и яростный приступ гнева, что происходит вовсе не редко, ее леди усаживает его, пока сама обильно поливает его голову холодной страдой воды — как единственное средство остудить его кровь и спасти от разрыва сосуда в головном мозге. Наконец прибыл сын его светлости, лорд Брюс, и сцена повторилась; поговаривают, что умиротворить старого графа смогло лишь обещание доблестного полконника Уилтширского полка йоменской кавалерии немедленно написать мне и мистеру Хэнкоку об исключении из отряда. Это обещание было исполнено описанным мной способом: его светлость написал каждому из нас, заявив, «что более не нуждается в наших услугах». Но вернемся же к отряду, который мы оставили выстроенным на учебном поле: наш полконник, наконец прибывший к переднему краю строя, продолжал устремлять взор исключительно на фланг, противоположный тому, где находился я, и мне так и не удалось поймать его взгляд, брошенный на меня хотя бы искоса. После значительной задержки сержант извлек список и стал выкликать имена, пока не дошел до строчки, заполненной моим именем; он пропустил его и принялся произносить имя следующего человека, но имя едва наполовину сорвалось с его губ, как я пришпорил коня и с такой яростью бросился к нему, что он осадил скакуна на несколько шагов назад, прежде чем остановился; едва он замер, как голова моей лошади оказалась почти у него на коленях, и я сурово потребовал назвать того, по чьему приказу он пропустил мое имя? Дрожащим голосом он пролепетал, что «это сделано по приказу лорда Брюса». Я круто развернул коня, и его голова, взмахнув над грудью сержанта, чуть не сбросила того из седла. После этого я резво подъехал к лорду Брюсу, который тоже осадил своего коня. Я отдал ему честь как своему офицеру и твердо потребовал объяснить, по какому праву или по какой причине он отдал приказ вычеркнуть мое имя из списка личного состава? Сознавая, что ему предстоит упорствовать в бесчестном и недостойном поступке, он после некоторого колебания произнес: «Скажите, мистер, разве вы не получали от меня письма?» Я поспешно ответил: «Да, и я здесь затем, чтобы лично потребовать объяснений и узнать, какие обвинения вы можете мне предъявить — как солдату или как джентльмену». Теперь он казался еще более смущенным и глядел куда угодно, только не мне в лицо. Затем он бросил взгляд на отряд, как бы вопрошая: разве вы не защитите меня? разве вы не поможете мне выбраться из этой дилеммы? — но вокруг было тихо как в могиле, и каждый глаз был устремлен на него. Наконец он собрался с духом и произнес: «Я не предъявляю вам никаких обвинений; равно как и не считаю себя обязанным давать вам какие-либо объяснения в своем поведении. Я — я, как командир этого полка, имею право принять в него любого человека или уволить из него любого человека, не называя никаких причин для своих действий».

Это был критический момент моей жизни. Бесполезно теперь оплакивать нехватку у меня рассудительности. Я был молод, я был предан службе своей родины, я был солдатом, меня оскорбили без тени предлога, оправдывающего оскорбление, меня уязвили в самом чувствительном месте — в моем патриотическом рвении! В такой миг я не мог прислушаться к голосу холодной, расчетливой осторожности. Я сурово ответил: «Тогда, милорд, вы больше не мой офицер — вы нанесли мне преднамеренное оскорбление, объясниться или принести извинения за которое вы, судя по всему, не готовы; поэтому я требую удовлетворения, подобающего между джентльменом и джентльменом; и запомните хорошенько: если вы не дадите мне этого удовлетворения, я заклеймлю вас позором как труса!», после чего я вытащил пистолеты из кобур и стал снимать шпагу с портупеи, чтобы с вызовом бросить их к ногам его коня, поскольку это оружие было единственным принадлежавшим правительству имуществом, коим я обладал. Ожидая, возможно, что я собираюсь пустить его в ход иным способом, его светлость резко развернулся и, пришпорив скакуна, скрылся из виду быстрее, чем кто-либо успел оглянуться назад, ибо он вскочил в ворота Савернейк-Лодж, своей резиденции.

Пока это происходило, я швырнул на землю шпагу и пару пистолетов, а мой друг Хэнкок вышел из рядов и подошел ко мне. Пока наш доблестный командир оставался на виду, я не сводил с него глаз; а когда, по его исчезновении, я огляделся вокруг, то обнаружил весь отряд застывшим от изумления, за которым, едва они немного опомнились, последовал всеобщий смех. Мой друг Хэнкок громко и довольно грубо высказывался, что я пресек; после чего, подлетев к самому центру перед фронтом отряда, я обратился к своим товарищам примерно со следующими словами: «Господа, вы лишились своего командира. Вы видели и слышали причину. Однако, поскольку отряд без командира подобен кораблю без парусов и руля, я на сей раз отдам команду. Направо в колонну по одному — разойтись — каждый по своим квартирам». После этого каждый поспешил отправиться домой лучшим из возможных способов, а я вернулся в Мальборо, чтобы пообедать и провести вечер с моим другом Хэнкоком.

Если бы я проявил больше осмотрительности и не действовал с такой опрометчивостью, я поставил бы этого лорда в столь неловкое положение, что ему стоило бы немалого труда удовлетворительно объяснить свое незаконное поведение; ибо, без лишнего тщеславия я могу сказать, что во всем полку не сыскалось бы солдата лучше, человека более преданного делу служения своей родине, и уж совсем немногих, если вообще таковые нашлись бы, кто столь «отчаянно дерзнул бы», противодействуя врагам отечества своим состоянием и жизнью. Эта история, как и следовало ожидать, быстро разошлась по всему графству и особенно среди членов различных корпусов, десяти отрядов йоменской кавалерии. Его светлость, однако, предпочел не встречаться со мной лицом к лицу, а уладить этот вопрос в судебном порядке.

В следующем судебном семестре против меня было возбуждено уголовное дело за вызов благородного лорда и доблестного полковника на дуэль. Поскольку я не мог отрицать сам факт, я позволил вынести решение в заочном порядке (в отсутствие защиты), не желая разбирать этот вопрос в суде в Солсбери; мои адвокаты, мистер Гарроу и мистер Барро (нынешние судьи), уведомили меня, что защищаться бесполезно, так как я не смогу сослаться на спровоцировавшую меня сторону, сколь бы великой она ни была, с какими-либо шансами на благоприятный вердикт. Тем не менее, по их мнению, когда будут зачитаны аффидавиты с обеих сторон, Суд никогда не станет вызывать меня для оглашения приговора.

В этом выводе они ошиблись; однако нет ничего удивительного в том, что таковой был сделан ими, ибо покойный лорд Кеньон выражал крайнее нежелание давать делу ход и от семестра к семестру намекал моим адвокатам, что надеется, будто я осознал свою ошибку и принесу извинения его светлости, что избавит Суд от необходимости предпринимать дальнейшие шаги в этом деле. Мои адвокаты отвечали, что не уполномочены заявлять, сделаю я это или нет. Тогда его светлость заявил: если я поступлю подобным образом до наступления следующего семестра, то, насколько ему известно, другая сторона не станет настаивать на вынесении приговора; а мистер Эрскин и мистер Викари Гиббс, выступавшие против меня, добавили, что, далеко не желая меня унижать, они даже не требуют от меня принесения каких-либо личных извинений его светлости. Если мои адвокаты заявят от моего имени, что я признаю правонарушение и сожалею о беспокойстве, причиненном его светлости, на этом делу будет положен конец.

Это предложение лорд Кеньон настоятельно советовал моим адвокатам принять. Мистер Барро, являвшийся младшим адвокатом, произнес, что столь хорошо знает мои чувства по данному вопросу, что берется заявить — пусть даже в мое отсутствие, — будто я прекрасно понимаю: меня спровоцировали на нарушение законов моей страны, и он готов принести самые полнейшие извинения перед лицом этих оскорбленных законов; но поскольку я считаю лорда Брюса агрессором, он не может от моего лица брать на себя обязательство приносить какие-либо извинения ему лично, и он опасается, что меня никогда не удастся к этому склонить, хотя он и передаст пожелания его светлости и суда на сей счет.

Это дело находилось на рассмотрении Суда уже четыре или пять семестров и столько же раз откладывалось лордом Кеньоном. Тем временем история вызвала огромный резонанс среди всех йоменских корпусов королевства, и пуще всего — в различных отрядах уилтширской йомении, где поведение их полковника обсуждалось самым свободным образом. Каждый джентльмен в полку и, по сути, каждый участник всех волонтерских сил страны воспринимал это как общее дело, поскольку любой из них мог оказаться в подобном положении, а следовательно, если накажут меня, он сам станет уязвим перед лицом произвольного и несправедливого увольнения со стороны старшего офицера. Суд чувствовал и понимал это. Множество, поистине множество членов уилтширских полков заявляли, что немедленно подадут в отставку, если меня приговорят к какому-либо штрафу или тюремному заключению; а несколько моих близких друзей и знакомых неизменно старались поддержать во мне бодрость духа — как они это называли, — повторяя это заявление всякий раз, когда я с ними встречался. Мистер Уильям Тинкер из Лавингтона, с которым я был особенно близок, и мой друг мистер Уильям Бутчер из Эрчфонта оба недвусмысленно заявляли, что не останутся в полку ни секундой дольше после того, как мне вынесут любой приговор.

Настал следующий семестр, и когда у моих адвокатов вновь осведомились, уполномочены ли они принести необходимые извинения, последовал ответ: я сожалею о том, что нарушил законы своей страны, но незаконная и неоправданная провокация, исходившая от лорда Брюса, была такова, что я отказался от любых подчинений его светлости. Лорд Кеньон умолял мистера Гарроу исполнить свой долг перед клиентом и принести их за меня; а мистер, ныне лорд, Эрскин также просил своего друга Гарроу сделать это, заявляя, что примет малейшее изъявление признательности в любой форме по усмотрению самого мистера Гарроу; что он сочувствует мне и вовсе не желает унижать меня хоть в малейшей степени.

Мистер Гарроу поднялся и в одушевленной манере произнес: «Он полагает, что я принес вполне достаточное извинение оскорбленным законам своей страны; и что он, со своей стороны, не считает, при всех обстоятельствах дела, лорда Брюса заслуживающим каких-либо извинений вовсе. Если бы мистер Хант изъявил желание по собственной воле позволить заявить, будто он сожалеет о вызове его светлости на дуэль, он сделал бы это от всего сердца, не полагая, что на репутацию этого джентльмена — как солдата или как джентльмена — ляжет хоть малейшее пятно. Но мистер Хант имеет право на собственные чувства в данном вопросе, и он не может винить его за это; и далеко не принося никаких извинений за мистера Ханта в его отсутствие и без его согласия, он как адвокат, при всем уважении, коее он питает к суду, все же не возьмет на себя труд советовать ему поступать наперекор собственному желанию».

Мистер Эрскин, казалось, согласился с этим, но мистер Викари Гиббс вскочил на ноги и с величайшей желчностью изрек: «Что ж, тогда, милорд, мы требуем, чтобы он был доставлен сюда. Мы просим суда вынести приговор». Лорд Кеньон ответил, что в таком случае тому надлежит быть; и назначил день в предстоящий Михайловский семестр, когда я должен был явиться для выслушивания приговора.

Поскольку это подводит меня к весьма важному этапу в моей жизни, я вкратце омину несколько незначительных происшествий, которые сочли бы великими событиями в истории многие люди, написавшие жизнеописания самих себя. Я все же слегка коснусь одного-двух обстоятельств, которые за последний месяц припомнились мне довольно необычным образом. Какая-то дама, путешествовавшая из Лондона в Бат по дороге в Ильчестер в сопровождении тюремщика этого заведения, была расспрошена попутчиком-джентльменом о том, как далеко на запад они направляются. Тюремщик, вполне естественно пожелав скрыть свое имя и род занятий, ответил: «Я направляюсь в Бат, сэр, а эта дама едет дальше в Ильчестер». Стоило только произнести слово «Ильчестер», как его собеседник повернулся к даме и сказал: «Ах! Именно там содержится мистер Хант, с которым обходятся столь сурово. Быть может, вы увидите его, мадам?» Она ответила, что это возможно, так как она немного знакома со мной, и в ответ пожелала узнать, знаком ли он со мной. Тюремщик ответил, что знает меня очень хорошо, знает меня с самого детства, а также знает моего отца и всех моих родственников, равно как и миссис Хант с ее родней. Это вполне естественно возбудило любопытство дамы, которая была знакома со мной лишь лично и непременно должна была повидаться со мной, поскольку направлялась навестить джентльмена в тюрьме; что же касается тюремщика, то любая информация о моих частных делах и моей семье стала бы для него огромным подарком, ибо он не имел обо мне никакого представления как о публичной фигуре. Следовательно, его любопытство было отточено до крайности; и моим читателям будет несложно поверить, что в течение оставшейся части пути мистер Хант оставался главной темой для разговоров, и я не сомневаюсь, что все поступки моей жизни обсуждались со страшной свободой и немалым пылом.

Этим незнакомым для них джентльменом оказался Чарльз Гордон Грей, эсквайр из Трейси-Парка близ Бата, который проявил всю ту общительность, какой только могли пожелать наши попутчики, и любопытство как дамы, так и тюремщика было удовлетворено почти до пресыщения. Впрочем, дама откровенно призналась мне, что, хотя мистер Грей являлся моим ярым политическим противником, рассказ обо мне в целом настроил ее в мою пользу; и она поведала мне множество анекдотов из моей жизни, которые совершенно изгладились из моей памяти. Один из них звучал следующим образом, и в нем, судя по всему, мистер Грей выступал очевидцем, а потому мог говорить о нем с абсолютной точностью. Как я уже сообщал моим читателям, я всегда был энтузиастом во всем, за что бы ни брался, и пуще всего — в качестве охотника. Однажды по окончании крайне тяжелой травли оленя, после пробега почти в тридцать миль, гончие прижали прекрасное животное столь плотно, что схватили его в тот момент, когда оно переплывало глубокий участок реки Эйвон между Солсбери и Стратфордом. Я сам, хозяин гончих Майкл Хикс Бич, эсквайр из Нетеравона, и еще два-три джентльмена, среди которых, возможно, был мистер Гордон Грей, поспели к гончим вовремя; и мы все были крайне огорчены, видя, как благородное животное — крупный благородный олень, доставивший нам столько спортивного азарта, — становится добычей гончих без малейшей для нас возможности спасти его. Мистер Бич поначалу убеждал борзого егеря попытаться сделать это, но тот отказался, добавив, что, поскольку он не умеет плавать достаточно хорошо для преодоления стольких трудностей, с какими он столкнется, собаки непременно утопят и его самого, и оленя, стойте ему только рискнуть сунуться в глубокую воду. Пока все напрасно оплакивали печальную участь бедного животного, казавшегося почти истощенным, так как гончие неоднократно затягивали его под воду, я ускользнул в сторону, привязал повод коня к колышку в изгороди и разделся догола, прежде чем остальные спортсмены успели заметить, чем я занят. Я подбежал к самому краю реки, единым махом бросился с крутого берега прямо в середину бурлящего потока и поплыл на помощь почти угасающему оленю. В тот момент, когда я головой вперед ринулся в струю, остальная стая, прежде не решавшаяся войти в водную стихию, а лишь визжавшая и лаявшая на берегах, теперь поголовно бросилась в воду следом за мной. Никто, кроме очевидцев этой сцены, не сможет составить себе представление о том, в какой опасности я, казалось, очутился. Многие из гончих, терзавших оленя, завидя обнаженного человека, словно восставшего из глубин — ибо мне пришлось нырнуть на несколько ярдов, чтобы смягчить падение с крутого берега, — мгновенно разжали хватку на олене и поплыли ко мне, будто намереваясь захватить более соблазнительную добычу. Мои товарищи по охоте, еще не оправившиеся от изумления при виде моего неожиданного прыжка в воду и опасавшиеся теперь моего неизбежного уничтожения набросившимися на меня псами, дружно испустили непроизвольный крик и умоляли меня как можно скорее отступить назад; однако раз уж я принял решение достичь какой-то цели, слова «отступление» не было в моем словаре. Ничуть не устрашившись, я смело поплыл вперед лицом к приближающейся стае, выкликая каждого пса по кличке, которую я, к счастью, знал, и — что было еще удачнее — мой голос был им столь же прекрасно знаком. Я плыл и прорубал себе дорогу сквозь них, подбадривая их и оглашая окрестности криками, будто на настоящей охоте. Все они повернули назад и снова продолжили плыть со мной к бедному оленю, за исключением одного старого пса, Старого Трояна, который незаметно вцепился мне мертвой хваткой в большой палец правой руки, что сразу же прервало мое продвижение и причинило сильнейшую боль. Я окликнул его по кличке, но тщетно: он держал крепко; тогда со значительным усилием я увлек его под воду и, схватив за горло другой рукой, удерживал там, пока он не разжал челюсти. Во время этой схватки мы оба ушли под воду вместе, к великому ужасу встревоженных зрителей. Мы вынырнули вместе, но я продолжал крепко сжимать его горло левой рукой и на короткое время продемонстрировал негодяя в таком виде — с разинутым ртом и высунутым языком, — дабы показать, как полностью я его подчинил, после чего окатил его под водой еще разок и отпустил; затем я продолжил свой путь без дальнейших помех к оленю, который тем временем отплыл на двадцать или тридцать ярдов вниз по течению — весьма стремительному, — окруженный всеми собаками стаи (двадцатью двумя парами), за исключением бедного Старого Трояна, который теперь держался на весьма почтительном расстоянии позади нас.

Вскоре мы настигли оленя; но тут началась самая трудная часть задачи, тут завязалась «настоящая борьба», ибо стоило мне положить руку на несчастное животное, как вся стая возобновила нападение на него с удвоенной яростью. Один из джентльменов бросил мне свой хлыст, которым я принялся охаживать спины собак одной рукой, удерживая оленя другой. Это, впрочем, возымело мало эффекта или вовсе не возымело его: собаки слишком привыкли к плети, чтобы из-за этого отказаться от своей добычи. Тогда один из моих друзей крикнул мне, чтобы я взял хлыст за другой конец, что я и сделал, принявшись яростно лупить их по головам и ушам. Все же я понял, что они не разомкнут хватки, пока я едва ли не размозжу им головы; в связи с чем был вынужден прибегнуть к иному способу, а именно: каждого пса, к которому мне удавалось приблизиться, я хватал за горло, пока он не отпускал жертву, и в таком положении, с его по-прежнему открытым ртом, ненадолго погружал под воду. Этот метод возымел желаемый результат, и я применял его к каждой собаке, пока полностью не освободил несчастное животное. К тому времени я сам выбился из сил, ибо провел в воде по меньшей мере двадцать минут, да к тому же в конце очень тяжелой скачки в холодный февральский день. Мои друзья на берегу продолжали раздавать советы, и среди них был Том, борзый егерь, отказавшийся рискнуть лезть в воду; в наказание за его трусость я попросил моих друзей либо заставить его замолчать, либо бросить в воду и хорошенько искупать. Среди всего этого я, помнится, подозвал догхантера и велел ему забрать мою одежду с мокрого луга и поводить мою любимую кобылу, чтобы она не простудилась. Некоторые из моих читателей станут удивляться тому, как я мог сохранять столь невозмутимое спокойствие при подобных обстоятельствах, особенно учитывая мои слова о том, что я выбился из сил. Я с легкостью это объясню. Поскольку все гончие были отвлечены, олень, бедняжка, преспокойно плавал на поверхности потока; а поскольку я теперь обхватил его за бархатистую шею, я с величайшей легкостью поддерживал собственное тело и набрался сил плыть одной рукой, удерживая его другой, пока не добрался до противоположного берега, где мои товарищи-спортсмены с величайшей тревогой ожидали помощи, чтобы вытащить его из воды. Но поскольку глубина реки достигала почти десяти футов, я, разумеется, не чувствовал под ногами дна, а поскольку берег возвышался над водой на четыре фута, находившиеся наверху не могли до него дотянуться. Тем не менее мне удалось обвязать ремни их хлыстов вокруг различных частей тела животного, так что в конце концов, приложив огромные усилия, они сумели благополучно вытащить его на берег, причем бедный олень не получил никаких серьезных увечий. Как только это было сделано — и не раньше, — меня вытащили точно таким же манером при помощи ремней хлыстов моих товарищей по охоте. Я, безусловно, был настолько истощен, что не мог стоять без опоры, пока они растирали меня насухо своими носовыми платками; но я быстро оправился, оделся, вскочил на свою любимую гнедую кобылу Маунтебанк и поехал вместе с друзьями, которые все до единого сопровождали меня в постоялый двор — единственный дом в местечке Олд-Сарум, где эту историю часто рассказывают по сей день.

Таков один из анекдотов, поведанных обо мне мистером Гордоном Греем, — случай этот вместе с сотней других подобного рода совершенно изгладился из моей памяти и никогда бы не был рассказан здесь, если бы не поездка в батском дилижансе, — хотя шметка на большом пальце моей правой руки, оставленная зубами Старого Трояна, всегда у меня перед глазами, особенно когда я пишу; и я отмечал тогда, что этот след навсегда останется в моей памяти, поскольку я унесу его с собой в могилу. Что я унесу его туда, несомненно, ибо он виден абсолютно отчетливо, хотя прошло уже двадцать восемь лет с тех пор, как он был нанесен.

Таков был человек, которого лорд Брюс изгнал из Мальбороского отряда йоменской кавалерии как недостойного числиться в рядах тех, кто добровольно предложил свои услуги для отражения вторжения могущественного, угрожающего чужеземного врага! Таков был человек, и таковы были его рвение и энтузиазм — таков его беззаветный патриотизм, что, если бы представилась возможность заложить пороховую мину под Булонскую флотилию, он с тем же самым воодушевлением, с каким только что спас оленя, бросился бы в море с зажженным факелом в одной руке, плывя при этом с помощью другой! Таков был человек, который бесстрашно приложил бы факел к бикфордову шнуру и без колебаний взлетел бы вместе с ними на воздух ради спасения родины! И именно такого человека лорд Брюс прекрасно знал воочию, когда ради утоления ярости своего отца взялся исключить меня из Уилтширского полка йоменской кавалерии лишь за то, что я, подумать только, убил десять пар фазанов с двадцати выстрелов!

Что ж, день моего появления в Суде Кингс-Бенч, чтобы впервые встать перед его скамьей для выслушивания приговора, наконец настал. Мистер судья Гарроу и мистер судья Барро выступали моими адвокатами; первый обратился к суду с красноречивой речью, заявив, что предпочел бы оказаться на моем месте, а не на месте благородного лорда, и завершил свое выступление высокой хвалой моему характеру, сказав, что живи он в моих краях, я был бы первым человеком, которого он стал бы искать в друзья, и так далее, и тому подобное. Нынешний лорд Эрскин и покойный сэр Викери Гиббс были наняты для того, чтобы просить суд о вынесении мне приговора; однако его светлость держался с величайшей умеренностью и даже доброжелательностью по отношению ко мне, не произнеся ни единого оскорбительного или недоброго слова за всю свою пламенную речь. Но этот мелкий, желчный, черносердечный гад Гиббс, чья злобная, порочная и отталкивающая физиономия всегда служила зеркалом его мелкотравчатой душонки, обрушился на меня с самым яростным, мстительным и трусливым нападением — столь угрюмым и бессердечным, столь неуместным при данных обстоятельствах, что, если бы меня не удерживал адвокат, я несомненно учинил бы над ним скорую и справедливую расправу прямо на месте, вколотив его лживые речи вместе с зубами обратно ему в глотку. Меня все же удержали, и старый бормочущий Гроуз вынес приговор: уплатить СТО ФУНТОВ в пользу короля и предать меня под стражу Маршала суда сроком на ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ. На скамье восседали, развалившись: Кеньон, главный судья, Гроуз, Лоуренс и Ле Блан; все четверо давным-давно отправились получать приговор от Судьи иного и высшего суда, СУДЬИ СУДЕЙ; и да помилует их Господь, скажу я! Я немедленно уплатил штраф, а двое находившихся в зале суда друзей поручились в сумме по пятьсот фунтов каждый, равно как и я сам на тысячу фунтов, в том, что в течение трех лет буду соблюдать мир по отношению к этому доблестному лорду.

Меня передали судебному приставу, который весьма вежливо препроводил меня и моих друзей в карете в Кингс-Бенч — место, которое я накануне вечером разведывал вместе с моим другом мистером Уильямом Бутчером, прибывшим со мной в столицу и добровольно согласившимся стать одним из моих поручителей. Мои друзья предвидели, что меня упекут в Кингс-Бенч, поскольку я твердо решил не приносить никаких извинений лорду Брюсу.

В то время мистер Ваддингтон отбывал заключение в Кингс-Бенч за скупку хмеля перед рынком; а поскольку он вел свою защиту в суде с огромной энергией и немалым талантом, да к тому же был осужден по старому вышедшему из употребления статуту, его не считали виновным в каком-либо моральном преступлении. У меня укоренилось представление, будто должники в тюрьме поголовно являются мошенниками, и я потому страстно желал избегать их общества или каких-либо дел с ними; это чувство, сколь бы ошибочным оно ни было, лишь усилило мое стремление познакомиться с мистером Ваддингтоном. Главным же искушением, несомненно, являлось то, что он прославился духом, неоднократно проявленным им в суде при защите от того, что всеобще почиталось за чистой воды политическое преследование. Я навел о нем несколько справок, но узнал лишь то, что его нет в пределах внутренних стен и он занимает апартаменты над вестибюлем за воротами. Я был пока еще слишком неопытен, чтобы постичь, что означает тюремное заключение без пребывания в тюрьме.

Я прибыл в тюрьму около двух часов и был препровожден в кофейную комнату, которую содержал мистер Дейви, кучер маршала, где нам вскоре подали очень хороший обед. Тем временем я навел необходимые справки насчет отдельного помещения, однако тюрьма, по словам окружающих, была переполнена; мне показали одну-две комнаты, жильцы которых не возражали съехать, чтобы разместить меня, за определенную оговоренную сумму. Среди прочих меня провели в весьма хорошую комнату, которую занимала дама; говорили, что она уступит ее за десять фунтов. Когда мы вошли, она очень божественно пела, и оказалась она не кем иной, как миссис Уэллс, знаменитой эстрадной певицей. Без всякого смущения она поинтересовалась, кто из нас джентльмен — я или сопровождавший меня поверенный; услышав, что заключенным являюсь я, она окинула меня взглядом с головы до ног и затем с тем искусством, коим владела в совершенстве, с кокетливой улыбкой произнесла, что «ей жаль расставаться со своей комнаткой ни за какие деньги, но поскольку я произвожу впечатление милого и цветущего сельского джентльмена, я могу безвозмездно занять в ней половину». Поскольку я не был готов вступать в подобного рода сделки, я поспешно удалился и оставил своего поверенного улаживать с ней вопрос о денежном вознаграждении.

Мы очень приятно пообедали, нас было человек шесть, пожалуй; и еще до того, как со стола убрали скатерть, меня навестил мой друг, преподобный Джон Принц, капеллан приюта Магдалины и викарий прихода Энфорд, церковным старостой которого я состоял. Я поведал ему о трудностях с поиском подходящего жилья, услышав о чем, он тотчас вызвался пойти к своему другу и соседу маршалу, с которым, как он не сомневался, сможет легко уладить это дело к моему удовольствию. Я был весьма рад обрести столь заступника в лице мистера Принца, человека столь известного и глубоко почитаемого за свое благочестие и доброе сердце. Однако он вскоре вернулся с весьма мрачным видом и сказал, что ничего не смог поделать с маршалом, который и вовсе отказался обсуждать с ним этот вопрос; тот лишь передал ему, что если мистеру Ханту что-либо требуется, он готов сделать всё от него зависящее, но вести подобные дела должен исключительно поверенный, а для достойного пастора это совершенно не по профилю.

Мой поверенный, мистер Бёрд, немедленно отправился к маршалу; а пока его не было, мистер Принц сообщил мне, что его старый друг Джонс обошелся с ним весьма грубо и выразил крайнее удивление тому, что человек его звания смеет вмешиваться в подобные дела. Бедный Принц проникся твердой уверенностью в том, что мистер Джонс и пальцем не овечт ради моего удобства, поскольку он его порядком отчитал. Спустя десять минут, однако, мистер Бёрд вернулся с вестью, что он уладил с маршалом все вопросы; мне полагалась комната над приемной, но для этого я должен был пойти с ним к маршалу и дать поручительство в том, что не совершу побега, и т. д., и т. п. Я незамедлительно исполнил это; по дороге он сообщил мне, что я должен подписать обязательство на пять тысяч фунтов о неявке к побегу, после чего мне уже не потребуется возвращаться обратно за тюремные стены. Я с готовностью согласился, и дело было улажено в десять минут. Мне досталась комната над парадной приемной и право беспрепятственного пользования ключом.

Я вернулся к друзьям воодушевленный перспективой обрести столь комфортные условия, поскольку уже успел испытать сильное отвращение от увиденных за тюремными стенами сцен распутства и пьянства. Миссис Филвуд, жена главного надзирателя, которая заведовала приемной, должна была приготовить мне постель и к десяти часам вечера — времени, когда мои друзья покидали тюрьму, — обустроить всё в моей комнате. Когда наступил назначенный час, меня провели в очень просторное, изящно обставленное помещение с аккуратной кроватью-бюро в углу. Моя хозяйка, миловидная и скромная на вид женщина, оказалась весьма общительной и столь заботливой, что я действительно чувствовал себя так же уютно, как в какой-нибудь гостинице. По правде говоря, здесь было гораздо лучше, чем в лондонском постоялом дворе «Черный лев» на Уотер-лейн, где мне довелось останавливаться. В комнате горел хороший камин, всё дышало чистотой и уютом, и я лег в постель и проспал до самого рассвета так крепко и сладко, как еще никогда в жизни.

Лежа в постели и размышляя о своем новом положении, я пожалел, что накануне не расспросил о мистере Ваддингтоне, поскольку по-прежнему очень хотел с ним познакомиться; я уже строил всяческие планы о том, как бы мне добиться с ним встречи, когда в дверь постучала хозяйка. Она передала, что мистер Ваддингтон, джентльмен, занимавший комнату этажом выше, кланяется и просит меня составить ему компанию за завтраком, который будет готов через полчаса. Это было чрезвычайно приятное приглашение, я с радостью принял его без лишних церемоний, с какими оно было сделано.

Одевшись, я поднялся в его комнату, которая располагалась прямо над моей: я жил на втором этаже [первом по английской счетной системе], а он на третьем [втором]. Начитавшись о нем множество газетных статей, я уже мысленно нарисовал себе образ мистера Ваддингтона; но вместо высокого, плотного и атлетически сложенного человека передо мной предстал невысокий худощавый джентльмен с манерами и осанкой иностранца. Тем не менее он встретил меня весьма учтиво, и после того, как мы обменялись рукопожатиями, мы от души посмеялись над нашими обвинителями и тем нелепым положением, в коем оказались. С той самой минуты между нами исчезли всякие следы сдержанности, и еще до окончания завтрака мы договорились столоваться вместе на протяжении всех шести недель, остававшихся мне до освобождения (ему же был вынесен приговор на шесть месяцев). Решили, что моя комната послужит столовой, а его — гостиной; кто бы ни заходил к нам, расходы за первый день брал на себя он, за следующий — я, и так далее по очереди. Еду нам доставляли из кофейной комнаты стараниями мистера Дейви, а по утрам за завтраком мы рассчитывались за предыдущий день. Ни разу не отступив от этого порядка, мы провели эти шесть недель в глубочайшем согласии и прекрасном расположении духа, не имея за всё время совместного проживания ни малейших разногласий.

Я быстро обнаружил, что мой новый знакомый — завзятый политик, убежденный оппозиционер или даже демократ; на подобных людей меня до сих пор учили смотреть если не с дурным, то по меньшей мере с подозрительным прищуром. Сам я слыл убежденным роялистом; однако не прошло и суток нашего общения, как он объявил меня истовым демократом, к моему собственному удивлению. Я нашел в нем веселого собеседника, который, какого бы мнения ни придерживался о его политических взглядах и осведомленности, обладал несомненным и обширным багажом коммерческих знаний. Многие из его суждений на политические темы были для меня внове; а его аргументы, сколь бы изобретательны они ни казались, не всегда были способны убедить человека. Впрочем, его беседы позволили мне заглянуть в такие материи, исследовать или услышать обсуждение которых мне прежде никогда не доводилось.

На второй день меня впервые представили барристеру Генри Клиффорду, одному из адвокатов мистера Ваддингтона, который пришел пообедать с нами. Он мне чрезвычайно понравился, и хотя он отстаивал те же принципы, что и его подзащитный, делал он это столь искусно и на столь понятном языке, что каждое слово, каждое предложение несло в себе убедительность. Он рассуждал о разумной свободе, о свободе как о естественном праве человека, как о законе Божьем и природы. Он излагал суть ясно и четко, без налета софистики; и, насколько я мог судить по его речам, любовь к этой самой свободе уже была заложена в моей природе: я от рождения был восторженным поклонником свободы и непримиримым врагом тирании и угнетения, в чем и признался ему, одновременно отмежевываясь от принципов, именуемых якобинскими, и заявляя о своей преданности трону и отечеству.

С величайшим добродушием мистер Клиффорд посмеялся над моим заблуждением; «однако, — сказал он, — мой достойный молодой друг, а я горжусь тем, что могу назвать вас так, я вижу, что в действительности вы впитали в себя самые лучшие, самые благородные принципы; зерна истинного патриотизма уже поселялись в вашем сердце, требуется лишь немного времени, чтобы взрастить их до зрелости, и я ни капли не сомневаюсь, что вскоре они принесут добрые и полезные плоды. Я верю, что вы искренний сторонник порядка, преданный друг своего короля и отечества; и если бы я думал иначе, наша дружба, уверяю вас, продлилась бы недолго, но раз это так, я надеюсь, что наше товарищество прервется лишь с окончанием наших жизней». Позволю себе заметить, что это пожелание исполнилось буквально: впоследствии я до самой его кончины поддерживал с ним самые дружеские и близкие отношения.

Наша беседа приняла более общий характер. Мистер Ваддингтон с большим вниманием слушал то, как его друг Клиффорд — просто и без обиняков, как он выразился, — посвящал молодого провинциала в науку политики; казалось, он был весьма рад тому, что «наживка пришлась по вкусу». Клиффорд поправил его выражение, добавив, что молодому провинциалу, как он изволил меня называть, требуется лишь немного практического знакомства с коррупцией, чтобы стряхнуть с себя все природные предрассудки и стать столь же верным и искренним защитником свободы, как любой из них.

К тому времени наш друг Клиффорд, выпивавший тогда по две бутылки, уже хватил лишнего и потерял способность изъясняться вразумительно, а я воспротивился предложению мистера Ваддингтона откупорить еще одну бутылку, поскольку меня глубоко поразило зрелище того, как один из умнейших и поистине талантливейших людей страны под воздействием вина превращается в простого идиота. Мистер Ваддингтон, отличавшийся от природы умеренностью, согласился со мной, и поскольку ранее мы уже пригласили Клифформа обедать с нами дважды в неделю, теперь мы приняли твердое решение впредь не лишаться столь поучительного и приятного общества подобным образом. Чтобы достичь нашей цели, мы сговорились ограничить количество вина, выпиваемого за нашим столом, и условились, что как только эта норма будет исчерпана, гостям неизменно станут подавать кофе или чай.

Прощаясь с нами, наш друг и гость буквально спотыкался на каждой ступеньке, сбегая вниз, и я не преминул отметить, какое это несчастье для столь блестящего ума — топить свой разум и омрачать рассудок вином. Хотя в течение нескольких лет, по крайней мере после женитьбы, я вращался в кругу, где было принято прикладываться к бокалу, я редко предавался излишествам и никогда не доводил себя до опьянения. Этот печальный пример мистера Клифформа произвел на меня сильнейшее впечатление. Видеть, как человек выдающегося таланта и глубочайшей эрудиции настолько забывается, что превращается в жалкое, презренное, слабоумное и поистине животное существо, — зрелище это оставило глубокий и неизгладимый след в моей душе, и я начал думать, что моя собственная привычка вольно позволять себе лишний бокал после обеда есть проявление великой слабости и глупости, которая при отсутствии должного контроля легко может выродиться в тягчайший порок.

В этих мыслях мой друг Ваддингтон полностью со мной согласился и охотно поддержал решение впредь не допускать ничего подобного за нашим столом, пока мы остаемся вместе. Нам удавалось соблюдать это правило, хотя задача предстояла не из легких, особенно когда с нами обедали мистер Клиффорд и преподобный доктор Габриэль — а происходило это исправно дважды в неделю. В особенности же нам приходилось держать в строгих рамках преподобного доктора: когда он опрокидывал лишнего, этот почтенный старец и церковный сановник с превеликим трудом удерживался от скабрезных разговоров, которые одинаково претили и мне, и моему другу. Доктор был умом и ученым мужем, но поскольку миссис Ваддингтон со своими домочадцами, а также другие любезные дамы из числа ее и моих знакомых часто навещали нас, его язык не подлежал никакому снисхождению, и в одно прекрасное утро я взял на себя труд сделать доктору выговор по этому поводу. Он с легкостью признал свою ошибку, но списал всё на глупую привычку, приобретенную в годы учебы в колледже, от которой он так и не смог полностью избавиться впоследствии. В то же время он оправдывался тем, что никогда не теряет самообладания до такой степени, чтобы опозорить свой сан, если только не перепьет вина — что, к слову, происходило всякий раз, когда ему удавалось до него добраться. Я объявил доктору о нашем решении ограничить его одной бутылкой и о том, что его визиты продолжатся лишь на этом условии. Он с готовностью согласился, и впредь в те два дня недели, когда его приглашали на обед, мы находили его весьма эрудированным и занимательным собеседником. Доктор стеснен в средствах и проживал в пределах долговой тюрьмы. Именно он построил восьмиугольную часовню в Бате, владельцем которой являлся и где проповедовал долгие годы. Он был человеком образованным и, оставаясь трезвым, совершенным джентльменом; однако стоило ему хоть капельку захмелеть, как даже перед нами, сравнительно малознакомыми людьми, он обнаруживал в себе закоренелого вольнодумца. Многие из моих читателей вспомнят литературную полемику, разгоревшуюся между ним и, если не ошибаюсь, доктором Гардинером из Бата. Политических его взглядов я не припомню, но, кажется, он был вигом. Одно мне помнится совершенно отчетливо: прежде чем рассказать какую-нибудь сальную историю или анекдот, он неизменно предварительно чихал. В целом он являлся одной из самых необычных фигур среди тех многочисленных незаурядных персонажей, с которыми я свел знакомство во время моего первого шестинедельного пребывания в тюрьме Кингс-Бенч в 1800 и 1801 годах.

То было тяжелое для бедняков время; мы с мистер Ваддингтоном еженедельно жертвовали по тонне картофеля бедным заключенным в Кингс-Бенч. За всё время моего пребывания там мы не только неизменно помогали каждому просителю — а их было немало, — но и тайком разыскивали нуждающихся внутри тюремных стен; и где бы нам ни встречался несчастный, мы изо всех сил старались облегчить его страдания. Некоторых мы находили почти раздетыми, без одежды и даже постели; другие изнывали в тайной, безмолвной нужде, стыдясь выставить напоказ свое бедственное положение. Им мы помогали неустанно. Маршал также содействовал нам в этих делах милосердия и предпринимал всё, что подсказывали человечность и доброта, дабы улучшить участь несчастных узников, находившихся под его стражей.

Поскольку наступила пора, когда те, кто трудится ради нас, закономерно ожидают каких-то доказательств нашей дружбы и признательности, дабы в полной мере предаться долгожданному веселью, я передал распоряжение миссис Хант выдать каждому из моих слуг мое традиционное рождественское подношение. Оно состояло из хорошего куска говядины, картофеля и хвороста для его приготовления, причем объем даров соразмерялся с величиной семьи. Этому доброму обычаю я научился у отца и неукоснительно следовал ему из года в год; однако вершилось это, как я надеюсь, с подобающим чувством и без всякого хвастовства. В отличие от многих, я никогда не выставлял свои скромные благодеяния напоказ на страницах газет. Осмелюсь утверждать, что за время нашего пребывания в Кингс-Бенч мы с мистер Ваддингтоном раздали втайне больше средств по отношению к нашим доходам, чем кто-либо из публично прославляемых благотворителей города Лондона, чье человеколюбие превозносили до небес. Каждое Рождество каждый работник, трудившийся у меня в течение года, получал в подарок столько говядины, чтобы хватило на неделю; об этом никогда не писали в газетах, хотя те неустанно пестрели напыщенными отчетами о щедрости, благожелательности и милосердии моих более зажиточных соседей, которые не жертвовали и половины — нет, которые не отдавали и двадцатой доли того, что давал я, соразмеряя дары со своими средствами.

Один подобный случай, приключившийся не далее как в ста милях от здешних мест и описанный мне одним фермером, заставил меня от души посмеяться. Не так давно во всех провинциальных и лондонских газетах прошла заметка, разлетевшаяся повсюду, о том, что некий почтенный и преподобный мировой судья в здешних краях с величайшей щедростью пожаловал своим прихожанам целого быка; а некоторые из особо щедрых благодетелей добавили к этому дару еще восемь или десять овец. Как-то раз я с заслуженной похвалой отзывался об этом поступке перед зашедшим ко мне в гости местным фермером, на что тот разразился громким хохотом и воскликнул: «Ах, старая корова!» Дело обстояло так (как он мне и поведал): у достопочтенного магистрата водилась старая нормандская корова, которая уже вышла из возраста плодородия и потому перестала давать молоко; а поскольку любому деревенскому фермеру прекрасно известно, что сам дьявол не смог бы откормить такую старуху до мясной кондиции, добрый пастор поступил весьма разумно, раздав ее мясо прихожанам. И хвалы этому великому дару расточались едва ли не в каждой газете королевства!

Я не называю имен и ни в коей мере не привожу этот случай с целью насмешки или издевки. В этом не было ничего предосудительного — скорее наоборот; разумеется, старая корова обеспечила не одну сытную трапезу и не один котел доброго наваристого супа тем, между кем ее разделили, и они, без сомнения, были искренне признательны достопочтенному судье за этот дар. Я упоминаю об этом лишь затем, чтобы показать: «не всё то золото, что блестит», и проиллюстрировать, как раздувается подобное происшествие, стоит лишь запустить маховик. Я знаю, у многих заведено жертвовать малость в эту пору года, после чего они отправляют кого-нибудь из подручных — а нередко и сами шлют — весточку в уездную газетенку. Новость летит дальше, и имя человека громко гремит на всю страну как образец величайшего благочестия или щедрости, хотя нередко случается так, что перед их взором круглый год маячит пропасть нищеты, нужды и лишений, а они и пальцем о палец не ударят, чтобы оказать помощь. Меж тем тайная благотворительность принесла бы им в десять раз больше душевного тепла и подлинного удовлетворения, чем они способны извлечь из своего показушного ежегодного газетного фарса. Я раздавал вчетверо больше стоимости этой злосчастной коровы каждое Рождество на протяжении десяти-пятнадцати лет кряду, не пожелав и не добившись того, чтобы мое имя хоть раз появилось на страницах публичной газеты как пример милосердия и щедрости к бедным. И тем не менее двадцать лет назад, еще до того, как я прославился как реформатор — например, когда я сидел в Кингс-Бенч, — одна фунтовая банкнота, составлявшая лишь пятую часть того, что мы с мистер Ваддингтоном жертвовали тайком, не считая тонны картофеля, заставила бы мое имя красоваться напыщенной фигурой во всех столичных и провинциальных вестниках. Могу без хвастовства заявить: едва ли за всю мою жизнь проходил хоть месяц, в течение которого я не пожертвовал бы на облегчение участи страждущих собратьев суммы большей, чем стоила упомятая старая корова. И при этом общественности отлично известно, как мое имя полоскали в каждой газете Англии, Ирландии и Шотландии, а в последние годы — едва ли не в каждой газете Европы, выставляя злейшим врагом бедняков, их обманщиком, совратителем и грабителем! Продажная пресса в политических целях рисовала меня неким свирепым монстром, алчущим упиться кровью моих соотечественников! Кое-кто спросит: с какой стати вся публичная пресса принялась изображать вас чудовищем подобного толка? Ответ прост. По той очевидной причине, что все принадлежащие к публичной и либеральной прессе служат агентами или марионетками одной из двух великих политических фракций, именуемых вигами и тори; потому что на протяжении всей своей политической жизни я честно противился казнокрадству, грабежам и махинациям торговцев гнилыми местечками из обеих этих группировок, обирающих народ и заработки бедняков; потому что я никогда никоим образом не примыкал и не примкнул бы ни к одной из этих партий; потому что я честно, мужественно и открыто выступал за политические права моих обездоленных соотечественников и ни на секунду в своей жизни не поступался этими правами ради обеспечения или продвижения собственной выгоды.

Повторю еще раз: я завел речь о старой корове вовсе не из каких-то неприязненных побуждений. Сам по себе этот шаг был заслуживающим похвалы и милосердным. Я и сам неоднократно поступал подобным образом: откармливал старую корову и раздавал мясо беднякам, и для них это составляло от десяти до пятнадцати фунтов ценности — отличнейшее мясо, часть которого я разделял и со своей семьей, хотя мяснику его почти невозможно было сбыть за сколько-нибудь значимую цену. И если сии строки попадутся на глаза достопочтенному судье, он поймет их правильно, а не как шпильку в свой адрес, пусть даже данный судья и числится среди тех, кто подписал гнусное распоряжение о запрете моим знакомым дамам навещать меня. Хочется надеяться, что он подписал его вопреки собственному суждению, и я убежден, судя по прежнему личному доброму отношению ко мне, что делал он это крайне неохотно. Кто-то заявит, будто мой рассказ о собственных делах есть эгоистичное отступление, что я сам себя превозношу, а подобное поведение не доказывает истинного милосердия; однако пусть они вспомнят, что я вынужден пойти на это отступление, дабы восстановить справедливость в отношении моей оклеветанной репутации. Пусть они вспомнят, что я пишу собственную историю, и раз уж вся пресса Европы усердно и злонамеренно трудилась над тем, чтобы настроить общественность против меня, я обязан перед самим собой, перед моими детьми и семьей, перед мириадами соотечественников, оказавших мне доверие — я обязан доказать им вне всяких сомнений, что мои обвинители — лжецы, что мое поведение заслуживает совсем иных оценок; а выполнить этот долг я могу лишь через откровенный и смелый рассказ о фактах, говорящих в мою пользу. Напомню, речь идет о фактах, которые могут быть подтверждены или опровергнуты тысячами живых свидетелей. Я не делаю утверждений, морально или физически неспособных выдержать опровержение; я взываю к свидетельствам, кои существуют и поныне, и ежели мои недруги смогут изобличить меня хоть в одном отступлении от правды ради собственной защиты, я с готовностью соглашусь и впредь внимать их клевете в молчании.

Однако пора вновь вернуться к событиям в Кингс-Бенч. Каждый день я проводил там в обществе людей, которые не просто вращались в суетной круговерти столицы, но многие из коих, как выяснилось, были связаны с правительством; многие принимали непосредственное участие в грязных махинациях, мошенничествах, клятвопреступлениях и подкупе на выборах. Самая реальность подобных мерзостей, в возможность которых мне трудно было поверить, открылась мне со всей очевидностью благодаря тем, кто воочию наблюдал их и сам участвовал в грабеже. Обстоятельства свели меня с весьма пестрой публикой, и здесь я повстречал людей всех религиозных вероисповеданий и всех политических толков.

Год 1800 выдался на редкость хлопотным, а цены на продовольствие достигли пика, вследствие чего как в Лондоне, так и по всей стране прокатилась волна беспорядков. Парламентским ответом на это бедствие стал закон, принятый 12 февраля и запрещавший продажу хлеба ранее чем через сутки после его выпечки.

Ближе к концу 1799 года Бонапарт стал первым консулом Франции и незамедлительно направил личное письмо королю Англии с предложением начать мирные переговоры. Британские министры, однако, обошлись с этим предложением с презрением, а законодательные органы поддержали их поведение. О, роковая политика! Прими они это предложение, можно было бы сберечь миллионы жизней — целые океаны крови и сотни миллионов фунтов стерлингов были бы сэкономлены нацией. Мистер Фокс и мистер Уитбред выступили против адреса в Палате общин, но он был принят 265 голосами против 64. Бурные дебаты и жесткое разделение голосов сопровождали обсуждение Унии в ирландской Палате общин, когда лорд Каслри начал играть заметную роль благодаря своим интригам; британское золото одержало верх над ирландским патриотизмом, и большинство высказалось за унию. Мистер Уэйтмен в ту пору впервые заявил о себе на политической сцене Лондона, и предложенная им резолюция в пользу мира была единогласно одобрена на общегородском собрании (Common Hall). Палата общин по предложению мистера Тирни разделилась на 44 голоса за мир и 143 за войну; это случилось двадцать шестого февраля, а одиннадцатого мая во время смотра в Гайд-парке пушечный выстрел ранил молодого джентльмена, стоявшего неподалеку от короля, для которого он, вне всякого сомнения, и предназначался. В тот же вечер Его Величество пожаловал в театр Друри-Лейн, где некий мужчина по фамилии Хэтфилд, встав на одну из скамей в партере, выстрелил в него из пистолета; однако его признали душевнобольным и соответственно подвергли заключению.